Авганистан : от советского бетона к "американской демократии"

Саланг: проповедь на высоте 3 400 метров

Гиндукуш режет Афганистан пополам. До шестидесятых между Кабулом и севером страны лежал перевал, который зимой закрывался на недели. Советские инженеры начали пробивать тоннель в конце пятидесятых, открыли его в 1964 году. Тоннель длиной около 2,7 километра шёл на высоте порядка 3 400 метров над уровнем моря. Для своего времени и места это был подвиг: страна впервые получила круглогодичную дорогу между столицей и северными провинциями.

Экономически это сработало: фрукты, хлопок и газ с севера потекли к Кабулу, а товары на север. Идеологически сработало ещё лучше: любой афганец, проезжавший через тоннель, физически чувствовал, что обещание Москвы настоящее. Ни одна американская декларация не могла сравниться с этим эффектом, потому что тоннель можно потрогать.

Но у проповеди было второе дно. Тоннель, который провозил афганский урожай, мог провезти и колонну танков. В декабре 1979 года через него и вокруг него пойдёт значительная часть советской группировки. 3 ноября 1982 года в нём случится катастрофа: столкновение колонн, пожар, отравление угарным газом. Число погибших по разным оценкам колеблется от нескольких сотен до нескольких тысяч, потому что точной статистики не вёл никто. Бетон оказался нейтральным. Идеология нет.

Микрорайон: коммунизм с горячей водой

Теперь перейдём от дороги к жилью. В Кабуле при советской помощи появился домостроительный комбинат, а за ним жилой массив, который до сих пор называют просто «Микрорайон». Пятиэтажные панельные дома с центральным отоплением, водопроводом и канализацией. Для афганской столицы шестидесятых это была архитектура из другой галактики: в стране, где большинство горожан жило в глинобитных домах без коммуникаций, люди получили то, что в СССР называли «удобства».

Заселяли эти дома, по логике вещей, ту самую прослойку, ради которой строилась «открытка»: чиновников, офицеров, инженеров, преподавателей. Советский бетон создал не просто район, а класс людей, привязанных к государству и привыкших к тому, что государство им что-то должно. Историки и мемуаристы нередко отмечают, что из этой среды вышла заметная часть сторонников НДПА. Прямой линии тут нет, но вектор очевиден: бетон вырастил слой, который затем ждал от государства продолжения.

Здесь работает циническая логика, которую Москва понимала лучше Вашингтона. Квартира привязывает человека к государству крепче лозунга.

Политехнический институт: фабрика инженеров

В 1967 году в Кабуле открылся Политехнический институт, построенный и оснащённый при советской помощи. Преподавали в нём советские специалисты, а лучшие выпускники нередко продолжали учёбу в СССР. Идея была в том, чтобы вырастить афганцев, которые сами будут строить, поддерживать и расширять всё построенное.

Ирония истории в том, что Политехнический оказался перекрёстком обеих будущих катастроф. Среди его студентов были будущие коммунисты, а были и будущие исламисты. Ахмад Шах Масуд, один из самых известных командиров моджахедов, учился там в начале семидесятых. Советский институт воспитал и тех, кто будет строить социализм, и того, кто потом сорвёт им ввод войск. Это не заговор и не недосмотр. Это обычное свойство образования: оно даёт навыки, а не лояльность.

Бетон как зависимость

Была у бетона и невидимая часть. Построенное по советским проектам обслуживалось по советским стандартам: нужны были советские запчасти, советские технологии и советские специалисты. Инженер, выучившийся в СССР, читал чертежи на русском и мыслил в категориях ГОСТов. Через десять лет афганская инфраструктура оказывалась встроена в советскую систему так же, как телефон встроен в сеть оператора.

Американская помощь была устроена иначе. Она не создавала такой технологической привязки: её консультанты уезжали, а оставленные проекты перестраивались под местные возможности или просто останавливались. Если взглянуть цинично, Москва строила клиента, а Вашингтон строил репутацию.

Строить, чтобы остаться

Самое важное здесь касается мотива, а не фактов. Строить под себя и надолго — это логика человека, который собирается остаться. Тоннель, комбинат, институт и микрорайон имели смысл только при условии, что СССР будет рядом долгие десятилетия. Империя строила, потому что приходила остаться.

Но у этой логики две оговорки. Первая: бетон служил армии не меньше, чем людям. Тоннель, аэродромы и дороги были двойного назначения с самого начала. Вторая: то, что построено «под себя», не обязательно построено «для них». Афганцы получили дороги и дома как побочный продукт чужой стратегии.

Бетон пережил режиссёров

Эпилог можно писать одним кадром. Спустя шестьдесят лет тоннель Саланг продолжает работать, пусть и с ремонтами и перебоями. Кабульский Микрорайон пережил войну, гражданскую войну, талибов и американцев, и в его домах по-прежнему живут. Советский режиссёр давно ушёл со сцены, а декорации по-прежнему держат на себе реальную жизнь. Это и есть контрастный образ, к которому книга ещё вернётся: то, что строили в расчёте на присутствие, осталось. То, что строили в расчёте на отчётность, исчезло за несколько дней.

Пока бетон твердел, а прослойка, выросшая на нём, ждала своего часа, монархия подходила к концу. Человек, который научил страну торговаться с обоими блоками, готовился вернуться к власти уже в другом качестве.

Республика в Афганистане продержалась пять лет, и каждый из этих лет её основатель потратил на то, чтобы избавиться от тех, кто его привёл. Сюжет простой. Хороший циничный текст нуждается именно в таких простых сюжетах.

Ночь 17 июля 1973 года

Пока король Захир лечился в Италии, Мухаммед Дауд, его двоюродный брат и зять, взял Кабул практически без боя. Погибших было немного, оценки называют от нескольких человек до нескольких десятков. Монархия, которой было двести с лишним лет, закончилась за одну ночь. Дауд объявил себя президентом, премьер-министром, министром иностранных дел и министром обороны, то есть собрал в одних руках то, что до этого делили несколько должностей. Страна впервые стала республикой, и впервые в истории её вёл человек, которого к этому подготовили чужие уроки.

Кто нёс чемодан

Главное в этом перевороте было не то, кто его совершил, а кто его сделал возможным. Ударной силой оказались офицеры, многие из которых учились в СССР и сочувствовали левым, прежде всего фракции «Парчам», связанной с Бабраком Кармалем. Дауд ввёл их в правительство и на ключевые посты. Он рассчитывал, что они останутся инструментом, но инструменты в этой истории регулярно имели собственные планы.

Здесь любопытный механизм. Монархию свергли люди, которых вырастил советский бетон: армия, обученная в СССР, и интеллигенция, выросшая в кабульских общежитиях. Через пять лет та же среда свергнет и самого Дауда. Москва ещё не вошла на сцену, а сцену уже заняли воспитанные ею актёры.

Игра на два фронта

Через год-два Дауд понял, что зависит от тех, кого не контролирует. Он начал убирать левых из правительства и армии, искать партнёров в других местах и пересматривать то, что ему не нравилось. На роль новых покровителей он выбрал Иран шаха Резы Пехлеви, который сулил Кабулу крупную экономическую помощь (называют сумму порядка двух миллиардов долларов, исполнена она была лишь частично), а также Саудовскую Аравию, Египет Садата и другие страны региона. Логика читалась без пояснений: Дауд хотел вывести Афганистан из-под советской руки, не потеряв выгод от неё.

Параллельно он сделал неудачную ставку в ту сторону, где был сильнее всего. Давление на Пакистан по вопросу Пуштунистана Дауд не ослабил. Ответ Исламабада, где у власти был Зульфикар Али Бхутто, оказался симметричным: Пакистан начал принимать и поддерживать афганских исламистов, бежавших из Кабула. Среди них были будущие командиры вроде Гульбеддина Хекматияра и Бурхануддина Раббани. В июле 1975 года они подняли мятеж в Панджшере и ряде других районов. Восстание подавили быстро, но это был первый эпизод того, что через пять лет станет войной моджахедов. Сам Дауд, сам того не желая, создал и вооружил свою будущую оппозицию.

Ссора в Москве

Весной 1977 года Дауд приехал в Москву. По более поздним воспоминаниям участников, разговор с Брежневым был жёстким. Брежнев упрекал афганского лидера в том, что в северных районах страны работает слишком много западных специалистов. Дауд, по этим рассказам, ответил, что Афганистан не позволит никому указывать, как ему управлять страной, и что решения он принимает сам. Этот эпизод известен по воспоминаниям и пересказам, а не по стенограмме, так что принимать его приходится с оговоркой.

Дальше события идут уже сами. В Москве, вероятно, пришли к выводу, что Дауд ненадёжен. В Кабуле Дауд пришёл к тому, что ему нужны новые союзники и новые методы. Он создал в 1975 году единственную легальную партию, Национально-революционную, и принял в 1977-м конституцию, закрепившую однопартийную систему. Республика, провозглашённая во имя освобождения от монархии, получила собственный вариант монархии: президент без срока и без противовесов.

Левые против президента

К 1977 году афганские левые, мучительно расколотые на «Хальк» и «Парчам», начали объединяться перед общей угрозой. По афганским и советским свидетельствам, воссоединение НДПА в 1977 году произошло при участии советской стороны, хотя масштаб этого участия остаётся предметом спора. Дауд, понимая, что против него складывается коалиция, не успел или не захотел нанести превентивный удар. Это был его единственный стратегический просчёт, но он оказался достаточным.

Республика без опоры

Дауд сделал то, на что не решился ни один афганский правитель до него: свергнул монархию. И то, что было ему слишком большой роскошью: поссорился одновременно с левыми, исламистами, Пакистаном и Москвой. Республика, у которой не было базы ни в деревне, ни в мечети, ни в партии, ни в армии, держалась на личном авторитете одного человека. История этого не прощает.

Сорок лет королевского «золотого века» закончились тихо. Пять лет республики закончатся громко.

Революции принято описывать как восстание народа. Эта началась в военных казармах, в Кабуле, в рабочий день, а народ узнал о ней из радио. Крестьяне в горах продолжали пахать, пока их освобождали.

Похороны как репетиция

17 апреля 1978 года в Кабуле убили Мир Акбара Хайбара, одного из идеологов фракции «Парчам». Кто стрелял, неизвестно до сих пор. Левые обвинили правительство Дауда, и сам факт обвинения оказался важнее правды. Двумя днями позже на его похороны вышли, по разным оценкам, до пятнадцати тысяч человек. Нур Мухаммад Тараки и Бабрак Кармаль выступали с речами, тысячи шли по городу с лозунгами. Дауд увидел в этом шествии то, чем оно и было: демонстрацию силы. Он отдал приказ об арестах.

Арест без точки

25–26 апреля арестовали главных руководителей НДПА: Тараки, Кармаля и других. Но Хафизуллу Амина, самого опасного организатора партии в армии, взяли под домашний арест, а не в тюрьму. Это была ошибка, которую Дауд не успел осознать. Амин через сына передал приказы офицерам, которые уже были готовы. Среди них были те, кого вырастила советская подготовка: лётчики и танкисты, обученные в СССР. История любит такие рифмы: бетонное поколение оказалось тем, кто нажал на спуск.

27 апреля, один день

Танковые части двинулись на президентский дворец, авиация нанесла удары. Руководили военной частью операции офицеры Абдул Кадыр и Мухаммад Аслам Ватанджар. Охрана Дауда держалась до утра 28-го. Президент, по свидетельствам, отказался сдаться и погиб во дворце вместе с большинством членов семьи, включая детей. Число погибших в ходе переворота оценивают от нескольких сотен до нескольких тысяч, надёжной статистики нет. Через тридцать лет, в 2008 году, останки Дауда и его родных нашли в братской могиле под Кабулом, а в 2009-м перезахоронили.

Революцию объявили по радио от имени «народа». Тараки вышел из тюрьмы и возглавил Революционный совет. Прошло меньше суток. Страна проснулась в новой республике, и у крестьян никто не спрашивал, согласны ли они.

Новые режиссёры, новая афиша

Государство получило название Демократическая Республика Афганистан. Тараки стал президентом Революционного совета и премьером, Кармаль заместителем, Амин министром иностранных дел и фактически хозяином аппарата. В программных документах говорилось о земле, грамотности и равенстве. Всё это звучало так, как звучит у любой партии, пришедшей с танками: «мы освободили вас, теперь вы свободны».

Западные авторы называют переворот «Саурской революцией» по афганскому месяцу, советские «Апрельской». Это не просто разные названия. Это разные афиши одного спектакля.

Раскол с первого дня

НДПА объединилась в 1977 году, но объединение было бумажным. Фракция «Хальк» (Тараки, Амин) опиралась на выходцев из провинций, пуштунов, сельскую интеллигенцию. «Парчам» (Кармаль) собирала городских, образованных, в том числе таджиков. Они не любили друг друга сильнее, чем любили режим, который свергли. Уже летом 1978 года Кармаля отправили послом в Чехословакию, затем начались репрессии против парчамистов. Партия, которая захватила государство, начала пожирать собственных членов раньше, чем успела что-то построить.

Что знала Москва

Здесь вопрос, который спорят историки. Советское руководство, судя по большинству свидетельств, не планировало и не организовывало переворот. Решающую роль играли афганские офицеры, а не московские кураторы. Однако советские военные советники в афганской армии были рядом, а сотрудники КГБ в Кабуле поддерживали контакты с левыми. Версии расходятся от «Москва была поставлена перед фактом» до «Москва знала и не мешала». Принято считать, что реакция была неоднозначной: рад был не каждый. Часть руководства видела в новом режиме шанс, часть риск. Но признание пришло быстро, и дальше Москва пошла вслед за собственным выбором: вкладываться в режим, которого не выбирала.

Здесь ключевой момент. СССР пришёл в Афганистан не по плану вторжения, а по инерции. Он тридцать лет вкладывал бетон, обучал офицеров и открывал институты. Когда этот слой взял власть, у Москвы не осталось хорошего выхода: отказаться значило признать, что вся вложенная тридцатилетняя ставка была ошибкой. Империи не любят признавать такие вещи.

Декреты как драма

Осенью 1978 года новая власть начала реформы: ограничение выкупа за невесту, перераспределение земли, кампания по ликвидации неграмотности. Реформы были по существу такими же, как у Амануллы пятьюдесятью годами раньше. Отличие в методах. Аманулла убеждал, а новые власти заставляли: партийцы ходили по деревням, и сопротивление считалось враждебной деятельностью. Если Аманулла получил восстание через десять лет, то Тараки получил его через несколько месяцев.

Два кадра

Первый кадр: 17 апреля, на похоронах Хайбара, тысячи людей идут по Кабулу с лозунгами. Второй: 28 апреля, в Кабуле рассвет, радио объявляет о победе революции, а в провинциях люди об этом ещё не знают. Революция началась как демонстрация города и закончилась как переворот армии. Деревня, от имени которой всё делалось, получила её готовым продуктом, как другие получают указ.

К осени 1978 года у Тараки были партия, армия и идеи. У него не было времени. К марту 1979 года Герат поднимется, афганские части перейдут на сторону мятежников, а Тараки начнёт звонить в Москву с одной просьбой: пришлите войска.

В театре существует понятие «генеральная репетиция»: всё как на премьере, только без публики и без права на ошибку. В 1979 году афганский режим провёл такую репетицию дважды, в феврале и в марте. Обе державы получили все сигналы заранее. Обе прочитали их по-своему.

Февраль: посол в отеле

14 февраля 1979 года в Кабуле четверо мужчин в милицейской форме остановили машину американского посла Адольфа Дабса и увезли его в отель «Кабул». Они потребовали освободить арестованных соратников. Афганские власти отказались вести переговоры. Американцы просили не штурмовать, афганские силы с участием советских советников (их присутствие подтверждено, степень влияния оспаривается) пошли на штурм. Дабс погиб. Кто стоял за похитителями, не установлено до сих пор: называли разные левые и религиозные группы.

Для Вашингтона это был не просто инцидент. Конгресс и Госдепартамент увидели в нём то, что хотели увидеть: режим, которому нельзя доверять, и советскую руку в сомнительных обстоятельствах. Американская помощь Кабулу сократилась почти до нуля, а работа посольства свернулась. Версия «советские советники не удержали афганцев» против версии «советские советники подталкивали к штурму» живёт в литературе до сих пор. Важно другое: США свернули открытое присутствие и помощь Кабулу, а закрытую линию как раз открывали, об этом речь впереди. Вашингтон не ждал Москву, он сам освободил ей часть сцены.

Фон, который нельзя вырезать

Зима 1979 года была не про Афганистан. В январе из Ирана бежал шах, в феврале в Тегеран вернулся Хомейни. Главный американский союзник на Ближнем Востоке исчез за несколько недель. Москва смотрела на то же самое зеркало с другой стороны: исламская революция по соседству, мусульманские республики на её южной границе. Обе державы читали афганские события через иранские очки. Афганистан ещё не стал главным сюжетом, но уже стал декорацией для чужой драмы.

Март: Герат

15 марта в Герате, втором по значению городе страны, началось восстание. Его разжигали разные силы: недовольство земельной реформой, проповеди мулл, влияние из Ирана, непрекращающееся давление на деревню. К мятежу присоединились части 17-й афганской дивизии, расквартированной в городе. Мятежники расправились с партийными активистами и с советскими специалистами. По разным оценкам, погибло от двух десятков до нескольких десятков советских граждан, включая членов семей. Эти цифры в источниках не сходятся, а сам эпизод станет для Москвы травмой, которую будут вспоминать при каждом следующем решении.

Правительство подавило восстание бомбёжками и наземной операцией. Оценки числа жертв расходятся от нескольких тысяч до десятков тысяч, и точной цифры никто не знает. Герат для афганской власти стал уроком обратного свойства: она научилась воевать со своим народом, но не научилась с ним договариваться.

Звонки, которые остались в архиве

17–18 марта Нур Мухаммад Тараки позвонил в Москву Алексею Косыгину. Эти разговоры сохранились в стенограммах и опубликованы (Wilson Center Digital Archive). Тараки просил помощь: оружие, вертолёты, танки и, что принципиально, войска. Он говорил о положении в Герате как о критическом, просил переодеть советских военных в афганскую форму и ввести их под видом афганских частей.

Косыгин отвечал уклончиво и осторожно. Суть его позиции: СССР поможет оружием, специалистами и деньгами, но вводить войска не станет, потому что это обернётся политическим ущербом на международной арене, а афганская власть должна опираться на собственную армию и народ. В Политбюро идея ввода войск обсуждалась и была отклонена. Против высказывались, по разным свидетельствам, Громыко, Андропов, Устинов и сам Косыгин. Позиции этих людей стоит запомнить: через девять месяцев они будут голосовать иначе.

Визит в Москву

20 марта Тараки приехал лично. Брежнев встретил его тепло, но войск не обещал. Афганистан получил вертолёты, оружие, дополнительных советников и деньги. Это был компромисс, в духе советской бюрократии: помощь без ответственности. Москва ещё считала, что может усилить режим со стороны и не вмешиваться внутрь.

Страшная ирония в том, что именно этот выбор сделал вторжение неизбежным. Чем больше Москва вкладывала в режим издали, тем сильнее она в нём увязала, и тем меньше у неё оставалось вариантов, кроме войск.

Режим пожирает себя

Пока Москва обсуждала, как помочь, афганская власть занималась тем, чем занималась с первого дня: внутренней борьбой. В конце марта Хафизулла Амин стал премьер-министром, и усилилось его влияние на репрессивный аппарат. Тюрьма Пули-Чархи наполнялась, списки расстрелянных росли. Конкретные цифры казней в 1978–1979 годах остаются предметом споров, оценки называют от тысяч до десятков тысяч, и надёжной статистики нет.

Параллельно крестьянские восстания вспыхивали одно за другим: в Нуристане, Кунаре, Пактии, Бадахшане. К лету значительная часть сельской местности была вне контроля Кабула. Армия таяла из-за дезертирства и перехода к повстанцам. Режим, который пришёл от имени деревни, оказался в состоянии войны с ней.

К лету-осени 1979 года картина была такой. Режим слабел и нуждался в защите. Москва не хотела вводить войска, но всё глубже зависела от режима. Американцы, потеряв посла, находились в стороне, хотя уже начинали думать о том, как использовать афганский хаос. Пакистан принимал беженцев и боевиков. Каждый из участников делал то, что считал разумным, а целое катилось туда, куда никто не хотел.

Сентябрь–октябрь: режиссёр против режиссёра

Ключевое событие последних месяцев перед вторжением касается не внешних сил, а двух афганских лидеров. В сентябре Тараки возвращался с саммита неприсоединившихся стран в Гаване и по пути заехал в Москву. По сообщениям, Брежнев и другие убеждали его уладить отношения с Амином. Тараки вернулся в Кабул, где его ожидал Амин, получивший информацию о планах его устранения. 14 сентября в президентском дворце произошла стрельба, Тараки был арестован. В начале октября его убили, по общепринятой версии задушили подушкой, а о смерти объявили как о «тяжёлой болезни». Советское руководство потеряло союзника, которому только что публично демонстрировало поддержку, а получило вместо него человека, которому не доверяло.

Два телефонных разговора на фоне горящего Герата. На одном конце провода просящий, на другом отказывающий. Через девять месяцев те же люди, у которых лежали в руках отказы, подпишут согласие. Что изменилось? Не карта, не армия, не угроза. Изменилось их представление о том, что станет с их собственными вложениями, если они промолчат.

Пока Москва выбирала между недоверием и страхом, Вашингтон уже сделал свой ход. Он был скромнее, чем принято думать, и сделан намного раньше.

Эта часть истории неудобна для любого однозначного вывода. Америка вошла на афганскую сцену раньше, чем принято считать, и не с бетоном, а с чековой книжкой для чужой войны.

Июль 1979-го

3 июля 1979 года президент Картер подписал секретное решение о помощи противникам кабульского режима. По описаниям участников, речь шла о нелетальной помощи: деньги, пропаганда, радиооборудование. Это было скромное начало, по масштабу ничего похожего на будущие миллиарды. Но по датам оно опережало советский ввод войск почти на шесть месяцев, и этого достаточно, чтобы официальная версия «Америка включилась после вторжения» перестала быть полностью верной.

К лету 1979 года в Вашингтоне уже понимали, что афганская власть теряет контроль. К этому времени ЦРУ вело контакты с пакистанской разведкой ISI, которая, как мы видели, поддерживала афганских исламистов с середины семидесятых. Американцы не создавали канал, они подключились к уже работающему.

Две версии одной записки

Главный спор вокруг этой даты касается Збигнева Бжезинского, советника Картера по национальной безопасности. В интервью французскому еженедельнику «Нувель обсерватёр» в январе 1998 года он рассказал, что в день подписания решения написал президенту записку: по его мнению, такая помощь может спровоцировать советское вмешательство. Затем, по его словам, США сознательно повысили вероятность этого шага. На вопрос, не жалеет ли он, Бжезинский ответил, что операция была отличной идеей и втянула русских в афганскую западню.

Эта цитата стала главным аргументом для всех, кто видит в афганской войне американский заговор. Против версии «ловушки» есть три довода. Во-первых, сам Бжезинский позже смягчал формулировки, говоря, что речь шла о последствиях, а не о задуманном плане. Во-вторых, Роберт Гейтс, тогда сотрудник ЦРУ, а позже директор, в мемуарах описывает решение июля 1979 года как ограниченную меру и не подтверждает идею заранее продуманной провокации. В-третьих, советские архивы показывают, что Москва решала по собственным причинам, и американская помощь в них играет роль второстепенную.