Земля признаёт ошибки

Сая посмотрела на неё.

— Знаю.

— Что исправишь?

— Принесу приложение на разбор. И все письма цеха, которые хранила отдельно от общинной книги.

— Сегодня, — сказала Яра.

— Сегодня.

Только тогда в яме прошла маленькая рябь. Не свет, не чудо — с потолка упала капля. Но все посмотрели вниз.

Бран закрыл свою книгу.

— Если приложение скрывали от первой описи, я должен проверить печати.

— Проверишь при деревне, — сказала Сая. — Больше ничего не унесёте без свидетелей.

— Вы обвиняете цех в подмене.

— Я обвиняю себя в том, что позволила двум разным уступкам стать одной. Цех пусть отвечает за свою половину.

Бран хотел спорить, но снаружи раздался голос Острома:

— Разумное разделение ответственности.

Он стоял за красной нитью, сняв капюшон. Дождь блестел на белой пряди у виска. Никто не слышал, как он поднялся к дому.

— Ты быстро уведомил, — сказала Ниса Брану.

— Я никого не посылал.

Остром переступил нить и вошёл. Взгляд сразу нашёл открытую плиту.

— Значит, ход существует.

— Существует закупоренная пустота, — сказала Яра. — Мы ещё не знаем, куда она вела и ведёт ли воду сейчас.

— Вода в ней стоит.

— Вода стоит и в ведре. Это не делает ведро руслом.

Остром присел, осмотрел яму и старую кладку. Он не торжествовал. От этого Яре стало тревожнее.

— Не открывайте ход, — сказал он.

Даган скрестил руки.

— Вчера вы хотели освободить проход.

— Не изнутри дома и не во время дождя. Если верхняя полость наполнена, вы получите поток под фундаментом.

— Наконец полезный совет, — сказала Рова.

Остром не отреагировал.

— Дом нужно разгрузить. Вынести запасы из кухни и погреба. Погасить печь. Поставить временные подпоры у задней стены.

— И через три дня отдать вам землю? — спросила Яра.

— Через три дня разобрать спор. Земля не станет безопаснее от того, что вы мне не доверяете.

— А цех не станет её владельцем от того, что вы правильно заметили воду.

Впервые в лице Острома мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Верно.

Он попросил у Брана запись осмотра, прочёл и вернул, ничего не исправив. Затем указал на план тётки.

— Здесь должен быть второй лист.

— Откуда знаете?

— Такие планы рисовали до и после работы. На первом — что нашли, на втором — что сделали.

Яра перебрала содержимое коробки. Второго листа не было.

— Может, Лада не рисовала.

— Может. Но крест нанесён другим углём, чем линии. Его поставили после засыпки. Значит, кто-то возвращался к плану.

Ниса поднесла лист к окну. Остром был прав: волнистые линии выцвели до бурого, крест оставался почти чёрным.

— У цеха есть копия? — спросила она.

— В приложении может быть.

— В том самом, которое вы спрятали под голодным годом?

— Я тогда не был старшим.

— Но сейчас пользуетесь.

— Да.

Он не стал защищаться чужой давностью. Это раздражало сильнее оправданий.

Сая ушла за письмами. Даган распределил работу: двое каменщиков принесут стойки и широкие доски, Ниса останется размечать подпоры, Яра вынесет лекарства в сухой навес Ровы. Остром велел Брану обойти верхний склон и проверить, не появились ли свежие выходы воды.

— Я пойду с ним, — сказала Яра.

— Нет, — одновременно ответили Остром и Ниса.

Яра посмотрела на дочь.

— Здесь нужно решить, какие полки снимать первыми, — сказала Ниса. — И Лек должен прийти на осмотр.

— Это мой дом.

— Поэтому ты нужна здесь. Я пойду с Браном.

— Под дождём верхняя тропа скользкая.

— Я хожу по ней на работу.

— Сейчас склон может двигаться.

— Поэтому с нами будет межевик, который обязан это заметить.

Бран не выглядел польщённым.

Яра ощутила, как страх снова поднимается готовыми запретами. На этот раз она успела отделить опасность от привычки. Верхний склон действительно был рискованным. Ниса действительно знала камень лучше неё. Оставалось установить условия, а не отнять решение.

— Возьмите верёвку, — сказала Яра. — Не заходите за свежие трещины. Если земля гудит или из сухого шва идёт мутная вода, возвращайтесь сразу.

— Знаю.

— Тогда иди.

Ниса быстро собрала отвес, плащ и кусок мела. У двери задержалась.

— Городская артель уходит через двенадцать дней.

— Я услышала.

— Мне нужен ответ раньше.

— Тебе нужно принять решение раньше.

Ниса чуть улыбнулась.

— Уже лучше.

Она ушла с Браном. Красная нить пропустила их и снова легла поперёк двери.

Остаток утра Яра выносила собственную жизнь из кухни. Сначала банки с редкими корнями, потом связки семян, весы, медный таз, ступки. Каждая вещь имела своё место, выбранное не вчера: синяя банка стояла у окна с тех пор, как Ниса научилась читать подписи; тяжёлая ступка досталась от тётки; на нижней полке оставалась выщербина от первого ножа Яры.

Рова принимала всё в навесе и записывала углём, чтобы потом никто не спорил, что принадлежит кому.

— Если дом признают опасным, поживёшь у меня, — сказала она.

— С козами?

— Козы аккуратнее некоторых травниц.

— Спасибо.

Слово застряло в горле. Временное жильё цеха было угрозой, место у Ровы — помощью, но оба предложения заставляли представить ночь не в своей постели.

Лек пришёл с матерью после полудня. Ожог выглядел чисто, пальцы сгибались. Жарница, побывавшая возле кола, дала слабый сок, поэтому Яра использовала простую мазь Терена и велела не снимать повязку до утра. Мать мальчика увидела открытую плиту и не стала задавать вопросов. Только оставила на столе половину вчерашней платы.

— Мы договорились о половине, — сказала она.

— Да.

— Это она и есть. Не меньше и не больше.

Точность принесла странное облегчение. Не всякий долг стремился стать вечным.

К вечеру каменщики поставили подпоры. Ниса вернулась мокрая до кожи, с глиной на коленях. Бран нёс за ней два мешка с образцами земли.

— Нашли старый выход, — сказала она с порога. — Выше дома, под терновником. Его заложили плоскими камнями. Вода сочится по краям.

— Сколько?

— Пока ручеёк. Но глина вокруг свежо треснула.

Бран поставил мешки.

— Ход совпадает с направлением на плане. Есть второй выход ниже дома, сухой. Между ними разрыв под кухней.

— Значит, дом перекрывает воду, — сказал Остром.

Он всё ещё был здесь, помогал Дагану рассчитывать подпоры и раздражал Яру своей полезностью.

— Значит, вода не идёт старым путём, — поправила она. — Причину разрыва ещё надо установить.

Ниса сняла мокрый плащ.

— Мы установили. У верхнего выхода нашли кладку. Такие же плоские камни, как под плитой. Ход засыпали намеренно с двух сторон.

— Кто? — спросила Яра, хотя знала ответ.

Ниса протянула ей маленький обломок извести. На нём сохранились три косые насечки. Знак Лады. Тётка ставила его на мешках, инструментах и каждой стене, которую принимала после работы.

Яра сжала камень в ладони.

Дом не оказался жертвой чужой записи. Его действительно расширили поверх общего водного хода. Лада знала, где он шёл, и отметила засыпку своим знаком. Возможно, тогда это спасло строение. Возможно, у неё не было лучшего выбора во время оползня. Но временное исправление стало постоянным вредом, а Яра прожила над ним тридцать лет, не задавая вопросов.

— Запиши находку, — сказала она Брану.

— Уже.

— И что знак Лады опознала я.

Остром молчал.

— Не будете требовать признания? — спросила Яра.

— Это не ваша ошибка.

— Дом мой.

— Владение последствием и вина за поступок — не одно и то же.

— Но исправлять придётся мне.

— Да.

В этом «да» не было ни жалости, ни победы.

Сая вернулась после темноты с деревянным ларцом. Внутри лежали письма цеха, копия первой уступки и тонкая синяя тетрадь. Она поставила ларец на освобождённый стол.

— Здесь всё, — сказала она. — Завтра прочтём при сходе.

Остром потянулся к тетради, но Сая накрыла крышку ладонью.

— Завтра. При сходе.

Он убрал руку.

Яра положила рядом камень со знаком Лады.

— Дом стоит неправильно, — сказала она. Слова резали рот. — Ход перекрыт намеренно. Я не стану лгать об этом на разборе.

Красная нить у двери вспыхнула багровым светом.

Все обернулись. Свет пробежал вверх и вниз к соседним кольям, словно цеховый знак услышал признание и приготовился забрать его силу.

Яра подошла к двери, но не переступила нить.

— Я назвала факт, — сказала она. — Не свою ошибку. И ещё ничего не исправила. Вам это не принадлежит.

Она захлопнула дверь перед красным светом.

Нить ударилась о дерево и загудела. В погребе под полом ответила вода.

Глава 4. Лекарь без трав

Терен Моль вернулся в Крайцы перед рассветом и первым делом ударил в дверь Яры кулаком.

Не постучал, не позвал по имени — ударил так, что подпорка у печи отозвалась сухим треском. Яра проснулась на лавке в пустой кухне, не сразу поняв, где находится. После вчерашнего она не решилась разжигать печь и спала в одежде, укрывшись двумя плащами. В раскрытой яме под снятой плитой темнела вода. За ночь она поднялась на половину пальца.

— Кто?

— Открывай.

Голос Терена она узнала прежде, чем проснулась окончательно. У двери красная нить мерцала слабее обычного, будто тоже устала за ночь. Яра переступила её и отодвинула засов.

Терен стоял на крыльце в дорожном плаще. К подолу прилипла светлая глина с перевала. За его спиной переминался подросток, которого Яра видела на нижних огородах, — Фер, старший сын пчеловода Краста. Мальчик держал за плечи отца. Краст не стоял сам: ноги волочились по ступенькам, голова падала на грудь, дыхание вырывалось короткими свистами.

— На стол, — сказал Терен.

— Печь погашена. Дом под подпорами.

— Мне нужен стол, не дом.

Они внесли Краста в кухню. Терен одним движением смахнул с длинного стола бумаги и развернул больного лицом к окну. Краст был серым, только щёки горели двумя багровыми пятнами. Губы распухли. На шее выступила крапива сыпи.

— Когда началось? — спросила Яра.

— Ночью. Сначала живот, потом лицо. Фер добежал до заставы, встретил меня на дороге.

Яра коснулась запястья Краста. Пульс бился быстро и неровно. От больного пахло мёдом, кислым потом и чем-то горьким, знакомым.

— Что давал?

— Уголь, солёную воду, холод на шею. Он вырвал один раз. Дышать стало легче, потом снова хуже.

— Травы?

Терен посмотрел на неё так, словно этот вопрос был обвинением.

— Твои.

Фер поставил на стол маленький глиняный пузырёк. На пробке была выжжена буква Яры. Внутри оставалось немного мутной зелёной настойки.

— Это не моя смесь, — сказала она.

— Буква твоя.

— Пузырёк мой. Я их возвращаю и снова наполняю. Где взяли?

Фер облизнул сухие губы.

— У Круны. Отец вчера за мёд выменял. Она сказала — от тяжести после еды.

Яра вынула пробку и поднесла пузырёк к носу. Мята, полынь, сушёная желчница. Обычный желудочный настой. Под ними прятался сладковатый запах жарницы.

— Здесь жарница.

— Я уже понял, — сказал Терен. — Поэтому и привёз его к тебе.

— В настое её быть не должно.

— Но она есть.

Краст захрипел громче. Спор пришлось отложить. Терен велел Феру держать отца за плечи, сам осмотрел рот и язык. Яра вытащила из перенесённого в навес запаса мешочек белой глины, развела её в воде и принесла чашку.

— Не дам, пока не скажешь зачем, — сказал Терен.

— Связать то, что осталось в желудке.

— После угля она мало возьмёт.

— Мало лучше, чем ничего. А холодный отвар белого щавеля снимет жар.

— Без корня.

— Без корня, — согласилась Яра.

Они работали рядом впервые за несколько лет. Терен не пользовался травами, если мог обойтись водой, ножом, шиной или чистой тканью. Он говорил, что растение слишком легко принимает чужую силу и слишком трудно выдаёт правду о том, чем напитано. Яра считала такую осторожность удобной гордостью: камень тоже мог быть плохим, вода — грязной, железо — ломким, но Терен не отказывался от ножей.

Сейчас его недоверие оказалось полезным. Он не дал Красту ещё одну смесь, заставил дышать медленно и держал распухший язык деревянной ложкой, пока Яра прикладывала холодную ткань к шее. Потом они напоили больного глиняной водой по одному глотку. Часть пролилась, часть он проглотил.

Сыпь перестала подниматься к лицу, но дыхание оставалось свистящим.

— У него раньше бывало такое? — спросила Яра у Фера.

— От укуса красной осы. Только меньше. Отец тогда весь день лежал.

— Что ел вчера?

— Хлеб, сыр, кашу. И мёд пробовал. Новый, из верхних ульев.

Терен повернулся к мальчику.

— Почему сразу не сказал про мёд?

— Он всегда его пробует.

— А настой когда выпил?

— После ужина. Сказал, живот тяжёлый.

Яра отлила каплю из пузырька на белую тарелку. В мутной жидкости плавали рыжие искры. Так выглядел сок жарницы, которую усилили признанием: обычный отвар оставлял ровное зелёное пятно.

— Сколько выпил?

— Один глоток.

— Лжёшь, — сказал Терен.

Фер побледнел.

— Не лгу.

— Здесь не место спасать отца красивой версией.

— Я не спасаю красивой! Он выпил глоток. Потом сказал, что горько, и отдал мне.

Яра остановила Терена движением ладони.

— Фер, ты пил?

— Нет.

— Вылил часть?

— Я… хотел узнать, что там. Капнул на язык. Потом выплюнул и прополоскал рот.

— Что почувствовал?

— Будто обжёгся мёдом.

Жарница должна была жечь сухо, как нагретый камень. Сладкое жжение появлялось у корней с внутренней гнилью. Яра видела его однажды в запасе купца, который заставлял работников каяться за недовес, а сам не возвращал покупателям ни зерна.

Она схватила плащ.

— К Круне.

— Ты никуда не пойдёшь, — сказал Терен. — У него снова слабеет дыхание.

— Нужен образец из того кувшина, где она держала настой.

— Ниса принесёт.

Ниса уже стояла в дверях, застёгивая куртку. Она появилась неслышно и успела услышать достаточно.

— Где живёт Круна, знаю, — сказала она. — Что брать?

Яра дала ей чистую банку и восковую крышку.

— Сам настой, осадок со дна, если остался, и всё, что она добавляла. Не соглашайся на другой кувшин. Пусть Фер покажет тот самый.

— Я пойду, — сказал мальчик.

Терен кивнул.

— И приведите Круну. Не тащите силой. Скажите, что Краст жив и нам нужно понять причину.

Ниса с Фером ушли. Красная нить дрогнула у их ног, но не загорелась.

Следующие полчаса Краст то проваливался в тяжёлый сон, то пытался сесть. Терен удерживал его и считал вдохи. Яра меняла холодные тряпки. Постепенно свист стал тише. Распухшие губы оставались страшными, но язык уже не закрывал горло.

Когда опасность немного отступила, Терен взял пузырёк двумя пальцами.

— Ты раздаёшь свою посуду по деревне, а потом говоришь, что содержимое не твоё.

— Посуду возвращают. Я мою её кипятком.

— Клеймо остаётся.

— Все знают, что я не продаю готовый настой через Круну.

— Краст не знал.

— Краст покупает у меня десять лет.

— Значит, увидел знак и поверил. Вот цена привычки.

Яра хотела ответить, что лекарь, который отказывается от половины доступных средств, не должен учить её обращению с ними. Но на столе лежал человек с распухшим лицом, и спор нельзя было выиграть, пока тот дышал через силу.

— Пузырёк мой, — сказала она. — Я отвечаю за то, что его знак ввёл Краста в заблуждение. Отныне буду счищать метку с посуды, которую не наполняла сама.

Под окном, где стояла миска с проросшей жарницей, один бледный лист расправился.

Терен заметил. Его лицо стало жёстким.

— Даже сейчас.

— Что?

— Даже у постели больного ты кормишь растение признанием.

— Я назвала свою ошибку и сказала, как исправлю.

— Красту от этого легче?

— Если второй человек не выпьет чужую смесь из моего пузырька — да.

— А лист уже тянется к свету, словно ты заплатила достаточно.

Яра посмотрела на росток. Он действительно поднялся слишком быстро. Исправление ещё не было сделано: она только пообещала. Настоящая сила не должна была прийти.

Она перенесла миску подальше от красной нити. Лист поник не сразу, но янтарный блеск на жилке исчез.

— Это не моё признание его подняло, — сказала она.

— Удобно.

— Если хочешь обвинить меня, дождись Круны.

— Я обвиняю не тебя одну. Я обвиняю ремесло, которое притворяется, будто умеет отличить правду от подходящих слов.

— Каменный дом тоже может рухнуть. Ты же не лечишь людей под небом из принципа.

— Камень не обещает стать крепче, если я унижусь перед ним.

— Признать вред — не унижение.

— Скажи это тем, кого цех ставит на площадь.

Терен говорил тихо, но в словах было больше ярости, чем в утреннем ударе по двери. Яра вспомнила его историю лишь обрывками. В молодости он лечил больного, тот умер, после чего Терен перестал покупать усиленные травы. Одни говорили, он перепутал порошки. Другие — что семья пациента вымогала у него дом. Сам Терен не рассказывал.

— Цех крадёт силу исправлений, — сказала Яра. — Это не делает всякое исправление ложью.

— А ложь не всегда лежит на поверхности. Ты можешь проверить корень? Не цвет, не запах после заваривания, а слова, которыми его вырастили?

— Иногда могу.

— Иногда недостаточно.

Краст закашлялся. Из уголка рта вытекла мутная жидкость. Терен повернул его набок и больше не спорил.

Ниса вернулась через час с Круной и Фером. Круна несла кувшин, прижав к груди, как больного ребёнка. Это была полная женщина с красными от холода руками. Она торговала на развилке солью, свечами и мелкими припасами, которые жители меняли на яйца, шерсть и сушёные грибы.

— Он жив? — спросила она с порога.

— Жив, — ответил Терен. — Что было в кувшине?

— Желчница, полынь, мята. Всё как всегда.

— Кто готовил?

— Я.

— Жарницу добавляла?

— Нет.

Яра сняла восковую крышку с банки Нисы. Запах был тот же: горечь, мята и приторный жар под ними. На дне лежал рыжий осадок.

— Добавляла, — сказала Яра.

— Не добавляла! Я не дура. Краст от неё краснеет, все знают.

Фер вскинул голову.

— Ты знала?

— Твой отец сам мне говорил. Потому я и не клала.

Яра налила немного настоя в две чашки. В одну бросила щепоть соли, в другую — крошку мела. Обычная жарница при соли темнела, при меле светлела. В первой чашке жидкость стала почти чёрной, а во второй рыжие искры сбились к краям, оставив в середине чистый круг.

— Корень усиливали, — сказала Яра. — И плохо. Но он мог попасть сюда случайно. Где сушила растения?

— На отдельных полотнах.

— Чем толкла?

— Желчницу и полынь вместе, мяту отдельно.

— А жарницу?

Круна сжала кувшин.

— Я её не толкла.

— У тебя её не было?

— Была связка на продажу. Целые корни.

— Откуда?

— Купила у поставщика.

— Имя.

— Он с южной дороги. Возит соль и сушёное.

— Имя, Круна.

— Ловен Шир.

Яра знала Ловена. Он приезжал дважды в год с телегой, крытой синим полотном, и умел рассказывать о каждом мешке так, словно сам собирал его на рассвете. Прошлой осенью он привёз жарницу с высоких склонов. Корни были крупнее местных и давали слишком много сока, поэтому Яра ничего не купила.

— Чем он усиливал корень? — спросила она.

— Не знаю.

— Ты спросила?

Круна посмотрела на Краста.

— Спросила.

— И что он ответил?

— Что признал недовес в старых поставках и вернул покупателям товар.

Терен взял связку, которую принесла Ниса. Корни были перевязаны синей ниткой. На бумажной бирке углём значилось: «Недовес исправлен».

— Кому вернул? — спросил он.

— Покупателям.

— Каким?

— Я не проверяла.

— Когда он продавал тебе недовешенное?

Круна молчала.

— Никогда, — догадалась Яра. — Ты купила у него впервые.

— Он показал дорожную книгу. Там стоял знак смотрителя.

— Знак подтверждает груз, а не признание.

— Он сказал, что всё исправил.

— Сказал кому? — спросил Терен. — Тебе, которая не пострадала? Дороге? Собственным корням?

Круна поставила кувшин на стол так резко, что жидкость плеснула через край.

— Я не травила Краста. Я делала этот настой всю зиму. Никому не стало плохо.

— До сегодня, — сказал Терен.

— Он мог съесть что-то ещё.

— Мог, — согласилась Яра. — Поэтому мы не решаем на глаз. Покажи, где хранила и толкла травы.

Краста нельзя было оставлять одного, и Терен отказался уходить. Ниса осталась помогать ему. Яра пошла с Круной и Фером к лавке на развилке.

Дождь прекратился, но низкие облака лежали на хребте. Вода бежала по обочинам, собираясь у межевых кольев. Красная нить пересекала дорогу в двух местах. При каждом шаге Яра думала о листе жарницы, который поднялся раньше исправления. Ложная сила была уже не только в кувшине.

В лавке Круны пахло воском, сушёными яблоками и овечьей шерстью. Травы висели под потолком отдельными пучками. Ступки стояли на полке: каменная, медная и деревянная.

— Покажи, чем толкла настой.

Круна указала на каменную.

На дне осталась зелёная пыль. Яра выскребла её ножом на бумагу. Рыжих крупинок не было. Тогда она осмотрела полотна. Жарница лежала целыми корнями в дальнем углу и не касалась полыни.

— Кувшин мыла перед настоем?

— Кипятком.

— Что было в нём раньше?

— Сладкая вода для дрожжей.

Фер ходил вдоль полок, всматриваясь в каждую склянку. Вдруг он остановился у мешка с полынью.

— Этот знак был на пузырьке.

На мешке висела синяя нитка с такой же бумажной биркой: «Недовес исправлен».

Яра развязала горловину. Сверху лежала полынь, серо-зелёная и лёгкая. Ниже, на глубине ладони, цвет менялся. Среди листьев блестела рыжая пыль.

— Весь заказ был от Ловена? — спросила она.

Круна кивнула.

— Три мешка и жарница. Он уступил цену, потому что спешил до снега.

— Он смешал крошку усиленного корня с дешёвой травой, чтобы вес сошёлся, — сказал Фер.

— Или перевозил в одном мешке, — возразила Круна.

Яра растёрла щепоть между пальцами. Полынь пахла затхлым погребом. Жарница перебивала гниль и прибавляла вес, но не могла скрыть сырость полностью.

— Сколько должна была весить поставка?

Круна достала дорожную расписку. Тридцать мер полыни, десять — желчницы, четыре связки жарницы. Ни слова о возврате старым покупателям. Зато внизу стояла приписка: «Поставщик признал прежний недовес, разницу внёс в текущий груз».

— Вот его исправление, — сказала Яра. — Он обманул прежних покупателей, а лишний товар отдал новым. Те, кому он навредил, не получили ничего. К тому же добрал вес крошкой жарницы и испорченной полынью.

Фер сжал расписку.

— Отец чуть не умер из-за его красивой записи.

— Запись не была красивой, — сказала Круна. — Была заверенной.

— Кем?

В углу листа стоял маленький ромб Межевого цеха.

Яра вынесла мешок на свет. По синей нитке пробежало тусклое янтарное сияние и исчезло в сторону дороги. Та же сила питала красные колья.

— Не трогайте остальное, — сказала она. — Закрой лавку. Каждый, кто покупал травы из этой партии, должен узнать сегодня.

Круна побледнела.

— Если я скажу, люди разнесут товар. Зимой я останусь без торговли.

— Если промолчишь, кто-нибудь останется без отца.

— Ты легко говоришь. У тебя огород.

— Через мою кухню проходит межевая нить, а под полом стоит вода. Не легко.

Круна опустилась на мешок с шерстью.

— Я видела сырость, — сказала она. — Когда открыла мешок, увидела. Перебрала верх и решила, что внутри сухо. Не хотела терять тридцать мер.

Полынь в раскрытом мешке зашевелилась без ветра. Рыжая пыль поднялась тонким облачком, но тут же осела. Признание было конкретным, однако вред ещё оставался.

— Что будешь делать? — спросила Яра.

Круна долго смотрела на расписку.

— Закрою лавку. Соберу всё, что осталось от партии. Верну мёд или монеты тем, кто купил. Сама обойду дворы.

— Начни с тех, кто брал лекарственные смеси.

— Начну с них.

— А Ловен?

— Пошлю гонца на южную заставу. Его телега зимует там.

Фер покачал головой.

— Гонца мало. Он уедет.

— Тогда я поеду сама.

Это уже было исправлением, а не обещанием сохранить доброе имя. Яра помогла Круне составить список покупателей. Их оказалось одиннадцать. Фер побежал к ближайшим трём, Круна заперла дверь и направилась к старосте, чтобы ударили в малый колокол.

Яра взяла мешок полыни, связку жарницы и расписку. Когда она вернулась домой, Краст сидел, опираясь на стену. Лицо оставалось опухшим, но дышал он без свиста. Ниса поила его простой водой.