Проект 2045

Она заметила.

— Никит, рукав. Опять уходит.

* * *

В феврале Никита узнал, что ей давно трудно удерживать ткань.

Не всякую и не всегда. Софья спокойно раскладывала лекала, поправляла складку ладонью, могла целый час разговаривать о посадке. Потом брала мелкую застёжку и отпускала раньше, чем заканчивала движение. Боль жила у основания левого большого пальца; сильный щипок отзывался там, где он соединялся с кистью.

Она уже приспособилась. Держала тяжёлый край на столе, вместо того чтобы тянуть на весу. Некоторые инструменты обернула мягким материалом. В дни длинных примерок просила коллегу принять часть ручной работы, объясняя это спешкой. Никита вспомнил ноябрьский стол после полёта Рафаэла, ткань у него на руках, мать возле застёжки. Тогда она ни разу не сказала, что ей больно.

— Почему не рассказала?

— Я рассказывала, что рука устаёт.

Он не помнил. Помнил другие жалобы, более понятные для немедленного ответа: душное помещение, задержанный материал, человека, который снова изменил размеры после последней примерки. Руку, наверное, положил туда же.

О состоянии сустава она знала до его приезда. Уже ходила на консультации, меняла нагрузку. Теперь ей предложили восстановительный курс, и она сама попросила Никиту посмотреть описание: хотел ли врач менять что-нибудь ещё или она правильно поняла границы.

Никита прочёл. Здесь всё было именно так, как объяснили матери: местное восстановление с последующим возвращением к нагрузке. Внешность, остальные органы и способы мышления не затрагивались.

Он приехал с ней на следующую встречу и услышал, как Софья задаёт вопросы, которых не было у него в списке. Когда она сможет держать булавку? Придётся ли отменять все примерки или можно оставить те, где руки свободны? Кого позвать для подмены, если очередную проверку перенесут?

Ему хотелось спросить о максимальном возможном результате. Ей — о ближайшем заказе.

Основную часть курса покрывала её программа медицинского обеспечения. Личную доплату Софья уже отложила. Никита предложил взять её на себя; мать ответила, что лучше он поможет выбрать дни, когда действительно сможет приехать. Он назвал три. Один потом пришлось изменить из-за его собственной процедуры, и сообщить об этом оказалось труднее, чем обещать деньги.

Лечение началось в феврале. В первые недели рука не превратилась в новую. Софья продолжала беречь захват, делала только разрешённую часть работы, возвращалась на проверку. Никита иногда приезжал после своего занятия и сидел рядом молча. У него голова уставала от ещё не освоенных возможностей, у неё пальцы — от слишком знакомых движений. Они слушали, как за стеной кто-то без конца перематывает одну музыкальную фразу для репетиции.

В начале марта она прислала короткую запись. Держала левой рукой край ткани, правой застёгивала маленькую пуговицу. Потом расстегнула и застегнула ещё раз, рассмеялась за кадром и сказала, что теперь он наверняка потребует десять повторов.

Никита пересмотрел запись несколько раз. Не из-за проверки.

Через неделю увидел то же движение сам. Мать всё ещё меняла положение руки раньше, чем было нужно. На его вопрос ответила, что ждёт прежней боли, хотя та уже не приходит так, как раньше.

К очередной встрече Никита принёс другое предложение.

* * *

Женщину в жакете звали Тамара. Она репетировала роль, в которой приходилось долго стоять, затем резко поворачиваться и поднимать обе руки. Софья попросила показать этот поворот. Никита отпустил рукав слишком поздно и на мгновение удержал Тамару за собой.

— Вот, — сказала та. — Если зрители будут так же помогать, я до конца не уйду.

Мать отобрала у сына ткань и назначила ему более простую работу: придерживать свободный край, пока она закрепляет новую линию. На этот раз объяснила, когда отпустить.

Никита выполнил всё правильно. Тамара повернулась, рукав пошёл за плечом и перестал собираться в неприятную складку.

— Теперь могу сердиться, — сказала она. — Раньше получалось, что прошу разрешения.

Софья велела повторить с другой стороны. Пришла коллега, принесла узкую полосу ткани и спросила, каким будет окончательный край. Они обсуждали цвет, пока Тамара держала руки поднятыми. Потом та опустила их сама.

— Я уже согласна на любой. Кровь важнее оттенка.

Софья извинилась, забрала у неё жакет и отпустила переодеваться. Никита заметил, что мать почти не пользуется ножницами: большую часть сегодняшней работы составляли разметка и примерка. Она вернулась к делу, но ещё не пыталась прожить весь прежний день без перерыва.

Его планшет лежал на стуле под шарфом. Изображение успело погаснуть.

— Что ты хотел показать? — спросила Софья, складывая снятый жакет.

Он включил экран.

Два варианта лица почти не различались. Никита специально убрал всё, что могло показаться чужим: слишком ровные щёки, не её линию рта, искусственную густоту волос. Получилась женщина, которую он помнил молодой, только без точно повторённой старой фотографии. Средство построения вариантов предупреждало о приблизительности; ему хотелось, чтобы мать увидела возможность прежде оговорок.

Софья взяла планшет правой рукой.

— Это я?

— Один из вариантов. Можно сохранить больше нынешнего. Здесь довольно мягко.

Она увеличила изображение, посмотрела на рот, потом переключила на второе. Вернулась к первому.

Никита приготовился объяснять, что омоложение не требует отказаться от уже выбранного лечения. Это отдельный курс, другая нагрузка и другое время. Он ничего не записывал за неё, никому не отправлял заявку. Ему казалось важным сначала успеть сказать всё это.

— Не хочу, — сказала Софья.

— Посмотри второй.

— Я посмотрела.

Она вернула планшет. Он держал его перед собой, не опуская.

— Ты думаешь, это помешает работе?

— Нет.

— Тогда что?

Софья потянулась за мелом, увидела, что он лежит возле Никиты, и попросила подать. Он подал. Мать отметила на жакете место для застёжки.

— Мне так нравится, — сказала она.

Ему этого оказалось мало. Не потому, что ответ был непонятен. Он слишком хорошо видел, как убрать то, что ему самому казалось потерей: возраст, утомление, будущую необходимость снова ждать у её двери результата лечения. Подготовил два лица, а за ними держал целую жизнь, в которой матери ещё долго не понадобится его помощь.

— Лицо можно не менять. Есть другие части программы.

Она положила мел.

— Никита. С рукой я к тебе пришла. Остальное ты принёс сам.

Он молчал.

В соседнем помещении Тамара что-то сказала коллегам. Раздался громкий смех. Мать обернулась на звук, как человек, которого ждёт собственная компания. Никита впервые за весь разговор почувствовал, что задерживает её.

— Я же не настаиваю.

Софья посмотрела на планшет в его руках.

Он выключил его.

* * *

После примерок они пили чай в маленькой комнате с сушилкой для одежды.

Софья сама вернулась к руке. Спросила, когда исчезнет привычка отпускать раньше боли. Врач говорил о постепенном возвращении движений; Никита мог объяснить другую часть, ту, которой занимался сам.

Он рассказал, как после изменения новый результат ещё не совпадает с ожиданием. Начал приводить в пример Рафаэла. Мать вспомнила примерку красного верха: пришлось просить его сесть ещё раз, потому что сначала он сел слишком осторожно, стараясь ей понравиться. По такому движению она не могла понять, удобно ли ему на самом деле.

— Значит, опять привыкать, — сказала она.

— Да. Но не заставлять себя каждый раз, будто надо доказать, что уже всё хорошо.

Софья подержала чашку левой рукой, затем обхватила обеими.

— Я всё равно жду. Пока застёгиваю, уже знаю, где заболит.

Мать рассказывала о следующей постановке. Тамара должна была выйти в вещи, которая на первый взгляд казалась простой, а при движении меняла силуэт. До болезни Софья соглашалась на такую работу без размышлений. Теперь оставила за собой только часть; длинные ручные операции передала коллеге, заранее разделив оплату. Вернуть всё себе после удачного восстановления было бы легко. Она пока не собиралась.

Никита спросил, нужен ли помощник на следующую примерку.

— Нужен. Будешь записывать номера деталей, пока мы двигаем булавки. Я потом половину своих пометок не разбираю.

— Я могу принести камеру.

— А я могу принести сына с карандашом. В четверг к пяти.

Он проверил календарь. К пяти не успевал; договорились на половину шестого. Софья вписала его имя рядом с Тамариным.

Уходя, мать остановилась у зеркала в коридоре. Подняла волосы, посмотрела на открывшуюся шею, отпустила. Сказала, что хочет постричься короче, и спросила его мнение.

Никита чуть не ответил, что с её лицом лучше оставить прежнюю длину. Вместо этого попросил показать, насколько короче.

Она собрала волосы снова. Он сказал, что ему нравится, когда видно шею. Софья посмотрела сбоку, поправила прядь и ответила, что ещё подумает.

* * *

Дома Майя попросила показать варианты.

Никита рассказал ей о разговоре сам, начиная с того, как не вовремя удержал Тамару. До планшета добрался только после её смеха. Теперь сидел на полу у дивана и открывал два лица, которые утром казались удачной заботой.

Майя посмотрела внимательно.

— Похожа на себя?

— Похожа. В молодости.

— А на себя сейчас?

— Тоже.

Майя переключила изображение на второе, потом вернула планшет.

— А с пуговицей покажи.

Никита показал короткую запись с пуговицей.

Они досмотрели её до конца. Голос матери произнёс про десять повторов, послышался смех. Майя попросила включить ещё раз — теперь уже из-за голоса.

Никита вернул запись к началу и оставил планшет у Майи на коленях. Когда мать за кадром снова засмеялась, они оба улыбнулись.

Глава 16. Завтра никуда не едем

В апреле Майя впервые попросила Никиту не прекращать работу из-за неё.

Она пришла в его комнату в центре с двумя контейнерами и застала его перед длинной последовательностью движений. На экране человек тянулся к предмету, ошибался, возвращал руку. Рядом шла другая запись — почти такая же, но Никита всё время находил разницу раньше Майи.

Он повернулся к ней и начал убирать изображение.

— Оставь. Я тоже хочу посмотреть.

Никита освободил место. Она села, достала еду и несколько минут пыталась понять, чем он занят.

Работа относилась к его предложению для орбитальной программы. Пока только наземные пробы: меняли зрительную опору и доступные телесные сигналы, смотрели, на что человек полагается при движении. До настоящего полётного опыта оставалось далеко. Майе нравилось, что он не торопится назвать нарисованный наклон невесомостью.

Никита показал ей два случая. В одном участник исправил движение после взгляда, в другом раньше. Майя увидела различие, потом потеряла его, когда он добавил третью запись.

— Подожди. Верни того, в сером.

Он вернул и спросил, заметила ли она поворот локтя.

— Не заметила. Я ещё за кистью смотрю.

Никита уменьшил скорость. Объяснял без прежнего нетерпения, радуясь, что может показать не только готовый вывод. Майя вдруг поняла: пока он выбирает слова для неё, работа не рассыпается у него в голове. Он возвращается к тому же месту, удерживая несказанное.

— Ты сейчас обо всём этом думаешь?

— О части. Если начну считать, что именно держу, потеряю.

Она засмеялась.

— Очень надёжная способность.

— Уже надёжнее, чем в феврале.

Он посмотрел на еду и только теперь заметил вторую коробку.

— Это всё мне?

— Нам. Надёжность закончилась?

Никита убрал часть записей. Когда они начали есть, сказал, что в первые дни боялся перестать понимать, какая мысль его. Врач и Лейла объясняли устройство, он сам знал намного больше, чем умел пересказать. Всё равно ждал чего-то чужого.

— А оказалось?

— Я могу ошибаться в большем числе мест сразу.

Майя рассмеялась с набитым ртом и чуть не пролила соус. Он подставил крышку, поймал край салфеткой. Несколько минут никакой новой способности им не понадобилось.

Позже Никита сделал при ней короткое сравнение, которое раньше откладывал до отдельного дня. Рядом оказались три случая, и стало видно: участники искали глазами знакомую опору не в один и тот же момент движения. Он предложил следующую пробу — менять время появления ориентира, сохраняя сам рисунок. Быстро набросал несколько вариантов и убрал два, для которых пришлось бы переделывать установку.

— Уже знаешь, как провести? — спросила Майя.

— Хочу предложить группе завтра. Если согласятся, готовить будем дольше, чем я сейчас придумывал.

Он сохранил оставшееся и ещё немного смотрел на экран. Майя поняла, что домой ему хочется меньше, чем пять минут назад. Никита вздохнул, закрыл записи и пошёл за курткой.

По дороге домой он рассказывал о том, что хочет попробовать дальше. Они шли медленно, в обход большой лужи, и всё равно оба промочили обувь. Никита не заметил, что второй раз ведёт её к тому же мокрому краю. Майя взяла его под руку и вывела на сухое.

Ей нравился этот вечер. Его работа, быстрый новый интерес, вода в ботинке, которую он обнаружил с запозданием. Она ещё не знала, каким станет их общий темп, но сейчас хотелось идти рядом.

* * *

О квартире он заговорил в мае.

Майя мыла на кухне яблоки, собираясь взять их утром на смену. Никита вошёл с изображением большой светлой комнаты. В ней было два отдельных стола, но он сразу уточнил, что это прежняя обстановка, они смогут поставить иначе.

— Здесь есть ещё одна маленькая комната. Дверь закрывается.

Она повернулась, держа мокрое яблоко.

— Где?

Он показал план. Отсюда можно было быстрее добираться и до его выделенного узла, и до её нынешнего стенда. Дом был дороже их квартиры, но часть повышения покрывала новая исследовательская выплата Никиты. Оставались деньги на обычный резерв, если не добавлять других крупных расходов.

Он уже сравнил несколько вариантов. Нашёл, где тише, где не придётся переставлять чужую мебель, где можно держать рабочие места раздельно. Майя слушала и всё яснее понимала, сколько времени он провёл внутри жизни, которую она видит впервые.

— Ты туда ездил?

— В два места. Это лучше.

— Когда?

— На прошлой неделе. Я хотел сначала убрать неподходящее.

Яблоко всё ещё было у неё в руке. Она положила его в миску, вытерла ладони.

— Мы собираемся переезжать?

Никита посмотрел на неё внимательнее.

— Я предлагаю.

Он говорил искренне. На его плане были расстояния, цена, оборудование, две закрывающиеся двери. Майя могла проверить любой ответ, кроме того, с которого сама начала бы разговор.

Зимой они действительно говорили, что тесно. После истории с доставкой некоторое время осторожно обходили эту тему, как оставленную на полу коробку. Потом Никита перенёс узел, они вернули стол, и работа снова поместилась. Майя считала, что пока вопрос закончен. Он, оказывается, считал его отложенным.

— У меня участок могут поменять после следующей серии, — сказала она. — Ты к какому месту меня приблизил?

— К нынешнему. Для второго тоже считал.

— А для третьего?

— Третий ещё не определён.

— Вот именно.

Он открыл карту. Майя не стала смотреть.

Стенд оставался наземным, следующий грузовой срок ещё согласовывали. В её группе обсуждали распределение работы на вторую половину года. Она могла оставить за собой знакомый участок или перейти к подготовке другой среды. Ни один вариант не означал отказа от полётной программы. Ни один пока не был решён.

Никита знал об этом. Он предложил такое устройство, при котором ей удобнее всего было бы сохранить нынешнее.

— Ты можешь выбрать другую работу, — сказал он.

— Конечно, могу. Только ты уже построил хорошую жизнь вокруг этой.

Он замолчал. Майя знала это выражение: сейчас он попробует исправить модель так, чтобы её возражение туда поместилось. Ещё весной прошлого года она радовалась этой его способности. Теперь пришлось дождаться, пока он перестанет искать поправку.

— Я не хочу сейчас переезжать, — сказала она. — Мне хватает одной незаконченной перемены.

— Мы можем хотя бы посмотреть.

— Зачем?

— Чтобы ты понимала, от чего отказываешься.

Она услышала это и отодвинула миску слишком резко. Яблоки стукнулись друг о друга.

Никита отвёл взгляд первым.

— Плохо сказал.

— Да.

Он убрал карту. Майя закончила мыть яблоки и разложила их на полотенце. Разговор можно было продолжать, но ей уже не хотелось объяснять ещё точнее, иначе на каждый её ответ возникнет более удобный вариант отказа.

* * *

В пятницу, семнадцатого мая, Никита прислал время просмотра.

Майя прочла сообщение между рабочими пробами. В субботу, в одиннадцать; хозяйка сможет раньше, если им неудобно. Он добавил, что ничего не обещал и после просмотра они решат вместе.

Она посмотрела на слово «вместе». Вчера оно значило, что решение ещё не принято. Сегодня — что придётся потратить утро на действие, против которого она уже возразила.

Майя вышла из рабочей комнаты и позвонила ему.

— Я не поеду.

Он помолчал.

— Хорошо. Я отменю.

— Пришли мне отмену.

— Ты думаешь, я всё равно тебя повезу?

— Я думаю, что ты можешь оставить на всякий случай.

Ей не понравилось, как прозвучал собственный голос. Не понравилось, что именно этого она и опасалась. Никита ответил, что отменит сейчас, и они закончили разговор.

Через несколько минут пришло подтверждение. Время исчезло из общего календаря. Майя проверила, положила телефон и вернулась к образцам.

Рабочая серия шла тяжело ещё до звонка. Знакомые смеси давали слишком много новых различий; к концу каждого отрезка обычный запах помещения тоже становился настойчивым. Она сокращала включения, делала перерывы, но всё равно устала раньше, чем закончила запланированное.

После последней пробы у неё стояла обычная настройка сопровождения.

* * *

В комнате наблюдения было тихо. Майя сняла рабочую накидку, села и попробовала описать ощущение, которое осталось после серии. Слово «тяжёлое» опять оказалось недостаточным: голова не болела, но хотелось, чтобы любой следующий запах подождал до завтра.

Специалист спросила, не изменилось ли что-нибудь ещё с прошлого занятия.

— Раздражена, — сказала Майя. — Мы с Никитой поспорили. Это было до последних проб.

— Что мешает сейчас сильнее?

Она прислушалась. Трудно было разделить, потому что усталость нового чувства делала каждую мысль о разговоре громче.

— Канал. Хочу его ненадолго убавить.

Они выбрали прежний облегчённый режим. На экране появился знакомый перечень: чувствительность, длительность следующего включения, дополнительный перерыв. Мирт участвовал в сопровождении по рабочему соединению. Предложил оставить сокращённый отрезок и на первое занятие после выходных. Майя согласилась, попросив потом вернуться к обычной длительности, если освоится.

Сначала исчезло неприятное наложение ощущений. Она различала воздух комнаты, но он больше не требовал постоянного внимания. Опустила плечи, попросила воды.

Специалист дала ей посидеть, затем предложила короткую знакомую пробу. Майя узнала её без усилия. Следующая потребовала подумать. Они закончили на этом.

Запись сеанса добавилась в личную историю. Майя открыла итог и увидела те параметры, которые выбирала. Время, длительность, её собственное сообщение об утомлении. Фраза о споре тоже осталась в описании состояния до начала; она её не убирала.

Когда вышла, Никита прислал ещё одно сообщение. «Прости. Я услышал “не сейчас” как “убеди меня потом”. Не буду».

Утром от такого объяснения захотелось бы спросить, сколько раз ещё придётся говорить одно и то же. Сейчас Майя прочла его с почти ласковым утомлением. Он ошибся. Признал. Просмотр отменён. Можно было идти домой.

Она написала: «Я тоже устала. Вечером поговорим».

* * *

Никита ждал на кухне. Ничего праздничного не приготовил, за что Майя была благодарна: ей не хотелось принимать красивое извинение вместе с ужином.

Он отодвинул стул, потом остановился и дал ей сесть самой. Это было так неловко, что она улыбнулась.

— Стул можно.

— Я уже не уверен.

— Стул — можно. Квартиру пока не надо.

Он сел напротив.

Майя рассказала о рабочей серии и снижении нагрузки. О квартире заговорила сама, пока они ещё не начали есть. Хотела сказать всё то, что днём складывалось в очень ясную речь. Не о цене, не о дороге. О том, что она оказывается в его готовом ответе раньше собственного вопроса.