Верфи семьи Вергет

Хеймдаль опустил Этерну на землю, а та, взяв его за руку, не собиралась ступать и шагу от него.

— Вам обоим я всё выскажу позже. А вы, молодая госпожа, почему сразу ушли? Эльга вас обыскалась. Вы не забыли? У вас ещё иностранные языки, музыка и история. Я ведь вам уже говорил, чтобы вы не ходили сюда, тут опасно. А если поранитесь? Как я буду объясняться перед госпожой Гюльвейг? — полный отчаяния голос тараторил на повышенных тонах, пока его не прервал спокойный и ровный тон Вигарда.

— Господин Фрейстейн, прежде чем обвинять нас в неуважении к госпоже, я попрошу вас понизить тон, ведь сейчас вы ставите себя на один уровень с нами, как и парой минут ранее.

Стоящий рядом Хеймдаль закивал и, попросив девочку отпустить его одежду, присел перед ней на корточки.

— Именно об этом мы и говорили не так давно. У вас ещё занятия, не стоит такой, как вы, находиться в подобном месте.

Этерна с ничего не выражающим лицом смотрела на мужчину, а после отвернулась, медленно отпустив его одежду, и зашагала в сторону входа в поместье. Это был далеко не первый такой диалог юной госпожи с рыцарями, однако почему-то именно сегодня данное событие ударило по ней сильнее обычного отказа. На фоне слышались возмущённые возгласы Фрейстейна и спокойно отвечающий ему Вигард, однако молодая баронесса уже не вслушивалась в их слова. Её пустой взгляд тёмных глаз в принципе сейчас мало что выражал — казалось, она смотрела в никуда. Эльга, что уже ожидала её у входа, мягко кивнула ей и повела к кабинету, где Этерну уже ожидал учитель.

Уроки, что были с самого раннего утра, проходили спокойно. Девочка слушала длительные рассказы о важности алвтренских диалектов, о том, как Колаэх стал протекторатом под надзором Майтраеса и о том, как важно соблюдать все законы. Изучение языков и рассказы об истории страны волновали девочку в наименьшей степени, но вот уроки музыки она ждала с нетерпением. Хоть внешне это выражалось только в болтании ногами под столом и очень увлечённым походом в сторону комнаты, где стоял её любимый рояль.

Музыка была для малышки отдушиной: она очень любила погружаться в разные мелодии. Было в них что-то загадочное и волшебное, заставляющее Этерну, не отрываясь от инструмента, доигрывать их до конца. Каждое нажатие клавиши, каждый аккорд давались ей с меньшим трудом, чем многим. Хоть она пока и не играла сложных композиций, но очень грезила временем, когда сможет изучить новые партитуры и погрузиться в неизведанный ещё ею музыкальный мир.

Композиторов в Колаэхе было не так много: всё же в большей степени делгалы занимаются земледелием и скотоводством, а музыка как предмет высокого искусства далека от таких простых рабочих. Тем не менее в Майтраесе и сейчас есть множество знаменитых композиторов, которые всё ещё пишут партитуры не только для театра или концертов, но и для себя. Однако найти такие записи для простых делгалов — достаточно нетривиальная задача. По этой причине Этерне пока приходилось учиться по тем композициям, которые было достать проще всего и которые были популярны в их стране.

Сравниться по вовлечённости в процесс с музыкой могли только книги, которые также помогали отвлечься и скоротать время. Ей нравилось читать, однако самих книг в поместье было немного, и большая часть из них рассказывала о праве и экономике.

С мыслью о новой книге, которую она могла бы сегодня почитать, и закончился урок музыки, после которого девочка, поблагодарив учителя, пошла в сторону кабинета, где обычно в это время могла найти матушку.

Не успела Этерна дойти до комнаты, как столкнулась с последствиями недавнего ритуала: головная боль, слабость во всём теле, от которой и стоять-то было тяжело. Девочка думала, что ничего не изменится после того дня, однако всё время после пробуждения её преследовало чувство пустоты — будто чего-то не хватает или она лишилась важной части себя. Юная госпожа ощущала это настолько остро, насколько вообще может чувствовать пятилетний ребёнок.

Слуг в доме было немного: Эльга была гувернанткой, оставалась ещё трое девушек. После смерти Дитлева многих пришлось уволить, так как дом и бизнес семьи приходили в упадок, отчего и жалованье выплачивать было не из чего. В особняке остались только те, кого это устраивало, либо те, кто из уважения к бывшему хозяину не хотел покидать это место.

Так или иначе, в обеденное время коридоры пустовали, и Этерна, прислонившись к стене, просидела так какое-то время. До кабинета матушки было рукой подать, однако слабость в теле оказалась сильнее.

Почувствовав, что боль утихла, она поднялась с пола, подошла к двери и начала толкать её изо всех сил, чтобы медленно открыть. Как только дверь поддалась, в нос девушки ударил запах духов: сладкие пионы вперемешку с цитрусом и чем-то неразборчивым.

Запах матушки — так он звучал для неё. Делая шаг внутрь, она смотрела на женщину, что сейчас сидела за столом. Нездорово бледная кожа, синяки под глазами, которые было трудно убрать хоть чем-то, русые волосы, убранные в непринуждённую причёску, и серые глаза, наполненные усталостью. На ней было лишь лёгкое повседневное платье приглушённого голубоватого цвета.

Гюльвейг сидела за столом, облокотившись на него локтями, и закрывала лицо. В кабинете было явно не убрано: множество документов и книг валялись не только на столе, но и на кофейном столике, диване; некоторым не повезло больше всего, и они оказались на полу. Полки с книгами тоже были в полном беспорядке.

Рядом с госпожой стоял дворецкий, который с серьёзным лицом ей что-то объяснял и указывал на, по всей видимости, более новые листы пергамента. Однако, когда зашла Этерна, он тут же остановился и обратил на неё внимание.

— Ваши занятия уже закончились, госпожа?

Фрейстейн не успел договорить, как Гюльвейг встала из-за стола и села перед дочерью, обнимая её.

— Ты очнулась… Дорогая, ты так долго не приходила в себя, я уже была готова поверить в худшее. Но… — Женщина отстранилась от дочери и встала перед ней, глядя со всей холодностью; казалось, она собрала всю, что у неё когда-либо была. — Я ведь говорила не заходить в кабинет без разрешения. Эльга разве не передала, что я занята? Тебе не стоит находиться здесь.

— Матушка, мне уже лучше. Бабушка сказала, что и вам должно стать лучше после того ритуала. Я подумала, может, мы смогли бы провести хоть немного времени вместе? — Полный надежды и искренности голос юной госпожи наполнил комнату, будто она хотела достучаться до двери, что уже давно была перед ней закрыта.

В ответ Этерна долгое время слышала тишину от уже повернувшейся к ней спиной Гюльвейг. Та ответила далеко не сразу, но тон её голоса был наполнен безразличием:

— Ступай в комнату, Этерна.

— Но… вы придёте? Мы сможем провести время вместе?

Ответа на свой вопрос она не получила, и девочке ничего не оставалось, кроме как сжать юбку и, развернувшись, пойти в сторону комнаты.

Фрейстейн закрыл за ней дверь и вернулся к хозяйке дома.

— Госпожа Гюльвейг, не слишком ли вы строги? Всё же госпожа Этерна ещё совсем юна. Я уверен, что господин Дитлев был бы счастлив видеть, как вы вместе проводите время.

— Заткнись! — Только недавно принесённые мужчиной документы разлетелись со стола в разные стороны от резкого движения Гюльвейг. — Дитлева уже давно нет с нами, а ты не смеешь мне указывать, как лучше поступать с моей же дочерью!

Фрейстейн дёрнулся от такого резкого перепада настроения госпожи, но не стал ничего отвечать. Собрав все упавшие бумаги, он вновь положил их на стол.

Госпожа дома в свою очередь вернулась на своё место, присаживаясь на стул, и облокотилась головой о руку. Сильная боль пронзила её голову: казалось, что множество иголок врезается ей в виски. Потирая рукой место, наполненное болью, другой она читала документ.

— Возвращаясь к вопросу: нам нужно что-то решить с поставкой древесины. Те места, которые мы хотели занять, уже выкупил господин Сигвальд, и нам следует как можно быстрее найти новые, чтобы начать строительство. Все корабли, которые у нас были, уже раскупили, и нам не хватает средств на закупку достаточного количества.

— Вы же можете взять с того места, где закупались до этого…

— Раньше и доходов у нас было больше. Поэтому господин Дитлев и правда заключил договор с одними поставщиками, но сейчас нам недостаёт финансов для того, чтобы вернуться к закупкам у них же. То место предоставляет хороший и дорогостоящий материал. Нам следует найти поставщиков из более дешёвого сегмента, чтобы начать восстановление.

— Мы можем взять у них в долг и сказать, что вернём, как только у нас будут готовы новые корабли. Мы ведь не единственные, кто у них закупается; я уверена, они смогут подождать.

— Но чтобы отдать им долг, нам нужно будет построить по меньшей мере два брига. Рабочих на верфи осталось совсем немного, мы не успеем построить их до момента, когда нужно будет возвращать долг. Им невыгодно нам его давать. И даже в таких условиях мы уйдём в лучшем случае в ноль, если не в минус.

— Фрейстейн, моё решение окончательное. Я уверена, ты со всем разберёшься. Я пойду, прошу, не тревожь меня и скажи всем, чтобы не заходили в покои, пока не позову.

— Госпожа, постойте, а как же другие дела…

В ответ дворецкий услышал лишь звук глухо закрывающейся дубовой двери и удаляющийся стук каблуков по деревянному полу. Громкий и тяжёлый вздох обрушился на комнату, и для начала слуга принялся собирать все документы, разбросанные по кабинету.

Вопреки ожиданиям, что госпожа решила проведать дочь, она зашла в свою комнату. Некогда принадлежавшая супругам спальня сейчас скорее напоминала склеп. Гюльвейг запрещала открывать занавески, отчего в комнате постоянно было темно и прохладно; постель она также запрещала трогать, поэтому та постоянно была в беспорядке. Сев в кресло, женщина пустым взглядом смотрела на портрет Дитлева, который висел над прикроватной тумбочкой у противоположной стены.

Это был мужчина на вид около тридцати пяти лет. Его чёрные волосы, длиной до плеч, были завязаны в хвост, что говорило о его статусе. Борода — короткая, аккуратно подстриженная, с проседью. Глаза цвета воронова крыла смотрели с портрета, полные уверенности и счастья. Мужчина был крупного телосложения, однако не являлся полным, скорее подтянутым. Он был тем человеком, что часто проводил время на своей верфи, знал каждого работника поимённо и помогал, если рук совсем не хватало. Он ценил труд каждого нанятого им сотрудника и понимал все тонкости строительства. Пока он проводил там время, то становился больше похожим на сезонного рабочего, чем на дворянина, однако длина волос всё же сильно его выдавала. Этерна очень на него похожа внешне: казалось, от матери у неё лишь некоторые черты лица, а всё остальное подобно отцу.

Дитлев умер, когда Гюльвейг была на последнем месяце беременности. То была холодная осень, и он подхватил, как всем казалось, простуду, но болезнь прогрессировала очень быстро, и даже приехавшие из Дрангары лучшие врачи не смогли определить, а тем более успеть вылечить её.

Женщина ещё какое-то время всматривалась в написанный маслом портрет, пока с её уст не сорвались слова, произнесённые отчаянным и полным грусти тоном:

— Как жаль, что ты нас оставил и так и не смог увидеть, как растёт дочь. Ты так хотел проводить с ней больше времени. Я ужасная мать, Дитлев… Я не справляюсь… и боюсь, не справлюсь и дальше. Я совсем не разбираюсь в делопроизводстве и кораблестроении. Недавно твоя мать приходила и сотворила непоправимое с нашей девочкой. Мне всё ещё кажется, что это к лучшему, но… она два дня была без сознания, и тогда я подумала, что она умерла, оставила меня так же, как и ты. Я очень рада, что она очнулась, но мне всё ещё стыдно перед ней за то, что я считала, будто она тоже меня оставит, — сквозь слёзы послышался смешок. — Архангелы великие, ты слышишь меня? Дворянке стыдно перед своей дочерью… Где бы ты ещё услышал такую глупость…

Женщина уже и сама не знала, когда начала плакать. Слёзы продолжали течь, а она сжалась и обнимая себя за плечи, сквозь мутную от слёз пелену перед глазами увидела платок. То был большой кусок шерстяной ткани в клетку, который муж всегда накидывал жене на плечи, когда та начинала сильно замерзать.

Взяв его и притянув к груди, она уткнулась в него лицом. Слёзы оставляли мокрые пятна, а из самого платка уже давно выветрился запах мужа — остался лишь лёгкий шерстяной аромат. Женщина сжимала ткань в руках, согнувшись пополам, и с прерывистым шёпотом произнесла:

— Я скучаю… Я всё ещё невероятно скучаю по тебе.

Госпожа Гюльвейг Вергет — вдова, являющаяся главой второй линии Вергетов и владеющая немалой верфью, которая по размерам сравнима только с верфью Энгельберга, главы рода. Вот только дама не обучалась ведению бизнеса, поэтому сейчас все владения их семьи в упадке, как и сама госпожа. Долгое время она не может оправиться от потери. Уже начали ходить слухи о её нестабильном душевном состоянии, о том, какая она затворница и как гробит бизнес мужа. Хоть о её болезни и старались не распространяться, дом полон сплетен, поэтому так или иначе вести об этом дошли до ушей другой знати. Как и давняя весть о том, что семья Дитлева была выгнана из родового поместья и отправлена так далеко как раз по вине Гюльвейг, в то время как сам средний сын Вергетов был на стороне жены, по этому и отправились они вместе.

Сейчас, учитывая многие факторы, их семья находится в достаточно шатком положении, из-за чего душевная боль женщины лишь наполнялась новыми причинами. Этерна не помнит, когда видела иную матушку, а многие слуги лишь немного могут скрашивать дни госпожи, дабы не ухудшить ещё больше её состояние.

Для кого-то дни полнились тоской, в то время как у других лишь прибавлялось забот и ответственности, которую власть имущие не могли нести. Настали наполненные мраком времена в далёком от цивилизации поместье Вергетов, где ночью слышны громкие удары морских волн о скалистый берег, а утром — плач и крики, тем не менее наполняющие дом одиночеством его главных жителей.

Глава 2. Обрести нечто новое.

«Часто дорогу жизни воспринимают как совокупность воспоминаний обо всём пройденном пути: от детства до юности, молодости и старости. И в каждой из этих, скажем так, переломных точек есть возможность начать всё заново. Но как ты поступишь, если дальше обрыв? Сможешь ли ты сделать шаг в неизвестность, если не уверен, какова его глубина? Не уверен, сможешь ли выжить…чтобы встать и пойти дальше.»

Погода в окрестностях Алондела была довольно суровой. Сильные ветры не были чем-то необычным для этого региона, однако и в более тёплые периоды здесь стояла невыносимая жара. Сезон сурин Кадмиэль быстро сменялся сезоном кол фёртвивиен. Время шло не так быстро, как хотелось бы, но в какой-то момент Этерна привыкла жить с чувством пустоты, образовавшимся после потери магии. Она перестала обращать на это внимание: всё же пара лет сделала своё дело.

Всё это время девушка не переставала отдаваться музыке и книгам. Каждый день был похож на предыдущий: занятия, еда, попытки достучаться до матушки и снова одиночество в своей комнате. Единственное, что поменялось со дня пробуждения, — это её попытки донимать стражу просьбами научить сражаться. Тот отказ стал для юной госпожи последним: понимая, что каждый раз бьётся о глухую стену, она быстро утратила волю. В тот день многое надломилось, даже походы к Гюльвейг стали намного реже, чем раньше. Сейчас Этерна бродила по поместью скорее как тень: у слуг не было времени, а госпожа была слишком занята. Как итог, молодая девушка училась проводить время наедине с собой, привыкая к одиночеству.

Дни, сменявшие друг друга, были для неё почти неотличимы, но для Гюльвейг каждый из них становился новым приговором.

Раннее утро. Солнце ещё не встало, чтобы хоть как-то подать знак хозяйке дома, что пора просыпаться, поэтому её будит лёгкий стук в дверь от Эльги.

— Госпожа, пора вставать. Завтрак готов, и у вас ещё есть нерешённые дела.

Медленно открыв дверь, служанка сделала шаг в комнату, подкатывая к кровати своей госпожи изящную тележку с подносом, на котором был завтрак. Сама же начала зажигать свечи и собирать одежду, разбросанную по полу. Это была мужская одежда, по всей видимости, Дитлева. Таким образом госпожа Вергет пыталась вернуть его присутствие в эту комнату.

Гюльвейг сейчас была закутана в одеяло, и, когда Эльга зашла в комнату, ком из ткани начал шевелиться. Она приподнялась на руках, подняв голову и не отводя взгляда от одной точки, при этом будто бы смотря в пустоту. Её светло-русые волосы спадали с плеч, а глаза казались темнее из-за тусклого освещения. Она была худощава, и даже сорочка, что была на ней, выглядела большеватой.

Не без труда баронесса свесила ноги с кровати и, убрав прямые тонкие волосы назад, пододвинула к себе тележку. Госпожа начала медленно есть, продолжая смотреть расфокусированным взглядом в никуда.

Эльга, уже сложившая все вещи обратно в комод, подняла платок и накинула его на плечи Гюльвейг. Тело баронессы в мгновение затряслось мелкой дрожью, и женщина, кутаясь в платок, положила вилку обратно на поднос. Подогнув колени, она опустила на них лоб, и волосы шторками полностью закрыли её лицо. Она ещё какое-то время сидела неподвижно, лишь дрожа, уже не в силах выдавить из себя слёзы, хотя ей ужасно хотелось дать волю эмоциям.

Служанка в это время с наполненными грустью и сочувствием зелёными глазами смотрела на госпожу. Вскоре она отошла в сторону, давая той побыть наедине, и начала выбирать и подготавливать платье для нового дня.

Женщина через какое-то время и правда успокоилась, вот только дрожь в теле было унять не так просто, поэтому руками, полными тремора, она взяла вилку, продолжая завтракать. Потратив на это довольно много времени, Гюльвейг встала, сжимая в руках шерстяную ткань на своих плечах, и, медленно ступая босыми ногами по холодному деревянному полу, подошла к туалетному столику, у которого её уже ждала Эльга.

Служанка сняла платок с плеч госпожи и, аккуратно сложив, повесила на спинку стула. В момент смены одежды женщина в руках служанки скорее напоминала безвольную тряпичную куклу: куда её поведёшь, туда она и повернётся. Было ли это от того, что она ещё не проснулась, или от состояния, в котором пребывала каждый день? Понять сложно.

Усадив госпожу на стул, Эльга начала расчёсывать её волосы, собирая в простую причёску напоминающую пучок. К этому времени солнце за плотно занавешенными бордовыми шторами начало пытаться пробиться, стараясь подать хоть какой-то лучик света в эту тёмную и тусклую комнату в глубине поместья. Но все его попытки не увенчались успехом: оно лишь немного осветило комнату, однако основным источником света всё ещё оставалось множество свечей в канделябрах, подвешенных на стенах.

Закончив с приготовлениями к новому дню, Гюльвейг вышла из комнаты, направляясь в сторону кабинета. Само помещение некогда принадлежало Дитлеву и было тем местом, где он разговаривал с поставщиками, писал и подписывал новые документы, перечитывал книги и в принципе проводил много времени. По этой причине каждое посещение этого кабинета для женщины было напоминанием о том, что, может быть, муж скоро зайдет сюда после очередной поездки для проверки верфи. Туда, к слову, Гюльвейг за всё время после его смерти так ни разу и не съездила. Она знала, что многие рабочие ушли из-за расформирования, и представляла лишь примерное количество оставшейся рабочей силы, однако толком не разбиралась в том, кто чем занимается и каковы их возможности. Отчасти поэтому бизнес стал идти всё хуже и хуже, ведь владелица так и не смогла разобраться во всех тонкостях кораблестроения.

Так или иначе, в комнате с момента ухода её предыдущего хозяина ничего не менялось, кроме бумаг, которые Гюльвейг иногда в порыве сильной эмоциональности разбрасывала по всему помещению. Остальные же вещи она не дозволяла трогать даже слугам, разрешая лишь своевременно убирать с них пыль, дабы сохранить комнату в полной чистоте. Но ни перемещать, ни убирать что-либо с мест было нельзя. По мнению госпожи, это нарушило бы многое в доме, и ей самой стало бы ещё тяжелее.

Стук каблуков по деревянному полу разносился эхом по коридору здания. Остановившись возле двери, женщина медленно открыла её, делая шаг внутрь.

Там её уже ждал дворецкий, который просматривал бумаги и откладывал те, что нужны для подписания и утверждения.

— Доброе утро, госпожа. Я подготовил новые бумаги, как вы меня вчера и просили. Только вот… — мужчина немного замялся, чуть сжимая пальцами бумагу, — наши рабочие не успевают сделать второй бриг, о котором мы договаривались для оплаты долга по закупке древесины. Нам нужно либо принести им деньги, либо изготовить что-то ещё, то, что можно быстро продать. Мы можем изготовить шлюпки на продажу или продать готовые паруса с верёвками…

Он не успел договорить, как Гюльвейг подняла ладонь в жесте, просящем остановиться; другую руку она приложила ко лбу и нахмурилась. По всей видимости, для женщины это было слишком много информации с утра, которую она не готова была воспринимать.

Подойдя к столу, госпожа присела на стул и взяла у дворецкого документы.

— Не тараторь с утра пораньше. Давай постепенно. Новые документы. Что у нас здесь?

— Подтверждение закупа ткани для парусов, а также материалов для изготовления верёвок, сетей и… — Мужчина замешкался, пересматривая документы. Не увидев нужного, он начал судорожно пересматривать те листы, которые были у него в руках, а потом и пергамент, что лежал на столе. Мысленно отсылая к Разаэлю всех причастных к потере документа существ, он тяжело вздохнул и на выдохе договорил: — И металлических деталей. Но этот документ, видимо, был утерян. Я обязательно снова отправлюсь в Алондел для оформления нового, простите, госпожа.

— Не стоит. Для начала скажи: мы ведь уже закупались всем этим в прошлом году, неужели им не хватает тех материалов, что были куплены в тот раз?

— Госпожа… тот закуп был для того, чтобы закончить работу над первым кораблём, а для завершения второго нужны новые ресурсы. У нас недостаточно финансирования, чтобы сразу закупиться для двух кораблей, тем более такого размера. — Фрейстейн говорил, с осторожностью подбирая слова, дабы не вывести на эмоции Гюльвейг, которая при подобных разговорах часто была как бомба замедленного действия.

— И они не могут сделать новое из остатков? Нет, подожди… я правда не понимаю, должно же было что-то остаться. А как же все те ресурсы, что закупались до этого? Ведь Дитлев как-то продолжал работу, закупался и продавал эти чёртовы корабли? — Голос женщины стал громче и грубее. Она правда не понимала, как могли все ресурсы, нажитые за столько лет работы верфи, так просто израсходоваться ради постройки нескольких кораблей.

— Проблема немного в другом, госпожа… Те ресурсы, которые были, забрали рабочие в счёт платы за их труд. Ведь увольняться без оплаты тоже непростая задача в наше время. Я говорил вам об этом, когда это только случилось, но вы не придали этому большого значения, — Мужчина продолжал говорить с осторожностью, не выпуская из рук листы пергамента. — Мы пытались их остановить, но они грозились поднять бунт. Тогда бы верфь закрыли, а они подали жалобу в канцелярию, и нам пришлось бы выплачивать долг за всё то время работы.

Гюльвейг тяжело вздохнула, глядя на бумаги, и начала подписывать их одну за другой.

— Ты можешь взять в долг у Эльвинга? Только так, чтобы он не знал, что это мы. Я понимаю, что нам не хватает денег, но нам нужно достроить эти два корабля, иначе будет ещё хуже, чем есть. Придумай, что это на новый бизнес. Я уверена, будучи таким азартным и поглощённым новыми увлечениями, он не будет прочь вложиться во что-то экстремальное. А мы сможем спокойно закупиться нужными материалами, доделать корабли и вернуть долг за древесину. Да! Так и сделаем. — Говоря всё это, под конец с энтузиазмом госпожа Вергет подписывала одну бумагу за другой, даже не читая.

— Но госпожа, если мы возьмём и у них в долг, то так или иначе господин Сигвальд может догадаться, и тогда выплаты от главного дома могут ещё сильнее урезать. Они ведь и так присылают немного, если ещё узнают о том, как вы ведёте дела, могут и вовсе отказаться от выплат.

— Не догадается. — женщина встала, кладя руку на плечо дворецкого. — Я верю в твои силы, Ферейстейн, у тебя обязательно получится. А теперь давай займёмся остальными бумагами.

Возможно, в голове самой Гюльвейг такой финансовый ход и правда был достаточно опрометчивым. Брать в долг у младшего брата своего покойного мужа, когда вся основная семья выгнала вас на достаточно скандальной ноте, — мягко говоря, не очень хорошее решение. Так или иначе, впоследствии оно работало, но недолго, ведь Сигвальд и правда заметил странные изменения на «рынке» и снизил процент выплат для Гюльвейг. От чего их верфи потерпели сильный упадок.