Земля признаёт ошибки

— Поэтому хозяин участка повторит вслух обе.

Яра ждала, что ученик сошлётся на порядок и уйдёт за старшим. Бран лишь достал чернильницу.

— С какого места начнём?

Даган развернул вчерашний список. Он разделил склон на восемь рядов и отметил тридцать семь межевых колов. Красная связка тянулась не по прямым границам, а от одного исправленного места к другому. Иногда нить пересекала чужой двор, обходила сухой участок и цеплялась за новую стену или желоб.

— С верхней лесной террасы, — сказал Даган. — Если пойдём снизу, каждый будет рассказывать, что его стену испортила вода соседа. Наверху вода ещё ничья.

— Вода всегда чья-нибудь, когда доходит до дома, — заметил Терен.

— Вот и проверим, когда она успевает получить хозяина.

Остром появился, когда они уже поднимались к тропе. Перевязанную ладонь он держал у груди. Второй рукой нёс медный молоток, каким межевики слушали камень.

— Бран, — позвал он. — Книга остаётся в доме цеха.

Ученик остановился.

— Это свидетельский обход.

— Это самовольная перепись владений после незавершённого разбора.

— Мы не меняем владения, — сказала Яра. — Ищем работы, которыми питаются ваши колья.

— Значит, осматриваете цеховые связки. Без мастера это опасно.

— Пойдёмте мастером, — предложил Даган. — Только дощечки останутся хозяевам.

Остром посмотрел на них. После вчерашнего он мог запретить Брану участвовать, закрыть книгу и объявить всякую проверку нарушением. Но тогда деревня пошла бы без него. Яра видела, как он это понял.

— Я веду осмотр, — сказал он. — Если найдём повреждённую связку, никто не трогает её без моего приказа.

— Если найдём человека под камнями, приказа ждать не будем, — ответил Терен.

Остром прошёл мимо.

Первая терраса лежала выше последних домов. Когда-то там росли орешники, теперь остались низкие пни и полоса молодой травы. Земля осела вокруг корней, будто лес выдрали из склона вместе с пальцами.

Участок принадлежал семье Вежей. Старый Марек Веж встретил их у навеса для коз. Его сын погиб на перевале, невестка жила с детьми в городе, и террасу он обрабатывал один. Услышав про дощечки, Марек рассердился.

— Опять хотите записать, что я лес свёл? Мне за это уже дважды межу отодвигали.

— Ты свёл? — спросила Яра.

— Мой отец. Ему велели после оползня расчистить место под общий овёс.

— Кто велел?

— Староста.

Сая тогда была девочкой. В синей тетради распоряжение не упоминалось. В цеховой книге стояло: «Вежи признали чрезмерную рубку, передали верхнюю полосу под надзор». Ни имени того, кто рубил, ни года, ни обещанного общего овса.

— Что сделали после признания? — спросил Бран.

Марек ткнул посохом в край террасы.

— Посадили девять орешников. Семь принялись. Потом цех приказал убрать их от межевого вида. Корни заслоняли колья.

Остром нахмурился.

— Молодые деревья нельзя сажать на водосборе без расчёта.

— А голую землю можно? — спросил Даган.

Они нашли остатки посадки: два живых орешника стояли в стороне от красной нити, пять ям заросли мхом, ещё у двух колов торчали обрубленные корни. Даган вылил на землю кружку воды. На голом месте вода понесла пыль вниз. Под орешником она исчезла в траве.

Яра присела возле межевого кола. В его основании белела тонкая известковая жила. Она шла к обрубленному корню, обвивала его и возвращалась в красную нить.

— Сила не от рубки, — сказала она. — От попытки посадить заново.

Остром ударил медным молотком по колу. Камень отозвался высоким звоном.

— Связка удерживает край террасы.

— Чем? — Даган указал на осыпь. — Камень цел, а почва уходит.

— Без неё ушла бы быстрее.

— Это можно говорить до конца мира.

Бран перелистал старые записи. На следующей странице нашёл распоряжение убрать «самовольную древесную поросль, затемняющую межевые знаки». Под ним стояла печать прежнего старшего и молодой знак Острома — ещё не старшего, а проверяющего мастера.

— Вы видели посадку, — сказал он.

— Видел, — ответил Остром. — Корни могли вывернуть кладку.

— Почему не предложили другое место?

— Потому что решение уже принял старший.

Красная нить у его сапога едва заметно посветлела.

Марек отступил.

— Опять началось.

— Не бойтесь, — сказала Яра. — Это ещё не исправление.

— Знаю. Она светится, когда человек только рот открыл, а платить потом мне.

Яра взяла дощечку. На первой стороне написала: «Терраса Вежей, верхняя». На второй уместились короткие строки: лес вырублен отцом Марека по устному распоряжению ради общего посева; Марек с семьёй посадил девять орешников; семь прижились; по приказу цеха пять вырублены, два остались; голая почва продолжает уходить; нужно выбрать безопасные места и восстановить корни.

— Чья ошибка? — спросил Марек.

— Здесь несколько, — ответила Яра. — Твой отец вырубил, но, возможно, выполнял общий приказ. Деревня не вернула лес. Цех уничтожил часть новой посадки. Пока не узнаем больше, ни одна из них не становится твоей целиком.

— А земля?

— Твоя запись о владении от этого не исчезла.

Бран прочёл вслух то же самое из книги. Там не было слов о передаче земли. Марек повторил обе записи и забрал дощечку.

Кол не засветился. Зато один из оставшихся орешников дрогнул без ветра, и с листьев посыпались капли ночной воды.

— Он услышал? — спросил Бран.

— Мы ничего не исправили, — сказала Яра. — Просто перестали кормить камень чужой работой.

На второй террасе стояла длинная подпорная стена. Её сложили из тёмного сланца, а середину недавно переложили светлым камнем. Красная нить входила в новый раствор тремя тонкими усами.

Хозяйка, вдова Тая Орш, сперва не пустила их за ворота.

— В прошлом месяце я уже призналась, — сказала она. — Больше нечего.

— В чём? — спросил Терен.

— В том, что пустила воду мимо желоба и размыла стену.

Она произнесла заученные слова быстро, не глядя ни на кого. Нить в растворе вспыхнула. Свет побежал к межевому колу.

Остром поднял здоровую ладонь.

— Не повторяйте признание у связки.

— Теперь говорите, — сказала Яра Тае, — кому вода причинила вред.

— Мне. Чей же это огород?

Даган обошёл стену и спустился к нижней террасе. Там под серой осыпью торчал угол деревянного корыта. Хозяин нижнего участка, гончар Велим, вышел из мастерской и молча показал треснувшую печь. Одна сторона фундамента просела. Тая отвела глаза.

— Печь треснула той же ночью? — спросил Бран.

— Через два дня, — ответил Велим. — Она говорила, что моя глина сама поплыла.

— Ты строил слишком близко к стене, — сказала Тая.

— Потому что границу три года назад сдвинули к мастерской.

В книге обнаружилось признание Таи и запись: «Исправлено укреплением стены». Ни слова о воде, ушедшей к гончару, и о печи. За работу заплатила Тая, кладку делали Ниса с Даганом. Сразу после этого межа отступила на локоть от сада Таи и настолько же вошла в участок Велима: цех объяснил сдвиг выравниванием безопасной полосы.

— Вы укрепили место, откуда начался вред, — сказал Терен. — Но не то место, куда он пришёл.

— Я не могу купить ему новую печь, — огрызнулась Тая. — У меня после ремонта ничего не осталось.

— Я просил не новую, — ответил Велим. — Просил помочь поднять старую. Ты не пришла.

— Потому что на следующий день сломала руку.

— А через месяц?

Тая прижала повреждённую руку к переднику. Пальцы срослись плохо и не сгибались до конца. Яра знала: первое время женщина действительно не могла носить камень. Потом просить помощи стало стыдно, а признание на бумаге позволило считать дело закрытым.

— Что нужно печи сейчас? — спросила Яра.

Велим провёл ладонью по трещине.

— Разобрать угол, подсыпать основание, переложить. Два человека на три дня. Камень у меня есть.

— Если Даган даст работника, я буду подавать раствор, — сказала Тая.

— С такой рукой?

— Левой.

Она сказала это сердито, как вызов. Свет в стене стал ярче, и один ус нити натянулся к колу.

— Пока не начинайте, — предупредила Яра. — Сначала отвяжем вашу работу от цехового камня. Иначе вы поднимете печь, а сила опять уйдёт в межу.

— Тогда когда?

Остром осмотрел известковые усы.

— Их можно закрыть глиняными втулками. Временно. Если стена ослабеет, снимем.

— Вы поможете? — удивился Бран.

— Я не собираюсь ждать, пока самовольный разрыв обрушит две террасы.

Он попросил у Яры глины, у Дагана — тонкое зубило. Работал одной рукой, медленно. Бран держал светильную пластинку, хотя солнце уже стояло высоко. Остром очистил три канавки, обернул каждый ус сырой глиной и вставил между связкой и новым раствором плоские каменные чешуйки.

Красный свет остался в коле, но стена потемнела, будто отпустила задержанное дыхание.

— Теперь, — сказал Остром, — если кладка начнёт звенеть, зовите меня.

— А если не начнёт? — спросила Тая.

— Поднимайте печь.

Яра записала на дощечке: вода Таи размыла основание печи Велима; стена Таи восстановлена, вред Велиму не возмещён; граница сдвинута после неполного исправления; Тая обязуется три дня работать левой рукой, Велим принимает помощь; вопрос о границе остаётся открытым.

— Не «обязуется», — сказал Велим. — Напишите «предложила». Если завтра рука распухнет, её обещание опять станет долгом, который камень присвоит.

Яра стёрла слово песком.

Тая впервые посмотрела на соседа.

— Если распухнет, найду человека вместо себя.

— Тогда запишем после того, как найдёшь.

На третьей террасе они увидели, как одна ошибка переходит через три поколения и всё равно остаётся чьей-то конкретной работой.

Там росли сливы семьи Гов. Между деревьями шёл старый водный жёлоб, наполовину забитый черепками. Вода сворачивала на тропу, зимой замерзала и сбрасывала людей к нижней стене. В цеховой книге значилось: «Говы признали засорение общего хода; восточная полоса передана для очистки». Полоса уже двадцать два года считалась цеховой. Желоб оставался забит.

Мира Гов, молодая мать с ребёнком за спиной, ничего о признании не знала.

— Мой дед умер до моего рождения. Отец погиб в каменоломне. Я не стану признаваться за них.

— И не должна, — сказала Яра.

— Но чистить всё равно тебе, — заметил Даган. — Вода идёт через твой сад.

— Почему мне? Цех забрал полосу для очистки.

В этом и заключалась ловушка. Семья потеряла право работать на переданной земле, а цех не очистил жёлоб, потому что ждал полного исправления склона. Каждый новый хозяин видел чужую полосу и считал чужой воду. Зимой падали все.

Терен вытащил из желоба первый черепок. На нём сохранилась синяя глазурь.

— Это не мусор Говов, — сказал он. — Такие горшки делала старая мастерская у площади.

Велим, пошедший с ними после второй террасы, узнал знак своего деда. После большого оползня разбитую посуду возили наверх укреплять размокшие тропы. Черепками засыпали жёлоб намеренно.

— Значит, мой дед виноват? — спросил он.

— Он мог выполнять приказ, как отец Марека, — ответил Бран.

— И снова никто не записал приказ.

Они очистили два локтя, чтобы понять устройство хода. Под черепками лежали ветки, поверх — спёкшаяся глина. Это была не случайная куча, а временная плотина. Вода должна была уйти по тропе, пока нижние террасы чинили после оползня. Нижние террасы давно стояли. Плотину не убрали.

Остром нашёл в книге отметку о ежегодной плате за надзор. Говы отдавали цеху две корзины слив. Последние семь лет Мира платила сама.

— За что надзирали? — спросила она.

— За безопасностью водного хода, — прочёл Бран.

Мира сняла ребёнка со спины и передала матери, вышедшей из дома.

— Тогда сегодня вы чистите со мной.

Остром закрыл книгу.

— Без расчёта выпускать воду нельзя. Ниже треснувшая печь и свежая стена.

— Вот и рассчитайте, — сказала Мира. — За двадцать две корзины слив.

— Двадцать две пары, — поправила её мать. — По две каждый год.

Остром посмотрел на склон. Яра ожидала отказа. Но он снял серый кафтан, сложил его на камень и попросил Дагана принести мерную чашу.

Они не стали разбирать плотину целиком. Вычистили узкую щель, пустили одну чашу воды и засекли, где она выйдет. Вода прошла под сливами, показалась возле стены Таи и исчезла в трещине выше гончарной мастерской.

— Если открыть ход, он добавит воду к печи, — сказал Терен.

— Пока не восстановим отвод ниже, — согласился Даган.

— Значит, Говы опять будут ждать? — спросила Мира.

— Нет, — ответила Яра. — Теперь первой работой становится нижний отвод, потому что он мешает закончить верхний. Не вся деревня и не весь склон. Вот эта трещина, эта канава и этот жёлоб.

Она разложила три дощечки на камне. Работы впервые сложились не в общую вину, а в порядок: укрепить основание печи, вывести воду мимо мастерской, затем открыть плотину в саду Говов и вернуть семье полосу, взятую для уже выполненной очистки. Если при открытии обнаружится новый вред, его запишут отдельно.

— Вернуть полосу может только разбор, — сказал Остром.

— Тогда у разбора теперь есть условие, которое можно выполнить, — ответила Яра. — Не «когда весь склон станет безопасным», а когда вода пойдёт по этому ходу и не разрушит эту печь.

Бран переписал порядок в книгу. Остром не остановил его.

К полудню за обходом шло уже полдеревни. Люди приносили свои записи и спорили, какая работа была первой. Яра перестала выслушивать рассказы на ходу. У каждого участка она задавала одни и те же вопросы.

Что произошло?

Кому стало хуже?

Кто сделал это сам, а кто исполнял чужое решение?

Что уже исправили?

Что осталось сделать и кто имеет право принять эту работу?

Иногда ответ занимал минуту. Иногда люди кричали так, что приходилось расходиться на разные края террасы. На участке мельника выяснилось, что он углубил канаву и лишил соседский колодец воды, зато спас общую тропу от размыва. Нельзя было просто засыпать канаву. Нужно было отвести часть потока обратно к колодцу.

У пастушьего двора семья признала, что козы объели молодой склон. Цех забрал полосу под восстановление и посадил колючий куст, который не держал землю, зато не пускал животных. Настоящее исправление начали дети пастухов: таскали дёрн из низины и приживляли его между камнями. Красная нить питалась их работой, хотя признание принадлежало отцу.

У Ровы межевой кол отнимал силу у новой изгороди, поставленной после того, как её коза испортила сад соседки. Сад был возмещён саженцами. Соседка считала долг закрытым. Цеховая запись всё ещё называла полосу спорной.

— Кто должен принять исправление? — спросил Бран.

— Я, — сказала соседка. — Мои яблони съели.

— Принимаете?

— Три года как. Новые уже выше забора.

Остром собственноручно поставил на полях книги знак завершения. Нить у изгороди потускнела. Рова схватилась за столб, потому что тот качнулся: сила, уходившая в межу, вернулась в дерево слишком резко. Даган закрепил его верёвкой.

— Даже правильное возвращение может сломать то, что долго держали чужим, — сказал Остром.

— Значит, возвращать надо руками, — ответила Яра. — Не одной печатью.

Остром ничего не сказал. Он помог Дагану поставить подпорку.

На пятой террасе их догнала Ниса. Плащ был перекинут через плечо, волосы растрепал ветер. Яра посмотрела на её лицо и не смогла понять, плакала ли она или просто быстро шла.

— Я согласилась, — сказала Ниса.

У Яры внутри стало пусто, как в вынутом корне.

— Когда уходишь?

— Через одиннадцать дней. Они дадут мне три дня на передачу работ Дагану, остальные нужны на сборы и дорогу до перевала.

— Хорошо.

Это слово прозвучало неправдой. Ниса услышала.

— Тебе не хорошо.

— Мне плохо. Но ты спросила не разрешения.

— Я вообще не спрашивала.

— Тогда мне плохо, и это не меняет твоего ответа.

Красная нить, проходившая вдоль стены, осталась тёмной. Ниса выдохнула.

— Покажите, что нашли.

Даган отдал ей дощечки. Она быстро поняла порядок работ у сливового сада, поправила размер нижнего отвода и нарисовала на обороте схему. Потом они дошли до старой лестницы между пятой и шестой террасами.

Три ступени там просели. В книге цеха лестница числилась исправленной восемь лет назад после признания каменщика Дагана: он положил слишком узкие плиты, одна перевернулась под ногой женщины. Даган заменил ступени за свой счёт. Красная нить всё равно уходила из лестницы к колу.

— Кто пострадал? — спросила Ниса.

— Моя мать, — ответил Бран.

Все посмотрели на него.

— Она сломала бедро. После этого ходила с палкой. Даган принёс деньги и три месяца рубил нам дрова. Мать приняла его работу.

— Почему в книге нет? — спросил Даган.

Бран провёл пальцем по странице.

— Есть признание. Есть замена ступеней. Возмещения нет.

— Ты тогда уже учился в цехе.

— Первый год.

— И не вписал?

Бран побледнел.

— Я принёс старшему слова матери. Он сказал, что семейное свидетельство ненадёжно, и велел найти двух посторонних. Я не нашёл. Потом мать умерла.

Нить в лестнице вспыхнула.

— Не подходите, — сказал Остром.

Но свет не рванулся к колу. Он собрался вокруг ног Брана и Дагана, застрял в растворе между ступенями.

— Что теперь? — спросил Даган. — Мне ждать, пока покойная подтвердит?

Бран закрыл глаза.

— Нет. Моя ошибка была не в том, что я не нашёл свидетелей. Я решил, что приказ старшего важнее слов человека, которому причинили вред. Мать приняла твою помощь. Я это слышал и не настоял на записи.

Он опустился на колено, вынул нож и начал соскабливать с книжной застёжки старый цеховой воск.

— Что ты делаешь? — спросил Остром.

— Исправляю запись. Укажу, что пострадавшая приняла возмещение при мне. И что я скрыл свидетельство, когда согласился назвать его ненадёжным.

— Ты не можешь быть одновременно виновником и единственным свидетелем.

— Даган слышит моё признание. Ниса и Яра тоже. А слова матери подтверждаются тем, что он три месяца рубил нам дрова. Полдеревни видело.

Даган сел на верхнюю ступень.

— Я думал, вы не приняли. Потому лестницу и держат спорной?

— Потому я не довёл запись.

— Тогда сначала допиши. Потом вместе проверим каждую плиту. Если узкие — заменю снова. Не ради цеха.

Бран дописал строку. Даган приложил к ступеням мерную рейку. Две плиты были достаточно широки, третья выступала меньше положенного на два пальца. Не ошибка восьмилетней давности — край откололся прошлой зимой.

Ниса показала, как вынуть одну плиту, не разбирая лестницу. Бран взялся принести камень из цехового запаса: все эти годы семья платила сбор за незавершённый спор. Даган обещал работу. Яра записала не обещания, а имена и день проверки.

Когда они поднялись, раствор под ногами стал тёплым. Свет прошёл не к межевому колу, а вдоль трёх ступеней. Трещины не исчезли, камень не вырос. Просто каждая плита легла плотнее и перестала дрожать.

— Вот что должна была держать сила, — тихо сказал Бран.

Остром ударил молотком по верхней ступени. Звук вышел чистым.

— До замены края лестница остаётся под наблюдением, — сказал он.

— Под наблюдением, — согласился Даган. — Не во владении.

Они дошли до нижних террас перед закатом. Там вода собиралась из всех верхних ходов, и на земле проступала карта чужих решений. Светлая глина означала старые засыпки, чёрный ил — забытые канавы, свежая осыпь — работу этой весны. Красная нить соединяла не самые опасные места, а те, где люди уже что-то исправили.

Яра разложила на плоском камне двадцать девять дощечек. Только на четырёх вред и исправление совпадали полностью. Девять работ были закончены жителями, но не приняты цехом или пострадавшими. Семь исправлений помогли одному месту и навредили другому. В пяти случаях никто уже не знал, кто принял решение. Ещё четыре участка, включая дом Яры, нельзя было чинить по отдельности: выпущенная вода прошла бы через чужие стены.

— Это не одна вина Крайцев, — сказала Ниса.

— И не тридцать семь отдельных бед, — добавил Даган. — Здесь есть порядок.

Он переставил дощечки. Сначала нижние отводы. Потом печь Велима и стена Таи. Затем сливовый жёлоб. После него верхние посадки. Дом Яры оказался почти в конце: прежде чем открыть воду под кухней, требовалось расчистить два нижних хода и укрепить поворот у мастерской.

Яра смотрела на свою дощечку. Утром ей казалось, что весь склон держится на её решении о доме. Теперь стало видно другое. Дом был настоящей опасностью, но не единственной и не первой работой. Его нельзя было использовать как оправдание для захвата всех земель. Нельзя было и прятаться за остальными долгами, чтобы никогда его не разобрать.

— Сколько времени? — спросила она.

Даган прикинул людей и камень.

— Если без цеховых запретов — восемь дней до безопасного открытия верхнего хода. Если найдём гниль под мастерской — больше.

— Артель уходит через одиннадцать, — сказала Ниса. — Я успею помочь с расчётами, но не со всем камнем.

Яра хотела попросить её остаться хотя бы до открытия воды. Слова уже поднялись к горлу. Она прижала пальцы к дощечке и спросила:

— Что ты успеешь передать за три дня?

Ниса села рядом и перечислила: размеры нижнего отвода, устройство глиняных втулок, расчёт поворота, признаки движения стены. Даган слушал и спорил. Они не делали вид, что без Нисы будет так же легко. Они превращали её уход не в вину, а в работу, которую можно передать.

Терен тем временем осматривал ладонь Острома. Под повязкой ожог налился пузырями.

— Нужно вскрыть и промыть, — сказал он.

— После записи.

— Рука не читает цеховых порядков.

— А ваша усиленная жарница?

— Сегодня обойдёмся чистой водой и льняной мазью.

Остром протянул ему руку. Яра заметила, как осторожно Терен снял прилипшую ткань. Вчера они стояли по разные стороны спора. Сегодня лекарь лечил старшего, не требуя сначала правильных слов.

— Что вы напишете в главной книге? — спросила Яра.

Остром посмотрел на разложенные дощечки.

— Что деревня провела осмотр без утверждённой меры безопасности.

Бран замер.

— И что осмотр выявил двадцать девять раздельных дел, — продолжил Остром. — Четыре можно закрыть после проверки. Девять требуют принятия уже выполненной работы. По остальным назначить повторный обход.

— А переданные полосы?

— Не возвращаются одной прогулкой.

— Я и не прошу одной прогулкой. Я прошу записать, за какую работу взяли каждую.

— Если основания нет в книге, его придётся восстанавливать по свидетельствам.

— Значит, восстановим.

Остром помолчал.

— Общую уступку до конца проверки расширять не буду.

— А красную нить?

— Связку нельзя снять целиком перед таянием.

— Она крадёт силу у законченных исправлений.

— Тогда будем отделять их по одному, как стену Таи. Под наблюдением.

Это не было согласием с Ярой. Остром по-прежнему оставлял за цехом последнее слово. Но утром он требовал одну общую вину и одну передачу земли. К вечеру согласился назвать двадцать девять разных дел.

С нижней тропы донёсся треск.

Все обернулись. Один из межевых колов накренился. Красная нить, лишившаяся подпитки изгороди Ровы и лестницы Дагана, провисла между камнями. Земля вокруг кола осталась целой. Ни одна стена не дрогнула.

Остром быстро спустился, проверил молотком основание и выкопал из-под кола ком извести. В нём переплелись тонкие красные жилки.

— Он стоял не на скале, — сказал Бран.

— На чём? — спросила Ниса.

Яра разломила ком. Внутри лежали деревянные щепки с вырезанными именами. Некоторые она узнала: Рова, Даган, Марек Веж. Были и имена умерших.

— На признаниях, — ответила она. — Даже не на исправлениях. На записях о них.

Остром взял одну щепку. На ней было имя его прежнего старшего.

— Эти закладки запрещены, — сказал Бран.

— Сейчас запрещены, — поправил Остром. — После обвала их использовали как временную меру.

— Опять временно, — произнесла Ниса.

Никто не стал вытаскивать остальные щепки. Если кол действительно держался на них, резкий разбор мог натянуть соседние связки. Даган огородил место. Бран записал находку в главную книгу и на отдельную дощечку. Остром приложил свой знак без возражений.

Солнце ушло за хребет. На террасах зажигались окна. Сверху Крайцы выглядели не цельной каменной лестницей, а множеством маленьких участков, где вода, корни и человеческие решения переходили границы. Нельзя было исправить один двор, не посмотрев, куда уйдёт вода. Но это не означало, что вся деревня виновата во всём.

Яра собрала дощечки в четыре связки по порядку работ. Одну отдала Дагану, вторую — Брану для сверки, третью понесла Сае. Четвёртая состояла из записей тех, чья работа уже была принята пострадавшими. Утром их следовало отделить от красной нити руками, а не печатью.