Развод. У твоей любовницы есть муж

— Мне нужно убедиться, — сказал он. — Вы приехали, сообщили… Я до вашего звонка занимался лестницей для заказчика. Что вы от меня сейчас хотите?

Это было справедливо. От справедливости мне стало только хуже. Я тоже вчера вешала штору, у меня всё было вполне понятно до поворота ключа. Но я услышала в его голосе подозрение и уже не могла ответить спокойно.

— Чтобы вы знали. Сама я предпочла бы узнать семь месяцев назад.

— Вы хотите, чтобы я поговорил с Воронцовым?

— Нет. С ним я поговорю сама.

— Тогда почему…

— Потому что ваша жена знает моё имя, видела моего сына в школе. А вы пока сидите здесь и делаете мебель для её жизни с чужим мужем. Не знаю, собирались ли вам рассказать. Мне рассказать не успели.

Я замолчала. Чашка стояла слишком близко к краю, и я пододвинула её внутрь. Матвей опустился на стул, уставился на распечатку. Я пожалела о сказанном про столы — он не обязан был отвечать за заказ Дениса.

— Простите, — сказала я. — Компания мужа покупала мебель. Это я понимаю. Вас в заказ не втягивали.

Он кивнул, но глаза не поднял.

— Оставите лист?

— Да. Есть сообщение на телефоне, могу переслать.

— Перешлите. И адрес квартиры.

Я сделала это, внимательно проверив получателя. Потом показала снимки интерьера, чтобы было ясно, о каком объекте речь. На экране появилась наша готовая кухня, и Матвей задержал взгляд на столе. Несколько секунд он смотрел так, будто стол мог объяснить ему больше, чем я.

— Вы сегодня с ней поговорите? — спросила я.

— Поговорю.

— Они попросят вас никому не рассказывать. Мой муж уже попросил.

— Я прочитал.

Он ответил чуть резче, чем прежде. Я убрала телефон, подняла папку. Уже в дверях вспомнила сына и обернулась.

— Тимофей ничего не знает. И ваша дочь, наверное, тоже. Я не хочу, чтобы они услышали это в школе.

Матвей встал. Его глаза наконец задержались на мне дольше, чем требовалось для вопроса.

— Ася не знает, — сказал он. — Я понял вас.

Он проводил меня вниз. На площадке кто-то позвал его по имени, мужчина в рабочей куртке поднял лист бумаги. Матвей показал ладонью, чтобы тот подождал. Уже возле двери сказал:

— Марина. Про ваш брак я спрашивал зря.

Я кивнула и вышла, пока он не добавил чего-нибудь ещё. Возле машины насыпали щебёнку, несколько камешков попало в ботинок. Я вытряхнула их, держась за дверь, села и ощутила такую усталость, словно сама разгрузила привезённый вчера стол.

***

За Тимкой я приехала к школе раньше, чем он вышел. Мы должны были отвезти в мастерскую велосипед; Денис написал, что освободится поздно, и сын сам спросил, могу ли я. На парковке стояло несколько знакомых машин, в коридоре через стекло виднелись родители младших школьников. Среди них я искала Киру и злилась на себя за это. Её не было.

Тимка выбежал без куртки, на ходу запихивая что-то в рюкзак. Я опустила стекло.

— Надень. Потом опять горло будет болеть.

— Там жарко. Мам, можно Вовку с нами? Он до своей остановки.

Вовка стоял позади, делая вид, что вопрос его не касается. Оба залезли назад. Сын спросил, почему мы поехали в другую сторону, и я объяснила, что надо вернуться за велосипедом. Мне нравилось, что он спрашивал такую ерунду.

Пока мальчишки спорили, чья игра тормозит сильнее, на телефон пришло сообщение от Матвея: «Адрес получил. Спасибо». Я не ответила. Слово «спасибо» здесь было беспомощным, но, наверное, другого у него не нашлось. Я положила телефон в отделение под магнитолой и повезла детей домой.

Вечером Денис успел приехать до ужина. На этот раз он сам накрыл на стол, достал из холодильника салат. Тимка рассказывал ему, что в мастерской заменят цепь и звёздочку, а я ждала, когда муж посмотрит на телефон. Мне казалось, Кира уже должна была позвонить. Но он ел, кивал сыну и дважды спросил меня, не подлить ли чаю.

Когда Тимка ушёл делать английский, Денис задержал руку на спинке моего стула.

— В субботу можем съездить за город. Втроём. Проветриться.

Я поставила чашку на блюдце.

— Зачем?

— Чтобы не сидеть по углам.

— Ты вчера сказал, что ничего не решил.

— Вот и надо попробовать спокойно…

На его телефоне высветилось имя Киры. Денис убрал руку со стула, взял аппарат. Я следила, как он вышел из кухни; раньше такого движения я бы не заметила. Он прошёл в прихожую, сказал «да» и замолчал. Я не пошла слушать. Подняла тарелки, сложила в посудомойку, закрыла дверцу. Через минуту Денис вернулся с телефоном в руке.

— Ты Громову рассказала?

— Да.

Он смотрел на меня, и мне стало страшно. Не что ударит — раньше он никогда меня не бил. Страшно было оттого, как быстро исчезло всё, что мы только что могли принять за обычный семейный ужин.

— Я попросил тебя подождать.

— Ты попросил никому не говорить. Я тебе не обещала.

— Тебе легче стало?

Я не знала. Весь день мне было плохо, поездка не вернула вчерашнего утра, Матвей Громов не исправил моей жизни. Но отвечать Денису пришлось только за собственный поступок, и это я могла.

— Я сказала ему правду. Остальное решайте сами.

Муж хотел что-то добавить, однако в коридоре появился Тимка с тетрадью. Спросил, как переводится «although». Денис назвал перевод, прошёл мимо него в кабинет и закрыл дверь. Я села рядом с сыном, помогла прочитать задание. К концу второго предложения телефон тихо завибрировал у меня в кармане. Матвей написал: «Кира подтвердила. Она знает, что вы приезжали». Я прочитала, убрала аппарат и попросила Тимку повторить последнюю строчку. Он ткнул пальцем в слово, терпеливо показывая матери то, что ей полагалось понимать с первого раза.

Глава 3. То, что осталось дома

Матвей

После ухода Воронцовой я вернулся к лестнице и минут пять смотрел на крепление, которое утром собирался переделать. Потом взял не ту отвёртку. Павел перехватил мою руку прежде, чем я сорвал шлиц, вытащил инструмент и положил возле правильного.

— Отойди, я сам. Ты клиента хочешь здесь угробить?

— Не угроблю.

— Ты уже второй раз на одну ступень наступил. И руку помой, опять содрал.

Я посмотрел на костяшку возле большого пальца. Ссадина подсохла, под ногтем была пыль. Помнил, как задел крепление, но не помнил, зачем потом взял отвёртку. Отступил, предоставив Павлу разбираться с лестницей, и пошёл к раковине. Вода защипала кожу; я стоял, пока она не стала тёплой, потом выключил.

Телефон лежал в кармане рубашки. Адрес квартиры, фотография стола, сообщение Дениса Воронцова. Заказ на этот стол я видел в общей ведомости. Хорошая модель, подходила для небольших кухонь, расходилась неплохо. Ничего особенного в заказе не было.

Я позвонил Кире. Она ответила не сразу, попросила подождать: говорила с кем-то из подрядчиков. Слышал, как она повторяет мой вопрос о рекламном макете, благодарит человека и обещает прислать правки. Всё шло своим ходом.

— Да, Матвей. Что случилось?

— Во сколько будешь дома?

— В шесть, наверное. Асю из продлёнки заберёшь? Мне сегодня неудобно туда ехать.

— Заберу. И домой к шести приезжай.

— А что такое?

Мне хотелось задать ей вопрос немедленно. Чтобы не ждать, не думать ещё несколько часов. Кира опять отвлеклась, кому-то сказала: «Секунду». На производстве гремели тележки, мне на руку капала вода из плохо закрытого крана, и говорить в этом шуме о её любовнике я не смог.

— Дома поговорим.

Она замолчала. Потом ответила, что приедет.

Павел нашёл меня у выхода. Держал папку, но не протянул её, только посмотрел на лицо.

— Ты заболел?

— Нет.

— Тогда езжай. Я здесь сам. От тебя сейчас толку…

Он не договорил. Мы вместе работали столько лет, что ему не требовалось спрашивать, что произошло, чтобы понять: произошло что-то серьёзное. Я забрал куртку, попросил перенести два созвона и уехал. Уже за воротами вспомнил про запланированную отгрузку. Позвонил Павлу, тот сказал, что всё помнит, и велел не мешать.

Асю забрал раньше обычного. Дочь сидела в продлёнке, старательно закрашивала у нарисованного кота одно ухо. Увидев меня, подняла лист, чтобы показать, и тут же пожаловалась, что карандаш сломался.

— Возьми другой.

— Другой не такой. Этот светлее, они разные.

В пенале лежали три розовых. Я нашёл нужный по сломанному кончику, достал точилку, присел на край детского стола. Учительница напомнила Асе забрать сменку. Дочь смотрела, как я точу карандаш, потом приложила его к бумаге и довольно кивнула.

— Я дома доделаю. Мам покажу. Пап, ты нас в субботу повезёшь в парк? Мама сказала, может быть.

— Посмотрим по погоде.

Ася не любила этот ответ. Вздохнула, собрала вещи и попросила понести рюкзак. Я взял и рюкзак, и пакет со сменкой, потому что она пыталась не помять рисунок. В машине рассказывала, как поссорились две девочки и потом сами же забыли, из-за чего. Я слушал, задавал вопросы в нужных местах и боялся пропустить поворот, хотя ехал знакомой дорогой.

***

Кира вернулась в половине седьмого. Принесла пакет с яблоками, положила на стол и удивилась, почему я дома. Я посмотрел на неё, и она перестала развязывать узел.

— Ты же сам просил приехать.

— Просил.

Ася прибежала из комнаты с котом, требуя посмотреть. Кира наклонилась, похвалила, спросила, почему одно ухо розовое, а другое серое. Дочь объяснила, что это такой кот, они бывают. Кира засмеялась. Я стоял у кухни и ждал, когда они закончат говорить.

— Иди руки мой, — сказала жена. — Поужинаем.

— Мне нужно поговорить с тобой, — произнёс я. — Асю я накормил.

Дочь обернулась. Я попросил её пока дорисовать, показал, что рюкзак лежит в комнате. Она ушла не сразу, потопталась, но спорить не стала. Кира посмотрела ей вслед и направилась в спальню. Я прошёл за ней, прикрыл дверь.

Она сняла серьги, положила возле зеркала. Светлая блузка топорщилась у манжеты; Кира несколько раз потянула ткань, поправляя. Я знал этот жест: она делала так, когда рукав мешал работать за компьютером.

— Денис Воронцов, — сказал я. — У тебя с ним что?

Она оставила манжету в покое.

— Кто тебе сказал?

Надежда, что я ошибся, исчезла быстро. Воронцова выглядела человеком, которому незачем приезжать и лгать; всё равно у меня оставалось несколько часов на ожидание ошибки. Теперь ждать было нечего.

— Марина приехала сегодня. У тебя отношения с ним?

— Да.

Кира села на кровать. Я остался стоять возле шкафа, разглядывал маленькое пятно на стене. Ася в прошлом году рисовала там звёздочки фломастером. Мы отмыли почти всё.

— Семь месяцев?

— Примерно.

Я кивнул, хотя кивать было не на что. В кармане лежал телефон, можно было достать, показать ей чужое сообщение, потребовать объяснить каждую поездку. Кира посмотрела на мои руки и положила свои на колени.

— Я понимаю, как это выглядит.

— Как это выглядит?

— Не надо разговаривать со мной как с провинившейся сотрудницей.

Она подняла голову. Голос у неё стал знакомым, тем, которым в машине обсуждала сорванную рекламную съёмку. Мне захотелось выйти. Я почувствовал, что сейчас начну орать, а за дверью сидела дочь.

— Я пытаюсь не кричать, Кира.

— И правильно. Здесь ребёнок.

Она сама заговорила об Асе, и я сжал челюсти. Подошёл к окну, открыл створку. С улицы потянуло прохладой и запахом чужого ужина. В соседнем доме кто-то жарил мясо, дым выходил из вытяжки прямо в наш двор.

— В квартире, которую его жена делала, вы жить собирались?

— Это не решено.

— Зачем ты приходила смотреть?

— Он попросил. Что тебе сказать? Да, мы думали об этом. Но я не могу всё взять и бросить.

— Ася?

— И Ася. И работа. И вообще… — Она потёрла колено через ткань юбки. — Ты думаешь, мне легко?

Я повернулся. На моём стуле лежала рубашка, которую собирался надеть завтра. Кира гладила её накануне, когда смотрела какой-то фильм. Было трудно совместить женщину на кровати с женщиной, которая попросила тогда поставить утюг на место, потому что дочери надо мыть голову.

— Расскажи, — сказал я.

— Что?

— Что тебе было трудно.

Она посмотрела на меня с сомнением, потом заговорила. Я действительно мало бывал дома. Знал это ещё до того, как она начала перечислять вечера и выходные. Весной взяли большую партию для гостиницы, подвёл поставщик; я ездил разбираться, задерживался в цехе. Летом переделывали вентиляцию. Отпуск сдвинули на две недели, потом сократили. Кира с Асей уехали раньше, я прилетел к ним на пять дней.

— Ты приходишь и уже устал, — сказала она. — Тебя не трогать, не спрашивать лишнего, не хотеть никуда идти. Мне надоело чувствовать себя человеком, который мешает тебе отдохнуть.

Я слушал. Возразить хотелось, но не на всё было что ответить. Был вечер, когда я пообещал встретить её после съёмки, а потом отправил такси. Она не скандалила, только спросила, почему другим людям я могу обещать точно, а ей — как получится. Я тогда сказал, что драматизировать не надо.

— Да, — ответил я. — В этом ты права.

Кира выпрямилась.

— Вот. Наконец-то ты…

— Но я не пойму, зачем семь месяцев было со мной жить и делать вид, что мы просто устали.

Она поджала губы. Потянула с кровати маленькую подушку, прижала к животу.

— Я не хотела вот так. Чтобы какой-то человек пришёл и решил за нас.

— Воронцова за нас ничего не решила.

— Конечно. Она просто приехала и всё вывалила. Думаешь, ей до тебя дело?

Мне вспомнились её дрожащие пальцы на листе бумаги. Воронцова сидела на самом краю стула, будто я мог её выгнать. Не знала, куда поставить чашку, и резко отвечала на мои вопросы. Я не видел там человека, который удачно решил чужую судьбу.

— Ей дело до её мужа, — сказал я. — У тебя есть что-нибудь ещё? Мне завтра не придётся узнать другую половину?

Кира опустила глаза на подушку.

— Нет.

— Ты хочешь жить с ним?

— Я не знаю. Сейчас я ничего не знаю, Матвей.

Из детской донёсся стук: Ася что-то уронила, потом позвала нас. Мы оба замерли. Я открыл дверь; дочь стояла посреди комнаты, возле ног лежала банка с фломастерами. Начала объяснять, что она сама упала. Я сказал, что ничего страшного, присел и стал собирать. Ася присела рядом, заглядывая мне в лицо. Я улыбнулся ей, и получилось, кажется, плохо.

— Ты на маму сердитый? — спросила она.

Я собрал в ладонь последние три фломастера, поставил банку на стол. Кира стояла у двери и смотрела на меня.

— Мы разговариваем. Ты здесь ни при чём, — сказал я.

Дочь нахмурилась. Наверное, в этой фразе был смысл для взрослых, ребёнку она ничего не объясняла. Я сел возле Аси, предложил закончить кота вместе. Она показала мне место у лапы, где нужно было ещё закрасить. Я взял карандаш, попытался не выходить за линию.

— Ты сильно нажимаешь, — заметила дочь. — Будет темнее.

Я ослабил пальцы. Кира ушла на кухню, оттуда послышался звон посуды. Мы досидели над рисунком до самого купания. Потом Ася спросила, будем ли читать. Я сказал, что будем, и она принесла книжку, которую за эту неделю мы открыли только один раз.

В спальню вернулся позже, когда дочь легла. Кира сидела там же, держала телефон. Услышав мои шаги, отложила его.

— Сегодня уеду в дом, — сказал я. — На выходных хочу забрать Асю. Обсудим завтра, как ей сказать.

Кира встала.

— Ты даже не попытаешься подумать?

— Я там и буду думать.

Достал сумку. Она лежала наверху, рядом с чемоданом; я редко ею пользовался, и молния заедала. Кира подошла, взяла за ткань, помогла открыть. От этого привычного движения стало так плохо, что я отступил.

— Я сам.

— Хорошо. — Она опустила руки. — Ася привыкла, что мы оба здесь. Нельзя просто взять и исчезнуть.

— Я не исчезаю. Тебе известно, где я буду.

— Я хочу, чтобы она нормально спала, Матвей. Не плакала каждый вечер.

Я тоже хотел. Стоял с пустой сумкой и представлял, как дочь ночью придёт к нам, увидит только мать. Она давно уже спала в своей комнате, но иногда появлялась с подушкой, говорила, что плохой сон. Я брал её к себе, она толкалась, через час мы относили её обратно.

— Объясним ей, что будем жить отдельно, — сказал я.

— Пока. Скажем пока. Ей восемь лет.

Мне следовало ответить сразу, и я это понимал. Кира смотрела, ожидая, к чему я сумею придраться в такой простой просьбе. Я открыл ящик, начал складывать бельё. На задней стенке лежали часы, которые давно не носил; они съехали вместе с футболкой, и я убрал их обратно.

— Завтра поговорим, — сказал я.

Жена выдохнула, будто получила согласие. Наверное, так оно и было. Вопрос я снова отложил, а она уже могла использовать моё молчание.

У двери детской остановился. Ася лежала на боку, губы чуть приоткрыты. На столе остался наш кот с тёмным пятном возле лапы, которое я так и не сумел закрасить ровно. Тихо вышел, взял сумку в прихожей. Кира туда не пришла. Уже в машине я написал Воронцовой, что её слова подтвердились. Удалил последнюю фразу, которую набрал — «Извините за встречу», — потому что за свой лишний вопрос извинился раньше, а за всё остальное просить прощения мне было не у кого.

***

В доме пахло сухими досками и давно закрытыми комнатами. Я купил его за несколько лет до свадьбы, успел пожить здесь один; потом нам удобнее стало в городе. Кира не любила ездить, Ася появилась маленькая, всё нужное было рядом с квартирой. В дом привозили гостей летом, иногда оставались на выходные. Последний раз ночевали в июне.

Я включил свет, проверил котёл и зашёл на кухню. На столе стояла банка с карандашами: дочь оставила их, когда рисовала перед отъездом. Один покатился под локтем, упал. Я поднял, положил обратно и прошёл в спальню. Кровать была застелена гостевым покрывалом, белья не было. Пришлось искать в шкафу, где хранились сложенные комплекты. Я знал, сколько петель у любой нашей двери, но не знал, какой из этих комплектов подходил для собственной кровати.

Простыня оказалась узкой. Постелил как получилось, сел на край. Сумка стояла в коридоре. Я слышал, как в трубах пошла вода, и следил за этим звуком, пока он не стих. Потом встал, принёс вещи и поставил возле шкафа.

Кира позвонила через полчаса. Спросила, доехал ли я, и сразу предупредила, что завтра у неё ранний созвон, поэтому Асю нужно отвезти мне. Я сказал, что заберу дочь у подъезда.

— Она уже спрашивала, куда ты ушёл, — сказала жена. — Я объяснила, что тебе надо поработать в доме.

— Зачем?

— Чтобы среди ночи не устроила истерику. Днём поговорим. Ты же сам сказал завтра.

Я потёр лицо. Это действительно сказал я. Кира спросила, нужно ли передать что-нибудь ещё из вещей; ответил, что пока хватит, и отключился. Она продолжала заботиться обо мне в тех местах, где заботиться было легко. Я хотел рассердиться на неё за этот звонок, но больше сердился на себя.

Ночью почти не спал. Брал телефон, открывал сообщение Дениса, закрывал. Проверял рабочий чат и не понимал, о чём пишут люди. Перед рассветом услышал дождь. Он бил по отливу, и я вспомнил, как Ася здесь просыпалась от такого звука, как я нёс её на руках смотреть, откуда шумит. Теперь она могла приехать ко мне только на выходные. Остальное время придётся как-то проводить без неё.

Утром дочь вышла из подъезда с Кирой. Подошла к машине, залезла назад и сразу попросила повернуться. Я повернулся; она закинула руки мне на шею поверх сиденья, сильно обняла.

— А я проснулась, тебя нет. Ты почему там ночевал?

Кира держала дверцу, ожидая ответа.

— Мы с мамой немного поживём отдельно, — сказал я. — Я буду в доме. Ты ко мне приезжай.

Ася ослабила руки. Посмотрела на мать.

— А мама?

— Мама здесь. Ты пока со мной будешь жить, — ответила Кира. — Папа в субботу тебя заберёт. Там твой велосипед есть.

Дочь села, поправила рюкзак, который мешал пристегнуться. Я вышел помочь. Она давала мне держать лямку и внимательно следила за лицом.

— Вы поругались?

— Да, — сказал я. — Но мы оба с тобой. Тебя это не касается.

Последняя фраза опять оказалась неудачной. Ася сидела у меня в машине, её мать держалась за дверцу снаружи. Всё происходило с ней тоже. Я присел, чтобы наши глаза были на одном уровне, и сказал, что сегодня после школы приеду, что в субботу мы будем вместе, что она может мне звонить. Это дочь поняла. Спросила, можно ли забрать в дом большой набор для рисования, и я согласился.

В школе она держала меня за руку до самых ступенек, хотя обычно выдёргивала ладонь раньше. Я дождался, пока скроется в дверях, вернулся к машине. На производстве Павел встретил с вопросом про отгрузку, потом, посмотрев на меня, предложил сначала выпить кофе. Я пошёл за ним, набирая в телефоне сообщение Кире: в субботу заберу Асю в десять. Удалил слово «постараюсь», которое почему-то написал первым, и отправил точное время.

Глава 4. Без твоих заказов

Марина

Лена прислала мне три квартиры, пока я стояла в аптеке и пыталась вспомнить, зачем зашла. В корзинке лежали пластыри и зубная паста, дома паста ещё была. Я прочитала сообщения, открыла первую фотографию и увидела чужую кухню с красным чайником. За последние дни мне так часто предлагали поверить, что всё ещё можно уладить, что этот чайник показался чем-то определённым и честным. Его хотя бы можно было выбросить, если не понравится.

«Эту завтра в двенадцать покажут. Две комнаты, школьный автобус не нужен. От вас минут пятнадцать пешком».

Я ответила, что приеду, и пошла к кассе. За моей спиной мужчина объяснял фармацевту, какие витамины пьёт его жена. Он помнил цвет коробки, но не название. Я узнала нужную по его описанию и промолчала: почему-то не хотелось помогать даже ему.

Мы с Леной разговаривали накануне. Я позвонила, спросила про аренду, и она по моему голосу поняла больше, чем я успела сказать. Сначала предложила приехать немедленно, потом перестала предлагать и просто приехала. Села рядом на диван, выслушала, спросила, что мне сейчас нужно. Когда я ответила «квартиру», она кивнула и достала телефон. Я была ей благодарна за отсутствие вопроса, уверена ли я.

Дома Денис возился с кофемашиной, которую давно пора было почистить. Увидел пакет из аптеки, спросил, не болит ли что. Я поставила покупки на стол.

— Завтра смотрю квартиру. Для нас с Тимом. Нужно поговорить с ним сегодня.

Муж перестал нажимать кнопки.

— Ты решила ребёнка таскать по съёмным квартирам?

— Я решила здесь больше не жить. С Тимой мы обсудим вместе.

— Что обсудим? Что ты уже всё придумала?

Я посмотрела на кофемашину. Он держал пустой поддон, с которого на пол капала вода. Захотелось принести полотенце, потом захотелось вырвать поддон и самой всё закончить. Я заставила себя стоять.

— Ты можешь пожить в своей новой квартире. Тогда мы останемся. По какой-то причине эту возможность ты мне до сих пор не предложил.

— Она ещё не готова.

— Для меня была готова к приёмке. Для вас уже не подходит?

Он поставил поддон в раковину.

— Я не хочу сейчас переезжать. Мне надо работать, Марин. У нас куча объектов.

Мы стояли друг против друга возле кухни, за неделю он ни разу не вернулся к слову «семь», а я возвращалась к нему каждую ночь. Спать удавалось часа три подряд. Потом просыпалась, слышала, как за стеной Денис переворачивается на коротком диване, и думала, что он тоже не спит. Часть меня до сих пор ждала, что муж постучит, войдёт, скажет что-то важное. Он выходил попить воды и шёл обратно.

— Тиму после ужина скажем, — произнесла я. — Не на ходу. И ты будешь здесь.

Денис помолчал, потом спросил, сколько стоит аренда. Я назвала примерную сумму, услышала, что за эти деньги можно нормально жить в собственной квартире. В спор больше не вступила.

После ужина сын потянулся за телефоном, и я попросила задержаться. Денис отодвинул чашку. Тимка переводил взгляд с него на меня; я поняла, что он уже ждал этого разговора. Мы слишком старались ничего не показывать, и получилось хуже, чем если бы просто ссорились.

— Мы с папой будем жить отдельно, — сказала я. — Я смотрю квартиру недалеко. Хотим поговорить, как тебе будет удобнее.

Он сел ровнее.

— Совсем?

Денис открыл рот, но я ответила первой:

— Сейчас я возвращаться не собираюсь.

Муж бросил на меня быстрый взгляд. Тимка провёл ногтем по щербинке на краю стола, которую выковырял сам несколько лет назад.

— А почему?

— У нас с мамой проблемы, — сказал Денис. — Мы хотим спокойно разобраться. Ты здесь ни при чём.

— Я не спросил, при чём я. Почему вы не можете нормально жить?

Я смотрела на сына и не могла решить, с чего начать. Любое объяснение предлагало ему встать на чью-то сторону, а молчание заставляло придумывать своё.

— Папа хочет других отношений. Я не согласна жить так, как раньше.

— Каких других?

— С другой женщиной.

Денис шевельнулся, но не перебил. Тимка посмотрел на него. Лицо у сына стало растерянным, младше обычного. Я хотела взять его за руку, однако он сидел слишком далеко, и мне показалось, что сейчас отодвинется.