Аделисы: Искушенные тьмой

Хочу назад. В слепоту.

Я упал на спину и неподвижно лежал, хватая ртом воздух. Мышцы пульсировали от напряжения.

— Так хотел его увидеть, а в нем ничего такого и нет, — подумал я, глядя на небо. Место, где сокрыт Небесный Чертог, обитель Благодетелей.

Вихри белесых облаков неподвижно возвышались надо мной. Лишь ветер создавал иллюзию движения и напоминал о том, что время идет. Он перешептывался с лесом, а я подслушивал, как делал в храмах. В святилищах я ловил ушами истории, если везло — мольбы. Они доказывали мне: у каждого свои тягости. Здесь же — шелест красной и желтой листвы, щебетание птиц и щелканье веток. Все предзнаменовало перемены, к которым я не был готов.

Ветер снова подул, и поредевшие кроны затрепетали. Солнечные лучи скакали по лицу, мерцая, слепили глаза, но вовсе не грели ни кожу, ни душу. Настоящая подлость, что именно сегодня такой хороший день.

Новое сердце просто было не способно чувствовать его свет, как и понять, что в нем хорошего. Наверное, прошлый владелец этого поломанного органа не знал добрых чувств. Был ли он тоже проклят им? Или… оно его собственное и почернело именно потому, что он знал их, но утратив, не выдержал.

Как я не выдержал слепоты.

Потерял будущее, цели. Семью и сердце способное любить. Себя.

Слезы скатились по вискам.

«Ты и правда выжил». — Голос соткался из ниоткуда.

Я подскочил. Мир закружился, сотня искр вспыхивала и тут же гасла.

«Смог принять их. Твоя звезда вышита золотой нитью на гобелене Марвы. И моя, раз услышать тебя суждено было именно мне».

— Где ты? Покажись! — кричал я. Лихорадочно озирался, но никого не было.

Слышал ли я его? Или только хотел слышать?

Голова закружилась от жадного вдоха. Воздух был насыщенный. Землистый.

«Артур, каково человеку обрести зрячесть в обмен на слепость души?»

— Ты знал, что так будет с самого начала. Верни! Верни все как было! — Я вскинул голову к небу.

«Ценна ли жизнь, если ты не способен возрадоваться ей и можно ли назвать это жизнью? Или все вздор и даже волочение опустошенного существования не пародия, а тоже жизнь? Ответь». — Кассиэль говорил, пронзая мое сознание множеством своих наслаивающихся друг на друга голосов. Он не обращал на мои мольбы и крохи внимания.

— Не издевайся надо мной. Не смей! Не смей играть! Забери глаза, верни сердце! В бездну твою сделку!

«Знай свое место, человек. Мое терпение не безгранично», — ровным тоном бросил мне Бог. — «Тебе должно благодарить меня за то, что я исполнил твое желание. Разве у вас не так принято? Неблагодарное существо».

— Благодарить? — оторопел я. — Какой смысл в глазах, если я даже порадоваться тому, что вижу не могу?! Ничего не могу. Не чувствую. Только злое, гадкое теперь в моей душе… Ты меня… ты… — Колющая боль не позволяла закончить фразу. — Да что за чертовщина!

Кассиэль засмеялся, как гиена над падалью. Надо мной, будто я сказал нечто невероятно глупое.

«Ваше невежество несколько забавно». — Ледяной порыв обдал затылок. Я обернулся к пустоте. — «Я даровал тебе то, о чем ты просил и забрал то, что обещал забрать. Здоровые глаза в обмен на сердце. И разве не счастье, что они видят ложь? Я не обманывал тебя. Ты сам обманулся своими ожиданиями».

Он замолчал, а потом добавил почти с сожалением:

«Я был уверен, что ты умрешь. Глупый, везучий мальчишка».

Я наконец остановился и забормотал в ступоре. Кроны деревьев продолжали кружить.

— Зачем… зачем тебе это? Ты же Бог. Боги не могут быть столь…

Жестоки.

В ответ — ничего. Звон голосов стих, уступил шепоту демонического леса.

Птица вспорхнула неподалеку, я вздрогнул вместе с ней и рухнул на колени в сырую землю. Слов не осталось. Только безысходная боль. Я вцепился в ткань на груди до судорог в пальцах и выпустил утробный вопль, раздирающий гортань. Кричал, пока связки не закололи, а из горла не полез сухой, сипящий хрип. Воздух кончился. Бог молчал.

Что мне теперь делать теперь? Что?!

Это не моя вина. Я взывал к Богам так же, как и все. Кассиэль обвел меня.

«Твоя. Ты замахнулся на то, что обрести не должен был, не так», — сказал мне нежный внутренний голос. Мамин.

Нет!

Я сцепил кулаки на земле и уткнулся в них лбом.

— Ненавижу, — еле слышно процедил я то ли себе, то ли Богу, то ли судьбе.

«Может, стоит обнять дерево, и пусть Лики заберут меня? Тогда все закончится», — стоило мне подумать об этом, как чьи-то руки крепко схватили меня за шкирку и впечатали в дерево.

Спина взвыла от острых углов коры, что впились мне в лопатки, удар выбил остатки воздуха из легких и сдавленный стон.

— Не убивайте! Не надо! Умоляю! — сипел я, отбиваясь руками.

Молниеносным движением незнакомец придавил грудь тяжелым предплечьем. Леденящее прикосновение металла обожгло подбородок — он поднимал лезвием мою голову.

Бледно-серый мужчина громоздился надо мной, источая смертоносную ауру, вонь соли и дыма. С щетиной, шрамом на всю правую скулу и угольными волосами, влажными от пота, он всматривался в меня черными глазами, точно душу вытягивал. Сперва его редкие брови подскочили, всего на миг, и сразу сдвинулись к переносице. Он цокнул языком.

— Только зря время потратил, — прорычал он прокуренным голосом и отпустил меня.

Я схватился за шею, вжимаясь в ствол. На пальцах растеклись скудные капли крови.

— В-вы не убьете меня?

Незнакомец достал из-под плаща огниво, трут и сигару. Зажал ее в зубах, высек искру и прикурил. Совершенно спокойно, будто только что не собирался вырезать мне кадык.

— С чего бы? Ты не демон, — разочарованно заключил он.

Я выдохнул и плечи опустились.

— Слава Святым… — Я осекся и прикусил язык. Отодрал кусочек коры ногтями. — Как вы это поняли? Вы Аделис? — выдавил я хрип, уставившись на человека, чье одеяние тонуло в черноте.

Мужчина смотрел на меня сверху вниз с прищуром хищника, не надменно, не уничижительно — изучающе. Он поднял руку к моему лицу и постучал указательным пальцем под правым глазом. Сухо сказал:

— Твои глаза, они блестят.

— Блестят?

Он сделал тягучую затяжку.

— Ага. У демонов и одержимых глаза, как у дохлой рыбы. Под каким углом ни смотри, все одно. И знаешь почему? — Мужчина усмехнулся и внезапно оживился, будто долго ни с кем не разговаривал. — У демонов нет души, вот и лакомятся чужими. Обгладывают и присваивают тело дурака. Пусть хоть наизнанку вывернутся, а их гниль никуда не деть. Глаза все с потрохами выдадут, — закончил он, поджал челюсть и умолк на полминуты. А затем — я и дернуться не успел — обхватил мое лицо шершавыми пальцами и прошипел: — Потому ты не демон, но и на человека не смахиваешь. Что ты такое, а? Горят они у тебя так…

— Чудовище? — выплюнул с желчью, позабыв о страхе.

Его треснутые губы скривились в ухмылке.

— Не зазнавайся. Все мы чудовища. Вопрос лишь в том, уважают тебя, презирают или ни во что не ставят, — сказал он и, отпустив меня, зашагал прочь.

Я стоял в полнейшей растерянности. Мужчина так и не ответил, кто он, но эта странная встреча избавила меня от разъедающей тревоги. В сознании впервые за долгое время воцарилась тишина. Это был настоящий дар.

Черная спина отдалялась. Лес скрипел. Я смотрел на него — человека, чья темная сила звала за собой. Причины не было, однако я знал: с ним я выживу. А может, найду новый смысл. Я оттолкнулся от дерева и пошел за ним. За тем, кто был еще большим чудовищем, чем я.

Глава 3 Элеонора. Партия

9 лет спустя

Никогда еще так сильно не хотелось уметь останавливать время. Чтобы раз — и тишина. Где не надо никого терпеть и ничего объяснять: почему ты молчишь или что у тебя с лицом. Не надо кого-то из себя строить.

Я скользила взглядом по длинному столу, широкому и гладкому, как спинка жука. Ловила блеск столовых приборов, аромат жареной крольчатины и слушала бессмысленный треп.

— Удалось договориться со священнослужителями Рубинового храма. Церемонию проведет их главный ларк, — сказала Фелиция, размешивая нектар в вине.

Она сидела в центре и улыбалась кончиками тонких губ, как положено тем, кто знает о своем превосходстве. Хотя морщины на лбу и одна между бровей были словно вмурованы в лицо. Никакой мед не усладит гадкий язык этой женщины.

Ками подалась к ней:

— Вы удивительны, Ваша Светлость! Жду не дождусь Вечера Золотых Уз, чтобы стать Альтенбург.

— Разумеется, дорогая. Это твой день. Главное, чтобы брак состоялся. Не хочется повторения досадной истории. — Она покосилась на тетю Джанет по ее левую руку.

В глазах Фелиции блестело торжество.

— Не переживайте. — Джанет отставила кубок и повернулась к ней, заправляя темную прядь за ухо. — Это было слишком давно, чтобы вспоминать. Камилла ни черточки не унаследовала от своей тети, вся в Роджера. И меня. Я позаботились о ее воспитании. К тому же, если подумать, только к лучшему, что все так сложилось с Лукрецией, иначе мы бы не породнились с вами. У Марвы на все свой замысел.

— Верно. Вы на стороне Империи. — Фелиция подняла кубок, Джанет тоже.

Я фыркнула — и тут же получила под столом от Ками по ноге.

Что? Мои брови выразительно подскочили.

Она покачала головой и отвернулась.

Но это правда фарс. Еще вчера в доме не было ни одного знака лояльности императорской семье, а сегодня, куда ни глянь, везде букеты с колосьями: на столе, подоконниках, тумбах. Даже шторы сменили с серебристых на золотые.

— Ставлю вальдор, что она прибьет тебя, если ты что-нибудь выкинешь, — шепнул мне Рон.

— Оставь свое золото при себе. Лучше скажи, где твой брат? Из-за него я пропускаю фехтование.

Он пожал плечами, забавляясь.

— Наверно, Игнар в шахтах Роджера. Они хотели заехать туда после городского совета. Должны скоро быть.

— …С ее смерти и правда много воды утекло, время безжалостно… Элли, напомни, сколько тебе лет? — Я услышала свое имя и дернулась.

Ко мне обращалась Фелиция.

Бездна.

Я выглянула из-за Камиллы (она сидела слева) и с натянутой улыбкой ответила:

— Двадцать, Ваша Светлость.

— Уже совсем взрослая. Совершеннолетие не за горами, твой день рождения весной, если не ошибаюсь. Джанет, дорогая, вы подобрали партию для младшенькой?

— Еще нет. Роджер только присматривается к парочке домов, — уклончиво ответила та.

— А я говорил, что так будет, — пробормотал Рон.

— В смысле? Зачем? — резко спросила я, уставившись на Джанет.

Дядя ничего мне об этом не говорил.

— Как зачем? — Она впилась в меня взглядом, удерживая на лице безукоризненное выражение. — Чтобы исполнить долг перед семьей. Построить свою, укрепить узы. В конце концов, стать настоящей леди. Не все же время Роджеру потакать твоим прихотям.

Пальцы смяли брюки.

— Разве я… — я сглотнула, — не должна перенять дело Роджера? Если выйду замуж, у меня не будет права…

Их смех, противный, колючий, будто иголки всаживали, окатил меня жаром и вдруг отдалился, стал шумом на фоне пульса в ушах.

— Назвала тебя взрослой, а ты тут же глупости говоришь. Не тем забита светлая головушка, — цокала Фелиция и прибавила вполголоса: — Не хватило вашего воспитания. Яблочко от яблоньки.

Я встала. Все уставились на меня.

— Мне… Джанет, я кое-что забыла в библиотеке. Прошу меня простить, — сказала я ровным тоном и, не дожидаясь разрешения, вышла из-за стола. Неудобные туфли натирали и стучали по дубовому паркету.

— Характерная, — послышалось за моей спиной.

Закрыв дверь, я прислонилась к ней. В лопатки давили объемные узоры.

— Ладно твоя ненависть к маме, я проглотила ее, но это… — Ногти до боли впились в ладони.

Думала, Роджер больше не считает меня «ошибкой», что увидел потенциал и потому был так строг. Чтобы я стала достойной его места преемницей. А он решил выдать меня, как холеную скотину. Я для него такой же политический капитал, как Камилла.

Не прощу.

Кулаки задрожали от силы, с которой сжимала их.

Роджер ждет покорности? Тогда надо было иначе растить. Безвольных подчинить — не задача. Они и не воспротивятся, наоборот, радость взыграет: ни выбирать, ни решать, следуй, куда поводок дергают, да и все. Сами понесутся за умелым дрессировщиком. Еще и счастливы будут. Но волевых ломать? Увольте — себе дороже. Эго взбунтуется. Гордость не позволит смолчать.

Мое эго. Моя гордость.

Я не сломаюсь.

Хотя и те, и другие искренне верят в благо порядков. Камилла верит, Джанет. Им для счастья свобода от мук выбора требуется, убежденность в принадлежности к общему. Даже если сущность не той формы — извернутся, лишь бы в чужое платье втиснуться.

Я так не хочу. Не буду.

Хочу выбрать сама. Даже если выбор — мука. Даже если пожалею о нем. Только так останусь собой.

Выбирать из предложенного другими — тяжело, из отобранного самолично — еще тяжелее. Но именно эта тяжесть ответственности и делает тебя личностью. Той, что проживает, а не проходит жизнь. И это та тяжесть, которую я понесу. Потому что страшнее любого выбора — будущее, где я даже не попробую. Я проживу свою жизнь. Не чужую.

Услышав скрип половиц под чьими-то шагами, я отошла от двери.

К слову о дрессировщиках.

— Так и знала, ничего ты не забыла в библиотеке, — зашипела Джанет, прикрыв за собой дверь. От каждого ее движения россыпь хрустальных бусин на корсете переливалась тихим звоном. — Прекрати выступать и сделай физиономию проще. Знаю я твои уловки, Элеонора. Ты сейчас же вернешься со мной и будешь улыбаться, будто это лучший день в твоей жизни. Ясно?

— А если не вернусь?

Она взметнула руку — я вся сжалась, но тут же заставила себя поднять на нее глаза.

— Чего остановилась? Не хочешь следов оставлять? Вы с ней из одной колоды, только ты — трефы, а она — пики. Удивительно, как еще не спелись, ты же так стараешься.

— Паршивка, следи за своим языком.

— Кстати, не боишься, что тебя в этом увидит Роджер? — Я демонстративно окинула взглядом ее фиолетовое платье. Открытый лиф, золотая вышивка, голые плечи.

Старое — сразу видно. И куплено не на деньги мужа: слишком вычурное. Оно — отражение того, что Роджер презирает.

Светлая кожа мигом покрылась красными пятнами, оттеняя идеально прямые темные волосы, что струились до поясницы. Камилла точная копия Джанет. Красива и элегантна, вот только в сестре нет той железной хладнокровности, что отпечатана в лице этой женщины. У меня всегда возникал вопрос, глядя на нее: насколько именно хладнокровной ты можешь быть?

Так же глубоко, как Роджер прячет под землей свои богатства, Джанет скрывает ядовитый нрав. До путеводной звезды Варгана в небе ближе, чем до их тайн.

— Ты побледнела, все в порядке? — Я силой вскинула брови и жалостливо округлила глаза. Шагнула к ней. — Подожди, у тебя что-то на лице. — Она перехватила мою руку и сжала кисть так крепко, что я не могла выпрямить пальцы. Стиснув зубы от боли, я мягко улыбнулась ей. — А, нет. Ты просто подвела глаза. Показалось — грязь.

Джанет вдруг отпустила меня и, делая вид, что отряхивает ладони, сказала:

— Ты груба, но я прощаю тебя на этот раз. Юность, вспыльчивость: сама через все проходила. Вижу, как непросто тебе дается учеба, из-за нее голова может кругом идти, а расшатанные нервы — беда.

Лгунья. Все у меня отлично с учебой, я просто пропускаю ненужное.

В груди осел воздушный ком. Тяжелый, он давил на ребра, то раздувая, то сужая их.

— На что ты намекаешь? — вкрадчиво спросила я, чувствуя собственное дыхание.

— Как на что? Очевидно, тебе нужна более спокойная обстановка. Была такой тихой малышкой, когда обучалась на дому. Я поговорю с Роджером, чтобы он забрал тебя из Академии Мудрого Ориона. Эта затея изначально мне не очень понравилась, но что ни сделаешь, ради жаждущего впечатлений ребенка. Насладилась?

Я насупилась.

«Если нападаешь, будь готова, что на тебя нападут в ответ», — вспомнила я наставления дяди, протяжно вдохнула через нос и отступила.

— Ты права, — только начала я, как натянутые уголки ее губ рухнули. — Все равно программа для девушек напичкана глупыми предметами. Так будет к лучшему, Джанет.

— Вы все это время были здесь? — Из-за створки выглянула темная макушка.

Сестра вошла в коридор и прикрыла за собой дверь.

— Камилла, зачем ты оставила Фелицию? Иди сюда. — Джанет обернулась и мигом переключилась на нее, начала поправлять прическу. — Перестань трогать шею, ты задеваешь волосы и открываешь висок. Шрам видно.

Я цокнула языком.

— Да, мам.

— Нуарваль еще пожалеет о своем решении. Не расстраивайся, моя красавица. Ты все равно станешь герцогиней.

— Мам, все хорошо. — Ками отстранилась от назойливых рук Джанет. — Пойдем, неприлично заставлять ждать. Тем более Рональду, кажется, уже плохо от компании его матери. Я сижу между ними, как под стрелами!

— Не говори так! При ней, — хохотнула Джанет и вошла в зал.

— Элли, чего застыла? Пойдем. — Ками схватила меня за руки и потянула за собой, пятясь. Теплая, нежная, милая.

На секунду буря в груди развеялась, а потом сестра резко отпустила меня и сделала поклон, склоняя голову.

— Счастье вас видеть, Ваша Светлость.

— Прошу, обращайся ко мне просто Игнар, когда мы в непринужденной обстановке, — послышался за моей спиной мужской голос. — Изумительно выглядишь. — Он поцеловал тыльную сторону ее ладони.

«Как давно Альтенбург там стоит?» — судорожно трепыхалась мысль.

Я развернулась и встретила карие глаза, два хризоберилла. Хищные. Без искры тепла. Он смотрел на меня, как Маат перед обедом.

Ками незаметно ткнула меня локтем в бок. Я опомнилась и быстро поклонилась.

— Всех благ небесных, Ваша Светлость.

— И тебе благосклонности Чертога, Элеонора. Ах да, пока не забыл, Роджер просил тебя зайти к нему после обеда. — Он улыбнулся одними губами.

— Конечно.

— Сначала десерт, потом все остальное! — проворковала сестра, обнимая меня за плечи.

— Дамы. — Игнар открыл дверь и пропустил нас вперед, придерживая створку.

Бездна. Прислуга уже доложила Роджеру? Или он заметил, что я копалась в его вещах? Наверняка нас с Роном подслушивали. Идиотка. Молчи, как Орион. У стен есть уши, а у ушей — Роджер.

— Я согласна, — прошептала я Рону, как только опустилась на стул.

— Уже репетируешь Вечер Уз? — усмехнулся он, отпивая вино.

— Я о твоем предложении в библиотеке. До завтрашнего вечера успеешь?

Его рука замерла, Рон покосился на меня и отставил кубок.

— Элли, я же пошутил тогда… Ты просто расстроена из-за дневника и слов твоей тети.

— Я серьезно.

Белесые брови свелись у переносицы. Со стороны гудели голоса, обсуждали предстоящий Вечер и переезд Ками.

— Уверена?

Цокнув, я отодвинулась от него и расправила салфетку для колен.

— Понял. Собери вещи. Минимум.

***

Шаги тонули в черном ковре с тканым серебряным узором. Роджер точно не из-за Джанет позвал. Он не принимал ничью сторону в наших склоках — они оставались грязным бельем, которое дядя не выносил за порог дома. И мы не выносили. Врагов хватало и без внутренних дрязг.

Перед высокой двустворчатой дверью я остановилась. В пустом коридоре прижала ухо и прислушалась: скрипел наконечник пера, шуршала бумага. Звук замирал — и я переставала дышать. Оживал — и я вместе с ним.

Выдохнув, я отрывисто постучала: два раза быстро, один — медленно. Ладонь обхватила витиеватую бронзу ручки и толкнула створку. Закатное солнце ударило в зрачки, слепящее, как огонь. Я сощурилась и только потом выдохнула:

— Могу войти?

— Подойди, — не глядя на меня, сказал Роджер.

Я шагнула и окунулась в ароматы горьких кофейных зерен и нагретого дерева. Лучи плавились на ореховой мебели, и древесный рисунок темнел, проступая особенно четко.

Роджер протянул руку, не отрываясь от документов. Я взяла из его пальцев крохотную записку и спрятала в складках рукава. Знала его правила наизусть: «Ни о чем не спрашивать. Просто передать человеку, который заберет меня с Ками после академии. Спросят кто — сказать: кузен».

Вот она, моя тайная привилегия, которой я дорожу.

Дорожила.

— Ты позвал меня только за этим? — ровно спросила я.

— Нет.

Бездна. Точно знает. Про план с Роном? Или про чертов дневник Лукреции, который я стащила из его стола?

Роджер неспешно изучал рубин под лупой. Не поднимал головы. Я не смела сесть без приглашения, и молчание вдавливало меня в пол. В темных волосах дяди уже проглядывала седина. Он наконец махнул рукой и сказал:

— Сядь. Я скоро закончу.

Все так же не смотрел на меня.

Я опустилась в одно из кресел. Мягкая кожа прогнулась под весом и обняла спину. Пальцы привычно скользнули по трещинкам обивки.

«Когда-то я любила это кресло. Как и все здесь, в тихой гавани застывшего времени», — думала я, рассматривая кабинет.

Вдоль левой стены возвышались встроенные полки, уставленные множеством часов, ни одни из которых, на моей памяти, не заводились. Вдоль правой — стеллажи со старинными книгами. В пространстве между ними громоздилась приколоченная голова льва.

Сухой кашель разорвал тишину.

Я вцепилась ногтем в нить шва и дернула, надрывая кожу. Опустила взгляд на журнальный столик — черно-белую шахматную доску, и продолжила ковырять шов. Пробежалась по лакированным фигурам. Они блестели на свету.

Опять сменил расстановку. Думает, я клюну?

— Ты слишком много времени проводишь в шахтах, — сказала я, когда приступ кашля стих.

— За людьми надо следить, Элеонор. Чем ближе держишь поводок к шее, — Роджер сжал кулак, — тем меньше у них шансов дернуться.

Он наконец оторвался от работы и снял очки. Тонкий метал стукнул о столешницу. Я сжалась. Дядя принялся массировать переносицу.

— Ты отказываешь присутствовать на Вечере Золотых Уз. Объясни.

Плечи опустились.

Не про дневник. Не про план.

— Да. Я не могу присутствовать на обете, который считаю ошибкой.

— Это не объясняет твой отказ.

— Все слишком странно, ты сам так не считаешь? Альтенбурги — наши прямые враги. С чего им предлагать союз? Не верю я в их предлог «объединить верхи и низы» аристократии. Тем более прекратить вражду.

— Союз был моей идеей, — вдруг сказал Роджер.

— Что… — вырвалось прежде, чем я поймала его испытывающий взгляд.

Роджер проверял реакцию, как фигуру на доске.

— Какой смысл нам отворачиваться от Нуарвалей? — Я попыталась исправить интонацию. — Можно найти кого-нибудь другого из нашей фракции. Игнар и Фелиция разрушат Камиллу. Из них всех только Рон нормальный.

Он выгнул темную бровь, и его вопрос прозвучал как пощечина:

— Хотела быть на ее месте?

— Я? Нет. Ни за что, — сказала я резче, чем стоило.

Тишина загустела. Я сцепила пальцы на коленях, боясь, что снова начну терзать обивку.

— И, кстати, об этом. — Я заставила себя посмотреть ему в глаза, почти не моргала, лишь бы выдержать немое давление. — Джанет упомянула, что ты ищешь мне партию.

— Все так. — Роджер усмехнулся. — Не переживай. Не обижу. Я вижу твои зубы. Но замуж ты выйдешь, это не обсуждается.

Он откинулся на спинку и застучал дужкой очков по столу. Я молчала, вдавливая язык в небо, чтобы не выплюнуть опрометчивую гадость.

— И Камилла выйдет. Ей уже двадцать один, ждать нельзя, пока я разберусь с Нуарвалем. Власть горделивца теперь-то пошатнулась после инцидента со старшеньким, и даже этого оказалось недостаточно. Все дорожки в итоге привели к Альтенбургу. Это шах, Элеонор.