Проект 2045

— Ты можешь работать, — сказал он.

Она подняла глаза.

— Я и работаю.

Он усмехнулся и только тогда почувствовал, что действительно вернулся домой.

Рассказ начал с бракованной кассеты. Майя слушала, иногда задавая вопросы, от которых ему приходилось возвращаться к месту, пропущенному как несущественное. Кто останется на контроле? Что смогут делать другие производители? Можно ли будет заменить расходуемую часть, не меняя весь орган?

— Последнее мы ещё не умеем как следует, — сказал он. — Хотим сохранить такую возможность.

— Для моего цикла это станет условием. Иначе не возьмут.

— Для полёта?

— Даже для долгой наземной проверки. Нельзя каждый раз пересобирать среду, если сменился поставщик.

Никита посмотрел на неё и подумал, что на встречу надо было пригласить Майю. Потом вовремя вспомнил: у неё весь день шло своё испытание.

— Покажешь, как вы это задаёте?

— Завтра.

Он кивнул и доел. Майя открыла рабочий файл снова. В нём были её задачи, не законченные за этот вечер из-за его рассказа.

Никита убрал посуду и тихо закрыл дверь кухни со своей стороны, оставив её работать.

Глава 5. Правая рука

Марат Галеев попросил принести ему рубашку с пуговицами.

Никита сначала решил, что это упражнение, назначенное специалистом по восстановлению движений. В комнате лежало достаточно приспособлений: крупные застёжки, гладкие предметы разного веса, доска с углублениями. Но Марат хотел именно свою рубашку, тёмно-синюю, с неудобными мелкими пуговицами на манжетах.

— Других нет? — спросил Никита.

— Есть. Эта моя.

Он говорил медленно, с коротким усилием перед некоторыми словами. После повреждения мозга правая рука почти перестала ему подчиняться; речь восстановилась лучше, но к вечеру всё ещё становилась трудной. Новое лечение началось в августе. Теперь, в сентябре, движения возвращались, опережая способность пользоваться ими в обычной жизни.

В карте это выглядело как ряд успешных переходов. В комнате пятидесятишестилетний мужчина не мог застегнуть одежду, которую носил много лет.

Марат чинил музыкальные инструменты. Никита увидел его работу ещё на предварительной встрече: маленькая деталь духового механизма, которую принесли из мастерской, чтобы подобрать полезные движения для восстановления. До болезни он мог удерживать её двумя пальцами и работать другой рукой, разговаривая с клиентом. Теперь весь стол был приспособлен для одной левой.

— Рита привезёт после обеда, — сказал он. — Не надо звонить. Я уже попросил.

Никита убрал телефон, не успев разблокировать.

На столе стояла кружка воды. Марат протянул правую руку и коснулся ручки, сначала слишком высоко. Поправил положение. Большой палец опустился с задержкой, остальные сомкнулись одновременно, словно не успели договориться, кто держит сильнее.

Никита придвинул поднос ближе. Марат посмотрел на него.

— Я её ещё не уронил.

— Если прольёте…

— Вода.

Никита отодвинул поднос обратно.

Марат приподнял кружку на несколько сантиметров. Запястье повернулось, и часть воды вылилась на стол. Он резко поставил кружку, расплескав ещё.

Никита уже стоял рядом с салфеткой, когда заметил выражение его лица.

— Давайте воду я уберу, — сказал он. — Кружку оставлю вам.

Марат кивнул.

Они вытерли стол, не разговаривая. Потом Никита сел дальше, у окна, чтобы не попадать в пространство следующей попытки. Марат поймал ручку увереннее. На этот раз поднял кружку, поднёс к губам и сделал слишком большой глоток. Закашлялся, поставил её обратно и рассмеялся, вытирая подбородок левой рукой.

— Теперь как на празднике, — сказал он.

Никита тоже улыбнулся. В апреле он смотрел на петлю, поднявшую прозрачное кольцо. Там хотелось повторить опыт. Здесь хотелось позвонить всем, кто сомневался, и одновременно никого не впускать.

Вошла Елена с врачом, который вёл лечение. Никита пересел, освобождая место у стола. Проверка заняла недолго, но Марат после неё заметно устал. На последнем движении кисть стала дрожать, и врач закончил раньше, чем тот хотел.

— Я могу ещё.

— Вижу. Продолжим после отдыха.

Марат попытался спорить, но споткнулся на слове. Помолчал и кивнул. Когда они остались с Никитой, сказал:

— Самое противное — вы все иногда правы.

Никита не нашёл ответа, который не прозвучал бы самодовольно. Марат закрыл глаза. Через несколько минут дыхание стало ровнее.

* * *

В коридоре у комнаты ждал человек из отдела, готовившего материалы о первых результатах. Никита помнил его имя утром и забыл за время работы. Тот вежливо отступил от двери.

— Сегодня можно несколько минут?

— Не знаю. Он отдыхает.

— Нам говорили про движение с кружкой. Хорошо бы повторить в том же положении, пока есть свет.

Никита посмотрел на окно в конце коридора. Солнечный прямоугольник медленно уходил с пола.

— Движение с кружкой было, — сказал он. — Когда будет следующее, пока неизвестно.

— Мы можем подождать.

Человек действительно мог подождать и не требовал немедленного чуда. От этого спорить было труднее. Никита сам две недели назад предложил снять повседневный результат: пациент ест, одевается, возвращается к работе. Он считал это честнее, чем показывать графики. Теперь увидел, сколько условий можно спрятать в простом слове «покажем».

Он обещал спросить после отдыха и пошёл искать Елену. Она была в небольшой комнате персонала, куда принесли обед. На одном стуле лежала папка, на другом — чья-то куртка. Никита освободил третий и сел.

— Он сегодня поднял кружку.

— Знаю.

— Сам.

Елена посмотрела на него поверх контейнера.

— Я рада, Никит. Только дай мне доесть.

Он засмеялся и замолчал. В комнату вошла медсестра, забрала куртку, спросила Елену о завтрашнем участнике. Разговор переключился на совершенно другого человека с другим графиком. Чудо не остановило рабочий день.

Когда Елена закончила, он рассказал про съёмку.

— Марат согласен?

— На рассказ о лечении — да. На конкретный момент я ещё не спрашивал.

— Тогда спроси. И не жди, что он снимется именно так, как ты придумал.

— Я уже понял.

— Хорошо. Можно будет не тратить на это ещё одну нашу ссору.

Он помог убрать со стола. Елена оставила одну запечатанную порцию дежурному врачу и вернулась к работе. Никита дошёл до конца коридора, где можно было говорить, не мешая людям, и подключил Мирта.

Тот уже располагал необходимыми калибровочными данными. На его схеме движение кисти выглядело сложной, но удачной перестройкой распределения нагрузки. Никита попросил закрыть схему.

— Что тебе нужно? — спросил Мирт.

Никита посмотрел в окно. Внизу человек в рабочей одежде толкал тележку с коробками. У одной крышки был замят угол; мужчина придерживал его локтем, чтобы не цеплялся за дверь.

— Не знаю, — сказал Никита. — Я хотел сказать, что у нас получилось.

— Ты уже сообщил.

— Не результат измерения.

Мирт помолчал.

— Я различаю твои сообщения. Не всегда понимаю, какой ответ нужен во втором случае.

— Иногда никакой.

Никита постоял у окна ещё немного. Мирт не заполнял паузу, и за это хотелось его благодарить, хотя он не был уверен, что правильно понимает причину молчания.

* * *

Рита привезла рубашку в обычном пакете. Вместе с ней — чистые носки, небольшую коробку из мастерской и яблоки, которые Марат попросил не резать заранее.

Никита вошёл, когда супруги спорили, зачем понадобилась коробка.

— Ты сам вчера спрашивал, — говорила Рита.

— Спрашивал, где лежит. Не просил везти.

— Дома она лежит. Сейчас здесь.

Она заметила Никиту и улыбнулась с усталым облегчением человека, которому пришла помощь совсем не по главной специальности.

В коробке был старый кларнет. Марат ремонтировал его перед болезнью, разобрал часть механизма и не успел закончить. Инструмент не предназначался для упражнений и сейчас был слишком сложной задачей. Но он хотел увидеть, что детали на месте.

Никита подвинул коробку так, чтобы до неё можно было дотянуться левой рукой. Затем остановился и спросил:

— Здесь удобно?

Марат показал чуть левее. Рита расстегнула пакет с одеждой и вынула рубашку.

Камеру согласились впустить только после того, как он оденется. Человек из отдела материалов принял условие и устроился ждать дальше по коридору. Никита остался помочь с измерительной накладкой, которую нужно было снять с предплечья, не задевая крепление у запястья.

Марат продел левую руку в рукав, потом медленно нашёл правой второй. Рита стояла рядом, удерживая ткань у плеча. Её пальцы несколько раз начинали движение раньше, чем он просил; она останавливала их и от этого казалась напряжённее мужа.

С передними пуговицами справились вместе. Левую манжету Марат хотел застегнуть правой рукой сам.

Никита смотрел не на пальцы, а на его лицо. Нижняя челюсть выдвинулась, губы стали тоньше. Хотелось подсказать, как повернуть запястье, но Марат уже пробовал по-своему. Первая попытка не удалась. На второй пуговица прошла до середины и выскользнула.

Рита присела на соседний стул. Никита тоже перестал стоять над ним.

В третьей попытке Марат помог себе краем стола. Пуговица вошла в петлю боком, ткань натянулась, потом манжета закрылась.

Он держал кисть перед собой и разглядывал её с недоверием.

— Всё, — сказала Рита.

— Вижу.

Она засмеялась и провела ладонью по его плечу. Марат накрыл её пальцы правой рукой. Сделал это неловко, тяжело, но удержал.

Никита вышел первым.

В коридоре его спросили, можно ли входить. Он оглянулся на закрытую дверь, затем сказал, что они сами позовут. Сел у окна. В маленьком наружном дворике уже не было солнца, и хороший свет, ради которого все собирались торопиться, успел уйти.

Минут через десять Рита открыла дверь. Марат сидел в рубашке, перед ним стояла открытая коробка с инструментом.

— Пусть заходят, — сказал он. — Только я расскажу, что ещё не умею.

Никита пропустил вперёд человека с камерой и услышал первый вопрос о том, что теперь изменится в жизни. Марат ответил, что завтра хочет сам побриться. Потом, подумав, добавил: сначала научится держать электробритву выключенной.

Никита не остался на всю запись. В комнате уже хватало людей.

По дороге домой он открыл своё прежнее заявление на сенсорное расширение. Несколько недель держал его незаполненным, возвращаясь к техническим условиям и находя очередной разумный повод подождать. Теперь прочёл их ещё раз. Исследовательская программа оплачивала процедуру, но требовала времени, ограничений нагрузки и последующих наблюдений. Его свободные вечера перестанут быть полностью свободными.

В строке цели он написал: «Изучение освоения дополнительного теплового канала». Это было верно и не до конца честно.

Он добавил ещё одно предложение, простое и не похожее на научную формулировку: «Я хочу испытать это сам».

Отправлять не стал до разговора дома. Решение касалось его тела; расписание восстановления затронуло бы их обоих. Когда поезд подъехал к станции, Никита закрыл заявление и позвонил Майе.

Глава 6. После прикосновения

Когда Никита впервые включил новый канал дома, он не смог смотреть на чайник.

Он знал, где тот стоит. Видел белый корпус, тёмную ручку, полоску уровня воды. Новое ощущение возникало поверх привычного зрения и не подчинялось его попытке сосредоточиться: тёплая область то сливалась с предметом, то выступала перед ним, заставляя отводить голову. Никита заранее изучил десятки описаний такого наложения. Ни одно не подготовило его к тому, что собственная кухня окажется неудобным местом для глаз.

— Выключить свет? — спросила Майя.

— Не поможет.

Она всё равно приглушила верхнюю лампу. Обычное изображение стало мягче, тепло осталось. Никита благодарно посмотрел на неё и почти сразу отвернулся: её лицо тоже было слишком подробным.

Перестройка началась в ноябре. Несколько недель он ездил в центр, соблюдал режим, учился различать новый сигнал и возвращался домой уставшим от того, что раньше не требовало труда. Теперь, в декабре, врач разрешил первые короткие домашние периоды с расширенным диапазоном. Возвращаться к обычному восприятию можно было сразу; отказываться от выращенных приёмных структур для этого не требовалось.

Майя поставила перед ним воду.

— Здесь ничего нового. Пей спокойно.

Он взял стакан. Вода была прохладной, пальцы быстро согревали стекло, и это неожиданно помогло. У нового ощущения появилась связь с движением собственной руки. Он поднял стакан, повернул, посмотрел на тёплые полосы от пальцев.

— Подожди, — сказал он.

Майя остановилась у раковины.

— Не ты. Я себе.

Она тихо засмеялась и продолжила мыть овощи.

На консультации ему показывали термины, шкалы и изображения. Дома тепло стало следами, которые оставлял он сам. После того как отставил стакан, на стекле ещё некоторое время держался рисунок. Он наклонился ближе, поймал обычный блик от окна и потерял новое ощущение, затем отодвинулся, давая обоим каналам снова совпасть.

— У тебя получается? — спросила Майя.

— Не мешай.

Слова вылетели резче, чем он хотел. Майя перестала двигаться.

Никита уменьшил чувствительность.

— Прости. Получается. Я просто боюсь потерять.

— Тогда так и говори.

Она вернулась к овощам, а он ещё несколько минут смотрел на стакан. Слабый рисунок исчезал постепенно. От этого хотелось тронуть стекло снова, обновить его, но Никита удержался и дождался, когда поверхность перестала отличаться от соседнего участка.

В тот вечер он выдержал меньше, чем надеялся. Когда выключил новый канал, кухня стала плоской и необыкновенно удобной. Ему было стыдно за облегчение.

Майя села рядом. На её запястье осталась влажная дорожка от вымытых овощей; Никита потянулся к ней и коснулся пальцем.

— Холодная, — сказал он.

— Да. Это пока все умеют.

Он рассмеялся, и напряжение отпустило настолько, что захотелось спать прямо за столом.

* * *

Через четыре дня он уже мог пройти по комнате, не выбирая взглядом самые прохладные предметы.

Утром Майя сидела в его кресле, пока он разбирался с настройкой рабочего стола. Потом ушла переодеваться. Вернувшись ко второму экрану, Никита заметил тёплое место на ткани сиденья. Спинка почти не изменилась, а там, где лежала её нога, сохранилась неровная полоса.

Он позвал её.

Майя вышла из спальни в одной застёгнутой серьге.

— Что?

— Посмотри.

Она посмотрела на кресло, затем на него.

— Никит.

Он закрыл глаза ладонью и засмеялся.

— Да. Извини.

Она подошла, потрогала сиденье и едва заметно пожала плечами.

— Рукой почти не чувствую.

— А я вижу, где ты была.

Майя разглядывала обычное кресло. Он ожидал, что она скажет что-нибудь смешное, но она спросила:

— Долго остаётся?

— Зависит от поверхности. И от того, как я смотрю. Здесь ещё видно.

Она села на самый край, поднялась, отошла к столу.

— А теперь?

Никита сравнил два следа. Новый был слабее, но отделялся от старого. Майя присела ещё раз, уже на другой стороне. Он начал смеяться, и она тоже, увлёкшись внезапной игрой, в которой один видел, а другая создавала невидимый ей рисунок.

Потом она вспомнила про серьгу и ушла к зеркалу. Никита стоял у кресла, пока оба следа не начали сливаться.

Ему хотелось, чтобы она тоже это увидела. Мысль возникла с такой готовностью, будто он уже нашёл хороший подарок. Следом пришло неприятное воспоминание о её лице, когда он только позвал посмотреть. Он решил пока ничего не предлагать.

* * *

В исследовательском центре «Форма» Мирт подбирал очередную последовательность привыкания. Никита просматривал её перед каждым включением. Некоторые этапы убирал, другие просил повторить, хотя система считала их уже освоенными.

— Ты сохраняешь задачу после достижения результата, — заметил Мирт.

— Потому что мне нравится.

— Это тоже результат. Я добавлю его в оценку.

Никита посмотрел на маленькую металлическую пластину перед собой. Через неё медленно проходила полоса тепла; температура оставалась обычной и безопасной, но различие он теперь мог замечать без прикосновения.

— Не обязательно всё оценивать, — сказал он.

— Мне нужно понимать, почему ты выбираешь повтор.

Никита подумал. Во время разработки он сам требовал, чтобы система различала случайное действие и устойчивое предпочтение. Теперь ему хотелось пользоваться её вниманием и одновременно оставлять необъяснённой часть собственного удовольствия.

— Можно записать мой выбор. Объяснение я пока не придумал.

— Хорошо.

Мирт повторил проход тепловой полосы. Никита следил за ней и вдруг понял, что больше не переводит новое ощущение в воображаемую картинку с лабораторного экрана. Он просто знает, что здесь теплее, здесь прохладнее, а край меняется прямо сейчас.

Обычные глаза видели ровную поверхность. Новое чувство не исправляло их и не спорило с ними. Оно добавляло то, чего прежде не было.

Когда сеанс закончился, он несколько секунд не вставал. Мирт ждал.

— Ещё раз? — спросил он наконец.

— На сегодня хватит, — ответил Никита и удивился, что не расстроился.

В записи калибровки осталось небольшое превышение энергопотребления. Оно возникло после одного из переходов и не исчезло сразу при возвращении к обычному режиму. Дежурный специалист отнёс его к адаптации; большинство показателей оставалось в ожидаемых пределах.

Никита открыл подробную запись. Сам по себе расход ничего не объяснял. Можно было потратить несколько дней на разбор и найти, что лишняя работа обслуживала перестройку, которую ещё не умели точно описывать.

Он сохранил отрезок отдельно и поставил напоминание вернуться к нему после следующего цикла. В поле причины написал: «Нагрузка после завершения перехода». Не подозревал никого, просто не хотел потерять расхождение среди удачных результатов.

Перед уходом Лейла спросила, как дома.

— Хорошо. Иногда трудно объяснить.

— Зато тебе теперь труднее делать вид, что все понимают одно и то же.

Он улыбнулся.

— Ты всегда так утешаешь?

— Только знакомых.

* * *

В конце декабря Майя пришла домой раньше обычного, с двумя тяжёлыми сумками. Щёки у неё были тёплыми, около носа рисунок отличался от привычного, а на лбу выступила испарина. Никита увидел это прежде, чем заметил пакеты.

— Ты сердишься?

— Я продукты несу.

Он забрал одну сумку.

— Я не об этом.

— Я именно об этом. Поставь в кухне, пожалуйста.

Она сняла куртку, расстегнула слишком тёплый ворот и села на табурет у двери. Пока Никита переносил продукты, её лицо понемногу менялось. Ему стало неловко за вопрос, но ещё неловче было признать, почему он его задал.

Майя смотрела на него снизу вверх.

— Ты опять увидел?

Он кивнул.

— И сразу решил?

— Спросил.

— Спросил так, будто осталось узнать, на кого.

Никита сел на корточки возле сумки, которую она оставила в коридоре. Сверху лежал хлеб, ниже — картофель и несколько банок. Он мог увидеть тепло лица, но не заметил простую тяжесть, которую она принесла.

— На работе всё нормально?

— Более-менее. Один режим не прошёл. Завтра вернёмся к нему. А сейчас я хочу снять обувь.

Он освободил проход. Майя наклонилась к застёжке, потом передумала и попросила помочь с тугой молнией. Никита расстегнул сапог, придерживая пятку. Второй она сняла сама.

На кухне они разобрали продукты. Из пакета выпала упаковка с маленькой прозрачной ёмкостью и набором пищевых красителей. Никита удивлённо поднял её.

— Это зачем?

— Ты говорил, что вода красиво смешивается, если разная температура. Хочу хотя бы обычным способом посмотреть.

Он поставил ёмкость в раковину, чтобы не пролить на стол. Майя отрезала хлеб, оба поели по кусочку, пока он набирал воду. Тёплую налили в одну чашку, прохладную — в другую; она добавила в них разные красители.

Когда две струи встретились, Никита наклонился над ёмкостью. Обычным зрением видел завитки цвета в воде, новым чувством — тепло на её поверхности. Границы двигались неодинаково. Майя склонилась рядом.

— Вот это ты видишь?

Он показал на место, где цвет ещё сохранялся, а тепловое различие уже почти сгладилось.

— Я сейчас вижу иначе. Смотри, здесь ещё синий, а для меня граница уже ушла дальше.

Майя добавила немного прохладной воды с противоположной стороны.

— А тут?

Он объяснил, потом перестал объяснять каждый поворот, потому что она сама начала задавать более точные вопросы. Вода успела стать некрасивой, однотонной. Они вылили её и попробовали снова, уже меньшими порциями.

Никита вспомнил первое кольцо в лабораторной камере. До него можно было дотянуться только через прибор; всё желание помещалось в задачу, которую он умел назвать. Теперь здесь, на кухне, рядом с Майей, было гораздо больше происходящего, чем он успевал различить.

Она смочила палец тёплой водой и провела короткую линию по его предплечью.

— Видно?

— Да.

— А мне просто мокро.

Он повернул руку, рассматривая быстро менявшийся след. Хотел рассказать, что в первые дни новое ощущение тоже почему-то казалось мокрым, но Майя уже провела вторую линию поперёк первой, и он потерял начало фразы.

— Получается? — спросила она.

Он кивнул. Она нарисовала ещё одну, медленнее. Никита стоял у раковины, удерживая руку так, чтобы ей было удобно, и следил, как исчезает самое первое прикосновение.

Часть II. Возможности в продаже

Глава 7. Две недели в мае

У Веры Лукиной была сменная обувь в мешке с затяжками. Она поставила его между ног, прежде чем сесть, и долго развязывала мокрый шнурок. Никита хотел предложить помощь, но женщина уже справилась. Достала низкий ботинок с толстой подошвой, потом второй, с высокой жёсткой боковиной. У второго внутри была свежая белая подкладка. Уличные ботинки Вера стянула по очереди, помогая себе краем подставки, и убрала под стул.

— Новый? — спросил он.

— Подкладка. Ботинок старый.

Она сказала это без недовольства. Пока ещё без недовольства: Никита успел подумать именно так и перестал смотреть на обувь.

Вера приехала обсудить начало восстановления левого голеностопа. Четыре года после травмы она пользовалась ортезом; несколько операций позволили ходить, но неровная земля оставалась труднее лестниц. В тепличном хозяйстве, где она работала, ей нашли место за столом. Теперь можно было вырастить недостающие структуры и постепенно вернуть суставу движение. На предварительных встречах ей объяснили срок, нагрузку, возможность неудачи. Никита участвовал в подборе упражнений и помнил, как она спросила, можно ли будет снова ходить по мокрой глине. В анкете стояла гораздо более скромная цель: «Увеличение самостоятельности при передвижении».

На календаре в её телефоне двадцать пятое марта было обведено жёлтым. Сегодня было шестое февраля.