Хорминус последняя минута тишины

И третье, наверное, самое важное и значительное - это диссоциативное расстройство идентичности10[10], которое в народе называют раздвоением личности. Из всех предположений Мисс Наны именно с этим диагнозом я была согласна на все сто процентов. У меня ещё с самого детства было странное, труднообъяснимое чувство, что во мне на самом деле живут две личности - я и ещё какая-то, тёмная, неведомая мне сущность. По ощущениям, которые возникали во мне время от времени, эта загадочная личность желала занять моё место, вытеснить меня из собственного тела. Но, видимо, существовал какой-то невидимый барьер, который ей этого не позволял, удерживая её где-то глубоко внутри. Одно я знала точно: именно из-за “неё”, из-за этого тёмного двойника, я и оказалась на лечении у психиатра, и именно она была корнем всех моих проблем.

После завершения всего курса терапии меня отпустили с официальным заключением, что я полностью здорова, а всё происходящее - лишь следствие умственной перегруженности и стресса. Для родителей это была долгожданная, радостная весть, которая сняла с них огромный камень с души. Но для меня это было не совсем так - я точно знала, что это неправда, что меня нужно было закрыть в психиатрической клинике, чтобы настоящие специалисты могли разобраться в том, что на самом деле происходит внутри меня. Но я промолчала, не желая расстраивать родителей.

— И долго ты будешь молчать? — прервал мои глубокие размышления настойчивый голос Зои, который прозвучал как удар молнии среди тишины.

Я оторвала взгляд от окна и заметила, что за окном уже мелькает не городской пейзаж, а лесная полоса, что означало - мы выехали за город, далеко от привычных улиц.

— Чтобы я ни сказала, вы всё равно… — начала я, но мой голос прервался, и мой тяжёлый, уставший взгляд столкнулся с взглядом Зои, которая, повернувшись ко мне, прожигала во мне дыру своими глазами.

— Да нам абсолютно похуй, что ты скажешь! — резко прервал меня Доминик, который со всей силы ударил ладонями по рулю, и звук разнёсся по салону. — Просто ответь мне честно - зачем? Зачем ты это сделала?

Зачем? Этот вопрос был не правильным. Правильный вопрос звучал иначе: зачем вы спрашиваете меня о том, ответ на что и так очевиден? Вы хотите, чтобы я солгала, чтобы приукрасила правду? Или вы хотите услышать суровую правду, какой бы горькой она ни была? Но реакция на оба варианта будет у вас одна и та же! Доминик вспылит на меня за то, что я сомневаюсь в вашей дружбе и в вас самих, а Зои разозлится за то, что я опять всё держу в себе, не доверяя им. Поэтому мне оставалось лишь одно - молча сидеть, уставившись на свои руки, сложенные на коленях, и ждать, что будет дальше.

— Аннабелла, хватит молчать! — повысила на меня голос Зои, и в её тоне послышалась металлическая нота. — Мы тебе ничего плохого не сделаем! Ты же знаешь это!

— Вы и так знаете ответы на свои вопросы, — наконец подала я голос, и в нём отчётливо слышалось нарастающее раздражение, — так чего вы пристали ко мне с этими расспросами?

— Ты вот реально думаешь, что они успокоятся после одной вечеринки? — уже настойчивее, почти с вызовом спросил Томпсон, и по его интонации я поняла, что вопросы они будут задавать мне по очереди, сменяя друг друга, пока не добьются ответа.

— Они не примут меня, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается, — но точно успокоятся на время. Это даст нам передышку.

— Идиотка! — в унисон прокричали сидящие спереди Зои и Доминик, и их голоса слились в один общий возглас отчаяния и непонимания.

— Не отрицаю, — с лёгкой, почти незаметной улыбкой ответила я — впервые за всё время этой поездки.

После этого наступило короткое, но многозначительное минутное молчание, а затем салон машины наполнился диким, искренним смехом от нас троих, который смел все барьеры и обиды. Это был тот самый знак, который я так ждала - знак того, что я прощена, что мы снова можем быть самими собой, без масок и обид.

Успокоиться мы смогли только через пять минут, когда смех постепенно затих и сменился тёплой, уютной тишиной. Зои уже не выглядела такой обиженной на весь мир, как до этого - её лицо смягчилось, уголки губ приподнялись в лёгкой улыбке. Доминик уже настраивал радио, переключая каналы в поисках подходящей музыки, и готовился развернуть машину, чтобы поехать обратно в город. А я, наконец, смогла спокойно, полной грудью вздохнуть этот приятный запах спокойствия и радости, который наполнил салон.

— Что будешь делать по поводу дня рождения? — подал голос Томпсон, когда мы уже ехали по направлению к моему дому, и голос его звучал уже спокойно и дружелюбно.

— Ну, для начала, — задумчиво произнесла я, — надо поговорить с родителями и объяснить им всю ситуацию. Они должны знать, что я собираюсь делать, и дать своё согласие.

— Тогда алкоголь и все украшения оставь на меня! — заявила Зои тоном, не требующим никаких возражений, и развернулась на сиденье, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

— Даже спорить не буду, — подняла я руки в примирительном жесте, понимая, что с ней в таком настроении лучше соглашаться.

— Овен, а я, оказывается, о тебе что-то не знаю? — наигранно удивился Доминик, бросив на неё быстрый взгляд.

— Ты многого обо мне не знаешь! — состроила из себя королеву Зои, вздёрнув подбородок и театрально взмахнув рукой, от чего я не удержалась и прыснула со смеха, чувствуя, что всё становится на свои места, и наша дружба снова обретает свои привычные очертания.

2 Глава

16 сентября 2003 года, 19:47 по местному времени

Любой другой человек, оказавшись в моём положении, неизбежно поддался бы естественной человеческой реакции - нервной дрожи, приступам паники или вспышкам праведного гнева. Это было бы логично и понятно, но со мной всё обстоит иначе. Моё внутреннее состояние сложно назвать волнением; его правильнее было бы охарактеризовать как всепоглощающее чувство безопасности, которое окутывает меня, словно плотный кокон. И откуда же во мне взялось это странное, почти иррациональное спокойствие? Должно быть, оно досталось мне по наследству, поселилось где-то в самых глубинах моего подсознания с того самого мгновения, как я появилась на свет. Ведь в любой нормальной, полноценной семье, как и в нашей, палитра переживаемых эмоций всегда была поразительно богата и многогранна: здесь находилось место и острой физической боли, и неистовым истерикам, и искренней всепоглощающей радости, и щемящей грусти, и вспышкам неконтролируемого гнева, и затяжным периодам депрессии, и, конечно же, трогательной заботе. Этот перечень можно было бы продолжать до бесконечности, перебирая бесчисленные оттенки чувств, однако гораздо проще и рациональнее было бы просто взять в руки полный, исчерпывающий словарь человеческих эмоций и прочесть его от корки до корки. Каждый термин, каждое определение, прописанное там, непременно найдет своё отражение в наших душах на протяжении всего того отрезка времени, что нам отведено судьбой для жизни. Как бы мы ни пытались яростно отрицать эту неумолимую истину, закрывая на неё глаза, она остаётся неизменной - так было, есть и будет всегда!

Утверждать, что человек представляет собой причудливое и противоречивое сплетение силы и слабости, что он одновременно и прозорлив, и слеп в своих заблуждениях, что в нём уживаются ничтожество и истинное величие - это вовсе не значит выносить ему окончательный приговор или осуждать его за несовершенство11[11]. Напротив, это единственно возможный способ определить его сложную, многогранную сущность, признать его природу. Все мы, без исключения, склонны судить других по тем эмоциям и чувствам, которые они нам демонстрируют, которые лежат на поверхности, доступные нашему глазу. Но мало кто из нас задумывается о том, что человек способен на поразительное мастерство в искусстве лжи: он может смотреть нам прямо в глаза и при этом откровенно врать, выдавая желаемое за действительное. Оценивать личность, полагаясь исключительно на её поступки и ту поверхностную сущность, которую она сама предпочла нам явить, - это значит совершать грубейшую ошибку, заведомо обрекая себя на неполноту восприятия. Чтобы составить по-настоящему точное и объективное мнение о человеке, разглядеть его истинное лицо, требуется колоссальное количество времени, безграничное терпение и редкая душевная выдержка. Однако мы перестали бы быть людьми, если бы позволили кому-то постороннему проникнуть в самые сокровенные тайники нашей души без нашего добровольного и осознанного согласия на это!

Но что же такое, в конце концов, сама эмоция? Известный врач и учёный Николай Амосо12[12]дал этому феномену следующее, довольно жёсткое определение: “Эмоции - это страшный враг сердца, даже абсолютно здорового и крепкого”. И, если честно, подобная позиция выглядит совершенно очевидной и предсказуемой с его стороны! Как мог иначе высказаться человек, который посвятил свою жизнь новаторским методикам в кардиологии и торакальной хирургии, который ежедневно боролся за жизни пациентов с больными сердцами? Безусловно, эмоции наносят колоссальный урон нашему сердцу - я с этим полностью согласна, но при этом я ни в коем случае не отрицаю того, что сами по себе слова, произнесённые создателем этой теории, могут несколько искажать или упрощать глубинный смысл его же собственного утверждения. Мы не можем по своему желанию заменить свой мозг на чужой, словно старый, вышедший из строя механизм - да и какой в этом был бы практический толк? Когда же человеку, страдающему от сердечной недостаточности, пересаживают абсолютно новое, здоровое донорское сердце, его личность, его внутренний мир - разве они меняются от этого? Он просто становится физически здоровым, но его душа, его характер, его суть остаются прежними. С той душой, с какой мы появились на этот свет, нам и суждено прожить до самого последнего своего дня!

Максим Горький13[13]однажды обронил поистине прекрасную и возвышенную фразу: “Человек есть украшение мира”. Эта мысль как нельзя лучше характеризует и меня саму. Ведь я - та самая дочь, которая уже битый час назад, в момент своего абсолютно искреннего, но оттого не менее шокирующего рассказа о том, каким именно образом я планирую отметить свой день рождения, привела своих собственных родителей в состояние неистового, граничащего с безумием гнева. Я прекрасно понимаю, что любой здравомыслящий человек, оказавшийся на месте моих предков, немедленно пришёл бы в ярость от подобного заявления, и наша кухня, судя по всему, не избежала бы тотального погрома. Но мы - семья Янгов, и именно наша фирменная черта - это ледяное спокойствие и непоколебимое равноправие, даже в самых острых и взрывоопасных ситуациях.

Мои родители, вместо того чтобы обрушить свой гнев непосредственно на меня, провели последний час в ожесточенных, переходящих на крик разборках друг с другом. И я, в роли послушной и благовоспитанной дочери, просто сидела в стороне, внешне совершенно невозмутимая, делала свои домашние задания и краем уха, словно невзначай, слушала, о чём же они так долго и горячо спорят на повышенных тонах.

— Этого никогда не будет в нашем доме! — громогласно гремел папа, в ярости расхаживая по кухне из угла в угол, словно тигр в клетке. Он размахивал руками, и его голос срывался на хрип.

— Ей уже девятнадцать лет, она не может же всю свою жизнь прятаться под нашим родительским крылом! — парировала мама, и в порыве эмоций разбила тарелку, которую мыла уже не первый час, пытаясь найти хоть какое-то успокоение в рутинном труде. Осколки брызнули по полу, а мама даже не обернулась.

— Вот именно из-за того, что ты постоянно потакаешь всем её прихотям, она и ведёт себя как самая настоящая l'ignorant14[14]!

Услышав это странное французское слово, я резко вскинула голову и вперила взгляд в отца, который всё ещё продолжал ожесточённо препираться с матерью. В моей душе проснулось жгучее любопытство: почему он назвал меня именно так? В голове тотчас же мелькнула ассоциация с бессмертной комедией Дениса Ивановича Фонвизина “Недоросль”15[15]. Но почему я подумала именно об этом произведении? Ведь, по сути, слово “невежда” встречается в десятках других литературных источников. Наверное, эта мысль пришла мне в голову лишь потому, что моя мама в последнее время буквально одержима чтением Фонвизина16[16]и постоянно цитирует его строки.

Я могу со стопроцентной уверенностью утверждать: раз папа решил перейти в своей разгневанной речи на иностранные языки, значит, мама непременно подхватит эту его инициативу, которую я, впрочем, про себя окрестила самой настоящей глупостью!

Отложив свои тетради в сторону и с комфортом устроившись в старом кресле-качалке, живописно расположившемся у самого окна, я приготовилась наблюдать за этим захватывающим языковым представлением, которое устроили для меня мои родители. Кресло тихо скрипнуло подо мной, и я, подперев подбородок рукой, приготовилась к спектаклю.

— Ты кого осмелился назвать l'ignorant? Наша дочь - она kohtuullinen17[17]! А ты - tu es aveugle et à courte vue18[18]!

Ого! Вот это поворот! Моя мама, оказывается, подтянула свой французский? Обычно в минуты гнева она предпочитает изъясняться на финском или на шведском, как и на русском, но последний использует лишь в исключительных, самых редких случаях.

— Сама ты у меня недальновидная! — грубо огрызнулся на неё отец, тыкая в мою сторону указующим перстом. — Если бы она, — голос его дрожал от негодования, — хоть иногда думала своей собственной головой, то никогда бы в жизни не пригласила на своё торжество этот сомнительный сброд, этих непонятных личностей! Я в своё время не позволял себе подобной распущенности! Да я даже свой собственный день рождения никогда не отмечал!

— И из-за своего дурацкого, ущербного детства ты сейчас хочешь испортить elämä19[19]нашей единственной tyttäret20[20]!

— Non foliis, sed fructu arborem aestima21[21]! — решила вставить я своё веское слово, отвечая им на латыни.

— А ну-ка, не лезь в разговор взрослых людей! — в один голос закричали на меня оба родителя, после чего с новой силой продолжили свои нескончаемые распри.

Я тяжело и обречённо вздохнула, поднялась с уютного кресла-качалки, собрала все свои разбросанные уроки и направилась к себе в комнату. Слушать ссоры своих предков мне, в принципе, доставляет определённое удовольствие - это своего рода семейный ритуал, - но только не тогда, когда эти перебранки длятся такое неимоверно долгое время.

Закрыв за собой дверь и бережно положив стопку учебников на письменный стол, я подошла к своей кровати и с размаху рухнула на неё спиной. Мягкий, пружинистый матрас мгновенно прогнулся под моим весом, с поразительной точностью повторяя изгибы моего уставшего тела. Для меня, человека, который всё своё свободное время проводит в сидячем положении, это ощущение - истинный кайф, настоящее блаженство. Да и для любого другого офисного работника, который проводит за столом по десять часов в день, это было бы ничуть не менее приятно. Если я и дальше продолжу в том же духе - работать в библиотеке и бесконечно грызть гранит науки, - то я лишусь своей здоровой спины буквально по щелчку пальцев, и это будет катастрофа. Мне всего девятнадцать, ну, почти девятнадцать - этот день наступит уже совсем скоро, считанные дни остались. И заработать такие серьёзные, дегенеративные заболевания позвоночника в моём возрасте было бы попросту непростительной глупостью и ошибкой.

Врачи не устают повторять, что при длительной, монотонной работе в сидячем положении нагрузка на хрупкий позвоночник возрастает на целых пятьдесят-шестьдесят процентов. Согласно многолетним наблюдениям неврологов, на шейный остеохондроз22[22], сколиоз23[23]или спондилез24[24]жалуется каждый второй среднестатистический офисный сотрудник в возрасте до пятидесяти лет. Изучая медицину во многом благодаря нашей строгой ботаничке, я могу с уверенностью предположить, что к своим тридцати годам я гарантированно обзаведусь кучей проблем с шеей. Поэтому мне срочно нужно переговорить с Зо и Доми о том, чтобы мы взяли за правило ежедневно совершать двухчасовые пешие прогулки.

Доминику в этом плане не грозит абсолютно ничего: его подвижный образ жизни преследует его с самого раннего детства. Футболом он начал заниматься в возрасте пяти лет, если, конечно, верить его красочным рассказам. Поначалу у него всё складывалось довольно неплохо, но уже к девяти годам он охладел к этому виду спорта и переметнулся в хоккей. Однако не прошло и года, как он забросил и хоккейную клюшку. После этого, вплоть до тринадцати лет, Доми пробовал себя в бесчисленном множестве секций, но каждый раз, с завидным постоянством, бросал их на полпути. Однажды он изрёк: “Футбол - это целая жизнь. Его можно и нужно любить гораздо сильнее, чем театр, чем музыку и даже чем политику”. С этой мудрой фразы он и вернулся к своей первой и единственной любви навсегда. Скажу честно: я физически не представляю Томпсона занимающимся чем-то иным, кроме футбола. Он выкладывается на поле без остатка, вкладывая всю свою душу в каждый свой шаг, в каждый удар по мячу, в каждый забитый гол. Футбол - это его собственный мир, его истинное, безоговорочное счастье! Я лишь надеюсь на то, что он никогда не бросит это дело ради своей будущей семьи. Ведь отказаться от любимого занятия, от того, что приносит тебе искреннюю радость и наполняет жизнь смыслом, я считаю страшным, непростительным грехом перед самим собой.

С Зои же ситуация совершенно противоположная. Она непременно отлежит себе все бока и заработает варикозное расширение вен25[25], если немедленно не перестанет сутками напролёт смотреть свои бесконечные фильмы и сериалы на Netflix26[26]. С её патологической, почти маниакальной любовью к любым движущимся картинкам на экране, можно застрелиться от тоски! Ну невозможно же, в самом деле, сутки напролёт лежать пластом и тупо смотреть дурацкие, примитивные сериалы! Про фильмы я бы ещё промолчала, но, слава всем богам, мы с Доми сумели-таки отучить её хотя бы от них. Теперь перед нами стоит новая, не менее амбициозная задача: придумать, как бы сделать так, чтобы она реже погружалась в свои сериальные миры и чуть больше времени уделяла учёбе, ведь на носу уже выпускной год. Я вовсе не отрицаю, что мне тоже иногда нравится посматривать фильмы от Netflix, но я включаю их исключительно в качестве фонового шума, когда занимаюсь уборкой или готовкой. Если же вспомнить слова самой Зои: “Сериалы и фильмы - это то, без чего современный человек просто не может существовать! Как бы мы ни спорили и ни пытались казаться лучше, всё равно каждый из нас хоть что-то да смотрит. Нравится нам это осознавать или нет!”

В ответ на эту дерзкую тираду Зои тогда получила подушкой по голове, а Доми целый час спорил с ней на тему духовного развития и интеллектуального самосовершенствования, а не пустого просмотра очередного сериала. Точнее, не сериала, а фильма! Тогда, помнится, мы смотрели “Очень страшное кино”. И по иронии судьбы, до конца досмотрела ту картину только я, потому что Доминик и Зои были настолько заняты своим ожесточенным выяснением отношений и выяснением того, “кто есть кто” в этом мире, что полностью потеряли нить сюжета.

Погружённая в эти тёплые, ностальгические воспоминания, я пребывала в состоянии абсолютного счастья, как, впрочем, и в любом другом моменте, связанном с ними. Я просто не представляю, как я могла существовать до встречи с этими двумя отчаянными оборванцами. Как бы кардинально повернулась вся моя жизнь, если бы я тогда, в ту самую рождественскую ночь, просто прошла мимо и проигнорировала Зои? Наверное, всё было бы точно так же, как и до знакомства с ней. Ну и что с того? Я была абсолютно одинока, ни от кого не зависела, и если на меня кто-то наезжал, я могла спокойно, без колебаний, дать отпор и постоять за себя. А что теперь? Теперь я вынуждена тщательно обдумывать каждый свой шаг, каждое своё решение, ведь мои поступки неизбежно отразятся не только на мне самой, но и на Доми с Зои. Им, возможно, со стороны кажется, что в нашей жизни ничего не поменялось, хотя на самом деле всё ровно наоборот. Некоторые общие друзья, с которыми они общались и раньше, остались в нашем кругу, но это вовсе не означает, что они не втыкают нам молчаливые ножи в спину из-за моего присутствия. В школе все ребята, чей семейный доход был таким же, как у меня, или даже меньше, приложили все усилия, чтобы просто выжить нас из этого общества. Многие, конечно же, предпочли уйти, потому что терпеть эту высокомерную спесь и чванство было просто невыносимо, а бороться с этой системой - абсолютно нереально. Ну, остались и такие, как я, которые просто предпочитают плыть по течению, изредка пытаясь приструнить зарвавшихся “сливок общества”, хотя получается у нас это, прямо скажем, не очень хорошо. Игнорировать их - задача не из лёгких, хотя и крайне необходимая. Противостоять им мы тоже не можем, потому что наверняка их богатенькие родители просто откупятся от любых проблем. Если же мы будем молчать, то станет только хуже. Но люди были бы не людьми, если бы не искали всевозможные, даже самые отчаянные пути решения проблем. А мне надо немедленно прекратить увлекаться чтением Эрика Берна27[27], иначе мои родители окончательно решат, что моё призвание - это психология, и отправят меня учиться на психолога.

Можно разглагольствовать и размышлять на эти темы бесконечно долго. Создаётся такое ощущение, что я повторяю одни и те же мысли уже в сотый раз, но это, в сущности, уже не важно. Мыслить я могу очень долго, однако уроки за меня никто не сделает. Поэтому мне пришлось с усилием подняться с мягкой кровати и пересесть за свой письменный стол.

Усевшись на стул, который, вопреки всем законам физики, каким-то чудом ещё держится, я рассеянно обвела взглядом комнату, и мой взгляд упёрся в стену, а точнее - в фотографии, которые там висели. На них были запечатлены разные места, запечатлены разные события, самые разные лица. И ничего, казалось бы, особенного, если вглядываться в них по отдельности. Эти фотографии развесила мне Зо, когда мы только перешли в старшую школу. Тогда мы как раз собрались вместе, чтобы посмотреть какой-то новинка, которая меня заинтриговала. Но эта упрямая дура, спустя всего десять минут после начала фильма, решила, что в моей комнате слишком тоскливо и мрачно, и что это в срочном порядке нужно исправить. Я пыталась её остановить, но это, поверьте мне, совершенно бесполезное занятие. Если уж эта упёртая Овен поставила перед собой цель, она добьётся её любой ценой!

В итоге в тот знаменательный день я обзавелась гирляндой над кроватью, которую она с риском для жизни вытащила с пыльного чердака; в моей комнате появился пушистый мягкий ковёр, который она приказала срочно привезти своему личному водителю из её собственного дома; ну и, конечно же, фотографии, которые были развешаны в строгом хронологическом порядке слева направо. Я, конечно, могла бы снять их в любую минуту, но я слишком ценю чужой труд, а она потратила на эту импровизированную выставку не меньше трёх часов, если не больше.

Я заставила себя оторвать взгляд от фотографий и принялась разбирать стопку учебников и тетрадей, которые успела положить на стол, когда вошла в комнату. Убрав в ящик все предметы, задания по которым я уже благополучно завершила, я оставила на столе только физику и французский язык. Я решила начать с французского, так как он всегда давался мне легче и быстрее, но в этот момент краем глаза заметила, что мой телефон, лежащий на столе, начал тревожно мигать. Взглянув на старинные часы, висящие над дверью, я с удивлением осознала, что сейчас почти час ночи, и мне стало жутко интересно, кому же могло понадобиться звонить мне в столь поздний час.

Сняв телефон с зарядки и открыв крышку, я в ту же секунду поняла, в чём же было дело.

Поколебавшись с минуту, стоит ли мне вообще отвечать на этот звонок или лучше проигнорировать его, я всё же решилась принять вызов:

— Какими судьбами, в столь поздний час, вы удостоили меня своим звонком? — сарказм и ирония в моём голосе были настолько явными, что буквально сочились недовольством и одновременно искренним весельем.

— Я с ней больше не справляюсь! Сама ей звони и заставляй делать уроки!

По раздражённому ворчанию Доми на том конце провода и по тому, о ком именно он говорит, я мгновенно сделала вывод, что Зои опять погрузилась в свой бесконечный просмотр сериалов.

Я тяжело, почти обречённо вздохнула и устало потёрла переносицу, бросив ещё один взгляд на время:

— Ты и правда думаешь, что она послушает меня? — усмехнулась я, искренне удивлённая его наивной уверенностью во мне. — Да брось ты, не заливай! Она меня моментально пошлёт куда подальше!

— А меня она уже битый час посылает!— проорал Доми прямо в трубку, и мне пришлось на мгновение отвести телефон от уха, чтобы не оглохнуть. — Я с ней просто не справляюсь! Ты её подруга или как?

— А ты её парень или как? — парировала я, возвращая ему его же упрёк.