БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени

В коридоре на четвёртом этаже, куда Илья поднялся к себе в кабинет, действительно стояли вёдра. Три пластиковых ведра, красное, синее и зелёное, под тёмными пятнами на потолке. В зелёное с монотонным тихим звуком капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Он сел за компьютер, открыл форум и долго смотрел на свою тему. Сорок три ответа. Он прочитал их все — один за другим, медленно, как читают приговор.

Половина была издевательской. «Ну всё, САО РАН объявила конец света. Пора закупать гречку». «А что у них там, в САО, сократили зарплаты и решили хайпануть?». «Специалист на профессиональном оборудовании подтверждает наблюдения с огорода, это новое слово в астрофизике». «Двадцатый год, часть вторая. Те же лица».

Четверть — серьёзная, но скептическая. Обстоятельные посты людей, которые явно разбирались в предмете, о том, почему такие изменения невозможны. Про динамическое время оболочки. Про тепловое время. Почти дословно то, что сказал Дементьев.

А четверть — от любителей, которые проверили свои собственные данные.

Илья прочитал эти сообщения дважды.

«Снимаю Бетельгейзе с прошлой зимы, Подмосковье, спектрограф с решёткой 1200 штрихов. Проверил после этого поста. Есть. Не такое сильное, как у Петра, но есть. Начинается где-то с конца сентября».

«Казань. Посмотрел свои архивы. Да. Похоже на то же самое. Не уверен до конца, разрешения не хватает. Но похоже».

«Минск. У меня данные только с октября, сравнить не с чем. Но вот профиль линии железа 5328 за 3 ноября. Сравните с атласом — он явно шире табличного».

Внизу, последним, было сообщение, отправленное три часа назад.

«Ребята, это перестаёт быть смешным. Я связался с одним знакомым из Чехии, он работает с небольшим профессиональным спектрографом в Ондржейове. Он говорит, что заметил то же самое ещё в начале ноября, но решил, что это его прибор, и никому не сказал. Теперь он перепроверяет. Мне кажется, что-то действительно происходит. И мне кажется, что мы, любители, узнаем об этом раньше всех официальных учёных. Как всегда».

Илья долго смотрел на последнюю фразу.

Потом нажал кнопку «Редактировать» под своим сообщением. Стёр всё, что там было. И написал, как велел Дементьев:

«Прошу прощения у участников форума. Поспешил с выводами. Данные требуют дополнительной проверки. И. Л.».

Подумал. И добавил ещё одну строчку, которую Дементьев ему не велел писать — но и не запрещал:

«Продолжайте наблюдать».

Нажал «Сохранить».

Где-то в коридоре вода капала в зелёное ведро. Кап. Кап. Кап. Как будто часы.

* * *

В кабинете директора на втором этаже было тихо. Немецкие часы на стене тикали своё, мерно и равнодушно, как тикали уже полвека.

Виктор Павлович Дементьев сидел за столом, не шевелясь, и смотрел на распечатку, которую Ланской, уходя, забыл в спешке. Профили линий. Аккуратные чёрные кривые на белом фоне. Две кривые — сентябрьская и ноябрьская. Одна шире другой.

Он смотрел на неё долго. Кофе в белой чашке давно остыл и подёрнулся плёнкой.

Потом он открыл ящик стола, достал оттуда старую, потрёпанную записную книжку в коленкоровом переплёте, полистал её и нашёл номер, который не набирал больше года. Подумал. Закрыл книжку. Открыл снова.

И снял трубку.

— Алло. Олег Николаевич? Дементьев беспокоит. Да, САО. Да, всё хорошо, спасибо… Нет, по бюджету я уже с вашими говорил, утром… Нет, я по другому вопросу. — Он помолчал, глядя на распечатку. — Помните, вы меня просили, в двадцатом году ещё… если что-нибудь будет по этой звезде, сообщать вам лично? Минуя официальные каналы? Да. Вот. — Он помолчал ещё. — Нет, пока ничего определённого. Пока, скорее всего, ничего. Один мой сотрудник кое-что видит, проверяем. Я дал ему время на большом телескопе. В декабре будет ясно. — Пауза. — Нет, никакой утечки не было… Ну, почти не было. Я разберусь. — Пауза, длиннее прежней. — Да. Хорошо. Если подтвердится — вы узнаете первым.

Он положил трубку.

Посидел ещё немного, глядя на неё. Потом взял распечатку, аккуратно сложил её вдвое и убрал в ящик стола — поверх записной книжки.

Часы на стене тикали.

За окном, в долине, наконец пошёл первый снег.

Глава 4. Вера

Будильник зазвонил в шесть сорок, и Вера Ланская, не открывая глаз, привычным движением нашарила телефон на тумбочке и отключила его. Потом полежала ещё минуту, слушая, как за окном шумит Москва.

Москва в конце ноября шумела особенно — глухо, мокро, неразборчиво. Шуршали шины по слякоти на Енисейской улице. Где-то вдалеке, за домами, гудела электричка, уходящая в сторону Мытищ. На кухне бормотало радио и шипела кофемашина — мама уже встала. Мама всегда вставала раньше всех, даже когда ей не надо было на смену. Это была одна из тех вещей, которые Вера знала о ней точно, как знают таблицу умножения: мама встаёт раньше всех, мама никогда не опаздывает, мама никогда не плачет при людях.

Вера открыла глаза и посмотрела в потолок. Потолок был тёмным. За окном тоже было темно — в это время года в Москве светало только к девяти, и в школу, и из школы она теперь ходила почти в полной темноте, как будто жила не в столице, а где-то за Полярным кругом.

— Вера! — донеслось из кухни. — Встаёшь?

— Встаю!

Она не встала. Взяла телефон, открыла ленту и стала листать, щурясь от яркого экрана. Видео. Видео. Мем про контрольную по химии, который скинула Соня в половине первого ночи. Реклама кроссовок. Видео про котика, который боится огурца. Видео, где какой-то парень показывает, как за пять минут сделать стрелки. Видео, где девушка в бежевом свитере рассказывает о том, как она переехала на Бали и счастлива. Видео…

Вера остановилась.

На экране был мужчина лет тридцати в чёрной толстовке, с аккуратной бородкой и в очках без оправы, на фоне большой фотографии звёздного неба. Внизу плашка: «Космос без цензуры». И крупный заголовок поверх видео, красными буквами:

«РОССИЙСКИЙ УЧЁНЫЙ УДАЛИЛ ПОСТ О ВЗРЫВЕ БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ. ЧТО ОТ НАС СКРЫВАЮТ?»

Вера почувствовала, как у неё что-то ёкнуло в животе. Ещё прежде, чем ткнула пальцем в экран, она уже знала. Просто знала.

— Друзья, всем привет, — заговорил парень в толстовке бодрой скороговоркой, какой говорят все такие ребята в интернете. — Сегодня у нас очень интересная история, и я вам сразу скажу: я не паникёр, вы меня знаете, я всегда за науку. Но тут, ребята, есть вопросы. Смотрите. Несколько дней назад на одном крупном любительском астрономическом форуме появился пост. Сотрудник Специальной астрофизической обсерватории Российской академии наук — это, на секундочку, та самая обсерватория на Кавказе, где самый большой телескоп в России, — написал, что подтверждает аномалии в поведении звезды Бетельгейзе. Вот этой. — На экране появился Орион с красным кружком вокруг левого плеча. — Ну вы помните, двадцатый год, когда все ждали, что она бахнет. Так вот. Человек написал, цитирую: «Вы не ошиблись. Я наблюдаю то же самое на профессиональном оборудовании». А через три дня — бах! — пост удалён. Вместо него: «Поспешил с выводами». И всё. И тишина.

Парень многозначительно поднял бровь.

— Ребята, я не говорю, что Бетельгейзе завтра взорвётся. Я говорю: почему учёный удаляет свой пост? Кто ему позвонил? Что ему сказали? Вот скриншот, я успел сохранить, пока не удалили. — На экране появилась картинка: страница форума, сообщение, и над ним — имя. — Ланской Илья Сергеевич, доктор физико-математических наук. Человек серьёзный, у него восемьдесят статей. Такие люди просто так ничего не пишут. И просто так ничего не удаляют. Пишите в комментариях, что думаете. Ставьте лайк, если хотите, чтобы я копнул глубже. А я пока свяжусь с обсерваторией и попробую получить комментарий. Не переключайтесь.

Видео закончилось. Под ним было тридцать восемь тысяч просмотров. И четыре тысячи комментариев.

Вера смотрела на экран, и экран смотрел на неё. Её фамилия. Его имя. Их фамилия.

— Вера! — Мама уже стояла в дверях, в халате, с чашкой в руке. — Ты встаёшь или нет? Двадцать минут восьмого!

— Мам, — сказала Вера, не поднимая головы, — а ты знаешь, что про папу в интернете видео сняли?

* * *

Ольга Андреевна Ланская — она так и не сменила фамилию после развода, потому что не хотела возиться с документами и потому что фамилия, как она говорила, «не виновата», — посмотрела видео дважды. Первый раз молча, второй раз — нахмурившись и сделав звук погромче. Потом отдала телефон Вере.

— Ерунда какая-то, — сказала она. — Очередной блогер раздувает. Твой отец, наверное, что-то увидел у себя, поторопился, а потом понял, что ошибся. С ним такое бывает. Он всегда сначала говорит, а потом думает.

— Он не такой, — сказала Вера.

Мама посмотрела на неё внимательно.

— Какой?

— Не такой, чтобы сначала говорить, а потом думать. Он, наоборот, всё время думает. Думает-думает, а сказать ничего не может.

Ольга не ответила. Она отвернулась к плите, где на сковородке шипел омлет, и Вера увидела, как напряглась её спина. Они обе знали, о чём на самом деле этот разговор. О том, почему восемь лет назад всё кончилось. О том, что папа «всё время думает». О том, что мама когда-то, в самом начале, любила именно это — то, как он думал, — а потом это же её и измучило.

— Ешь, — сказала мама, ставя перед Верой тарелку. — Опоздаешь.

— А если правда? — спросила Вера.

— Что правда?

— Ну, если звезда правда взорвётся.

Мама вздохнула, налила себе ещё кофе и села напротив.

— Вер. Даже если она взорвётся, ничего не будет. Это же очень далеко. Ты у отца спроси, он тебе лучше объяснит. Будет красиво — и всё. Как салют.

— А почему тогда он удалил?

— Не знаю. Может, его начальство заставило. Может, сам понял, что ошибся. — Мама отпила кофе. — Вот у отца и спроси. Ты ему всё равно звонить собиралась.

— Я не собиралась.

— Собиралась. Насчёт Нового года.

Вера опустила глаза в тарелку. Омлет был с помидорами и сыром, как она любила. Мама всегда готовила, как она любила, даже когда они ссорились.

— Он написал, что приедет, — сказала Вера.

— Я знаю. Ты говорила.

— А ты ему сказала? Ну, про Андрея?

Пауза была короткой — меньше секунды, — но Вера её услышала.

— Нет, — сказала мама. — Я думала, может, ты скажешь.

* * *

Школа номер тысяча какая-то — Вера всегда путалась в номере, потому что школу два раза объединяли с соседними и каждый раз давали ей новый, — стояла на берегу Яузы, в десяти минутах пешком от дома. Длинное трёхэтажное здание из жёлтого кирпича, с новым стеклянным пристроем, похожим на аквариум, где теперь была столовая. За школой начинался Лосиный остров — огромный лесной массив, национальный парк прямо в черте города. В детстве, когда папа приезжал с Кавказа в Москву на зимние каникулы, он водил её туда кататься на лыжах и показывал следы лосей на снегу. Лосей Вера так ни разу и не увидела. Папа говорил, что они видят её раньше, чем она их, и просто уходят. «Они тихие. Они умеют не показываться. Если не знать, что они рядом, и не догадаешься». Вера тогда долго думала о лосях, которые всё время рядом, но которых не видно. Ей было одновременно страшно и приятно.

Соня ждала её у школьных ворот, подпрыгивая на месте от холода. Маленькая, худенькая, в огромном чёрном пуховике, который был ей велик на три размера — он остался от её старшего брата, ушедшего в армию, — и в вязаной шапке с кошачьими ушками. Из-под шапки торчали светлые, почти белые пряди, выкрашенные на концах в синий цвет.

— Ты видела?! — закричала Соня, не дожидаясь, пока Вера подойдёт ближе. — Ты видела?! Это же твой папа!

— Видела.

— Офигеть! — Соня схватила её за руку. — Вер, это же офигеть! Твой папа — в интернете! У него уже сто тысяч просмотров!

— Тридцать восемь.

— Было тридцать восемь. Сейчас сто двенадцать. Я смотрела в метро. — Соня сунула ей под нос телефон. — Смотри! И его уже другие блогеры подхватили. Вот этот — «Конец света по-русски». Вот этот — «Правда о Бетельгейзе». Вот этот вообще говорит, что это американцы звезду взорвать хотят специальным лучом, а наши учёные узнали и их заставили молчать.

— Это бред.

— Бред, конечно, — легко согласилась Соня. — Но прикольный бред. Вер, а ты у него спросишь? Ну, что там на самом деле?

— Может быть.

— Обязательно спроси! И мне потом расскажешь! — Соня зажмурилась от восторга. — Слушай, а если она правда взорвётся? Прикинь, мы это увидим. Своими глазами. Вот этими. — Она ткнула пальцами себе в глаза так энергично, что чуть не сбила шапку. — Как в кино.

— Мама говорит, будет как салют.

— Мама говорит, — передразнила Соня и сразу же пожалела, потому что знала, что Вера не любит, когда передразнивают маму. — Ну, прости. Я просто… Я думаю, будет не как салют. Я думаю, будет что-то большое. Что-то, что всё поменяет.

— Почему?

Соня пожала плечами. Её лицо, только что сиявшее от возбуждения, вдруг стало задумчивым, почти серьёзным — так бывало с ней иногда, внезапно, посреди болтовни, и Вера за три года их дружбы так и не научилась угадывать, когда это случится.

— Не знаю. Мне так кажется. Как будто… как будто всё вокруг ждёт чего-то. Ты не чувствуешь?

Зазвенел звонок. Они побежали к дверям.

* * *

После уроков они пошли к Соне.

Соня жила в пятиэтажке на Ленской улице — серой, облупленной, из тех хрущёвок, которые обещали снести ещё по программе реновации, но всё никак не сносили, потому что то денег не было, то жильцы судились, то где-то наверху меняли планы. Квартира у Сони была двухкомнатная, крошечная, с низкими потолками, вечно капающим краном на кухне и балконом, заставленным старыми лыжами и банками с соленьями. Жили в ней Соня, её мама — тётя Наташа, которая работала кассиром в «Пятёрочке» в две смены и почти никогда не бывала дома, — и бабушка, которая не вставала с постели уже второй год и смотрела телевизор с утра до ночи.

Вера любила бывать у Сони. Это было странно, она сама понимала, что это странно. У них дома, на Енисейской, было просторно, чисто и красиво: мама сделала ремонт после развода, светлые стены, большие окна, растения в горшках. А у Сони — тесно, бедно, пахло лекарствами, жареной картошкой и бабушкиными духами «Красная Москва». Но у Сони Вера никогда не чувствовала себя… она не могла подобрать слова. Лишней? Под наблюдением? Дома мама всё время смотрела на неё, как будто проверяла: всё ли в порядке, не грустит ли, не переживает ли из-за папы, не переживает ли из-за Андрея. Мама всё время проверяла. А у Сони никто ничего не проверял.

Они пили чай на кухне с сушками. Из комнаты доносился голос телевизора — какое-то ток-шоу, громкие голоса, аплодисменты.

— Слушай, — сказала Соня, макая сушку в чай, — а ты веришь в параллельные миры?

Вера поперхнулась.

— Чего?

— Ну, параллельные миры. Что есть другие вселенные. Где всё так же, но по-другому.

— Ты опять насмотрелась своих видео.

— Не насмотрелась! — обиделась Соня. — То есть насмотрелась, но не в этом дело. Я серьёзно. Мне снится иногда… — Она помолчала, рассматривая размокшую сушку. — Мне снится место. Одно и то же. Уже давно, с детства. Такой дом. Красивый, белый, большой. Внутри двор, как колодец, и в нём сад. И фонтаны. И люди. Они все… ну, не знаю, как сказать. Счастливые. По-настоящему. Не как в рекламе, а по-настоящему. Никто никуда не торопится. Никто ни на кого не кричит. И еда везде стоит, на столах, тёплая, и её можно просто брать. Сколько хочешь. И никто не говорит, что дорого.

Вера смотрела на подругу. Соня говорила тихо, не поднимая глаз, и Вера поняла, что слышит что-то, что Соня не рассказывала никому.

— И что ты там делаешь? Во сне?

— Ничего. — Соня пожала плечами. — Хожу. Смотрю. Меня никто не видит. Я как привидение. Я хочу к ним подойти, поговорить, а они меня не замечают. Смотрят сквозь меня. А потом я просыпаюсь, и тут… — она обвела рукой кухню: капающий кран, облупленный подоконник, банку с солёными огурцами, — …тут вот это.

Из комнаты донёсся бабушкин голос, слабый и сварливый:

— Соня! Соня, переключи! Тут опять про звезду какую-то!

Соня вскочила и побежала в комнату. Вера пошла за ней.

Бабушка лежала на высокой кровати у окна, утопая в подушках, — маленькая, сухонькая, с белыми как пух волосами и неожиданно острыми, тёмными глазами. На экране старого телевизора шло дневное ток-шоу. В студии сидели какие-то люди за полукруглым столом, а на большом экране за их спинами светилась красная звезда.

— …и я вам скажу, это всё неспроста! — кричала в студии женщина в ярком платке, размахивая руками. — Я двадцать лет изучаю древние пророчества! Ещё майя предсказывали…

— Опять конец света, — проворчала бабушка. — Каждый год у них конец света. В двенадцатом году был конец света. В двадцатом — был. Ковид был. Я уж и со счёту сбилась. А всё никак не кончится. Переключи, Сонечка, на сериал.

Соня взяла пульт, но Вера остановила её.

— Подожди.

На экране ведущий — лощёный мужчина в узком пиджаке — повернулся к другому гостю, полному человеку в очках и с бородкой.

— А что скажет наука? У нас в студии кандидат физико-математических наук, астроном Сергей…

Вера не расслышала фамилию.

— Ну, во-первых, хочу всех успокоить, — сказал астроном усталым голосом человека, которого зовут на такие передачи раз в месяц и который давно перестал понимать, зачем соглашается. — Бетельгейзе действительно когда-нибудь взорвётся. Но, скорее всего, не при нашей жизни. А во-вторых, даже если взорвётся, это абсолютно безопасно для Земли. Она слишком далеко. Чтобы сверхновая могла нанести вред, скажем, озоновому слою, она должна быть ближе пятидесяти световых лет. А Бетельгейзе — в десять раз дальше. Мы просто увидим очень красивое явление. Яркую звезду, которую будет видно днём.

— А этот учёный, который удалил пост? — спросил ведущий.

— Ну, я его лично не знаю… Насколько я понимаю, он увидел некоторые изменения в спектре. Такое бывает. Звезда переменная. Сейчас коллеги проверяют. Я думаю, тут ничего сенсационного нет.

— Но он удалил пост! — вмешалась женщина в платке. — Зачем удалять, если ничего нет?!

Зал зааплодировал. Ведущий развёл руками и улыбнулся в камеру.

— Вот на этот вопрос мы и попробуем ответить после рекламы!

— Всё, переключай, — сказала бабушка. — Голова от них болит.

Соня переключила. Начался сериал — что-то про больницу, люди в белых халатах бегали по коридорам.

— Это про твоего папу? — спросила бабушка, не отрывая глаз от экрана.

Вера вздрогнула.

— Откуда вы…

— Сонька говорила. — Бабушка махнула сухой рукой. — Что у тебя папа звёзды смотрит. Хорошая работа. Тихая. Я в молодости тоже на звёзды любила смотреть. Мы в деревне жили, под Рязанью, там небо было — не то что здесь. Как молоком облито. А в войну… — Она замолчала, и взгляд её остановился на чём-то, что было очень далеко и от экрана, и от комнаты. — В войну мама говорила: смотри, Нюра, на звёзды, они всегда на месте. Немцы пришли, немцы ушли, а звёзды на месте. Всё пройдёт, а они останутся.

Она помолчала.

— А теперь, выходит, и они не останутся.

* * *

Вечером дома был Андрей.

Андрей Викторович Гордеев появился в их жизни полтора года назад. Он был архитектором — работал в большом проектном бюро, которое строило жилые комплексы по всей Москве и области. Высокий, спокойный, с короткой седеющей бородой и мягким голосом. Он никогда не пытался заменить Вере отца, никогда не называл её «доченькой», никогда не лез с советами. Это Вера ценила. Он был вежливым, внимательным, приносил маме цветы по пятницам и чинил всё, что ломалось в квартире. Это Вера тоже ценила.

Но всё равно, каждый раз, когда она слышала его шаги в прихожей, внутри у неё что-то сжималось. Как будто кто-то чужой входил в её комнату без стука. Хотя Андрей всегда стучал.

Они ужинали втроём на кухне. Мама приготовила пасту с морепродуктами — она всегда готовила что-то особенное, когда приходил Андрей, и Вера отмечала это с непонятным самой себе раздражением. Андрей рассказывал о работе: бюро получило заказ на большой жилой комплекс в Новой Москве, где-то за Коммунаркой, и он третью неделю не вылезал с объекта.

— Там была заброшенная стройка, — говорил он, накручивая пасту на вилку. — Ещё с десятых годов. Какой-то девелопер начал, обанкротился, всё бросили. Каркас стоит, двенадцать этажей, без стен. Бетон, арматура, ветер гуляет. Подростки туда лазают, бомжи живут. Каждый год кто-нибудь падает. Теперь вот город наконец выкупил участок, будем сносить и строить заново.

— Почему не достроить? — спросила Вера. Просто чтобы что-то спросить.

Андрей посмотрел на неё с удивлением и, кажется, с радостью — она нечасто задавала ему вопросы.

— Хороший вопрос. Иногда достраивают. Но тут нельзя — бетон за пятнадцать лет под дождём и морозом стал никакой. Арматура проржавела. Это как… — он подумал, — как дом без души. Скелет. Его уже не оживишь. Только снести.

— Знаешь, сколько таких по России? — добавил он, обращаясь уже к маме. — Мы когда считали для отчёта, я удивился. Десятки тысяч. Недострои, заброшки. Начали — бросили. В каждом городе. Как будто вся страна — одна большая незаконченная стройка.

— А в мире?

— А в мире — миллионы, наверное. В Китае целые города пустые стоят. Построили — и никто не заехал. В Испании после кризиса — то же самое. Везде. Человечество очень любит начинать и очень не любит заканчивать.

Мама засмеялась. Андрей тоже. Вера — нет.

Потом, за чаем, разговор свернул на мамину работу. Ольга Андреевна была неврологом в большой клинической больнице на севере Москвы, заведовала отделением. Сегодня у неё был тяжёлый день: пациент после операции не выходил из наркоза дольше, чем должен был.

— Всё в порядке, проснулся, — сказала мама, заметив встревоженный взгляд Андрея. — Через шесть часов вместо двух. Анестезиологи сами не поняли, почему. Дозу проверили — нормальная. Анализы — нормальные. Просто… не просыпался. А потом взял и проснулся. Как будто его отпустили.

— Отпустили? — переспросила Вера.

— Ну, это я так. — Мама покрутила в руках чашку. — Знаешь, что самое смешное? Мы каждый день, по всему миру, миллионы раз выключаем людям сознание. Наркозом. И включаем обратно. Это рутина. Это как свет в комнате выключить. А как это работает — никто не знает. Правда никто. Мы знаем, какие вещества нужны, сколько, как долго. Но что именно происходит в мозге, когда сознание гаснет, и что такое это сознание, которое гаснет, — это до сих пор загадка. Одна из главных в науке. Есть десяток теорий. Одни говорят, что сознание — это когда разные участки мозга начинают синхронно работать, как оркестр. Другие — что это какая-то особая обработка информации. А один американский анестезиолог, старый уже, вместе с одним известным английским физиком, лауреатом Нобелевской премии, предложили вообще безумную теорию. Что сознание рождается на квантовом уровне. Внутри нейронов есть такие крошечные трубочки, микротрубочки, — и вот в них, говорят, происходит что-то квантовое. Что-то, что связывает наш мозг с самой структурой Вселенной. С пространством и временем. И наркоз, говорят они, действует именно на эти трубочки.

— И что, правда? — спросил Андрей.

— Никто не знает. Большинство считает, что это чепуха. Мозг слишком тёплый и мокрый для квантовых эффектов, они там должны мгновенно разрушаться. — Мама пожала плечами. — Но несколько лет назад какие-то эксперименты на крысах вроде бы показали, что если микротрубочки стабилизировать специальным препаратом, то наркоз действует дольше. Не доказательство, но… — Она улыбнулась. — Илья бы сказал, что это красивая гипотеза. Он всегда так говорил про всё, во что не верил, но хотел бы верить.

Она произнесла папино имя легко, мимоходом, — и сразу замолчала, как будто споткнулась. Андрей деликатно уткнулся в чашку. Вера смотрела на маму.

— Мам, — сказала она, — я ему сегодня позвоню.

Мама подняла глаза.

— Хорошо.