Аделисы: Искушенные тьмой

Аделисы: Искушенные тьмой

Посвящение

Говорят, в аду девять кругов, а в Бездне? В ней нет дна и не от чего оттолкнуться.

Посвящаю эту книгу тем, кто создает внутри себя и вовне ниточки, смыслы, чтобы бороться за глоток воздуха, за свет.

Пусть у каждого будет свой Вергилий на этом пути.

Глава 1 Артур. Сделка

Я стоял на коленях перед алтарем, зажимал левый глаз ладонью и отчаянно молил Богов явиться. Даровать мне избавление от тьмы — личного надзирателя, что следует за мной, куда бы я ни пошел. Куда бы ни посмотрел.

— Заберите все добрые дела из правого, — взывал я к созданиям Небесного Чертога, тихо, едва различимым шепотом. — Пусть ничего не останется. Все заберите! Что угодно. Пусть не будет у меня перерождения, только в этой жизни исполните одно желание! Всего одно.

Собственный голос звучал хрипло, чуждо — совсем не так, как привык слышать его у себя в голове. Реальность все искажает.

Я зазвенел в молельный колокольчик. Его звон прошелся эхом, будто множество железных ложек разом упало со стола. Я замер. Где-то в глубине храма отозвались другие.

Холодный сквозняк со свистом закрался под штанины, жгуче укусил лодыжки. Ветер щипал глаз — тот, что я держал открытым. По щеке скатилась слеза, затем еще одна. Так Боги забирали сделанное благо. Обычно его бережно хранят, копят на грядущий суд, а грехи из левого, наоборот, выплакивают с солью, когда приходят каяться, чтобы облегчить бремя.

Но что еще я мог предложить всевышним? Только себя.

Ветер стих, последние отголоски звона растворились вместе с ним. Осталось карканье ворон.

— Как ты мог подумать, что это сработает, Артур? — усмехнулся я, растрепал волосы и уткнулся лбом в пол. — Это же не разменная монета. Но… может, я говорю слишком тихо? Поэтому не слышат. Или недостаточно хорошего сделал? — Пальцы скребли по гладкому камню. — Если попробовать чуточку громче…

Под ребрами закрутился воздушный ком. Я вдохнул горьковатый дым лампадного масла, смешанный с резким ладаном и вечной затхлостью Багряного храма. Продолжил раздражать стены священного места своей дерзостью. Окна задребезжали, и я вжал голову в плечи.

Нельзя.

Я резко выпрямился. Тупая боль взвыла в коленях. Казалось, каменные плиты становились все жестче.

Если буду громким, меня уведут. Поймают, как крысу за хвост, и вернут в приют. Тогда конец тайным вылазкам. Зигфрид просто убьет меня.

Я судорожно нащупал магическую трость возле себя. Ее магия заколола пальцы, точно ежик иголками, стоило обхватить металл.

— Надо возвращаться. Надеюсь, господин не проверял комнаты, — бубнил я, заполняя пустоту.

А все равно не вставал.

Не потому, что ноги онемели. Я просто глупец. Или фантазер — так называет меня Гилем. В кожу, подобно чернильным кляксам, въелось неутолимое желание быть услышанным.

Даже не теми.

Потому что говорить страшно, но молчать — еще страшнее. В тишине, когда вокруг никого нет, я слышу собственный голос. Тот, что хочется задушить еще до того, как он пискнет.

Это мой второй надзиратель в личной Бездне.

Оба рвут душу на куски, проглатывают ее и выплевывают, начиная порочный круг заново.

Вот только никто еще не знает, что я задумал сбежать — ускользнуть из их липких лап в другую жизнь. Душа изнывала от беспомощности. Столько лет я по крупицам выковыривал храбрость из всех щелей лишь затем, чтобы хоть немного уверовать в зыбкую надежду изменить судьбу.

Вороны все громче гоготали, надрывая глотки. Это Святые Благодетели злились на меня — чувствовали, что бессовестно хитрю, прося о немыслимом.

Я сжал трость обеими руками — крепко, до ломоты костяшек, лишь бы ощутить опору, заглушить иную боль, от которой дрожит подбородок и нечем дышать.

Это бессмысленно.

— Отведи меня в Дом… — Мой приказ артефакту оборвался.

Створки на окнах с глухим стуком ударились о стены. Поток воздуха обдал мое лицо. Или это двустворчатые двери распахнулись? Не знаю, но сквозняк дул со всех сторон, пронизывал жилы и трепал шерстяной жилет со страшной силой.

«Пойман! — беззвучно вскричал я, припав к полу. — Как же глупо. Глупо, глупо, глупо… Я не должен был приходить. Не должен был вламываться сюда. Возомнил себя правым тревожить святыню».

Каждый волосок на теле встал пикой, ладони взмокли, а кровь тяжелыми ударами забила в висках. Я широко распахнул веки, ловя малейший шорох, ждал топот ночных стражников, ругань священнослужителей. Когда они схватят меня за предплечья и грудки. Я уменьшился в своем воображении до частички пыли, но сердце предательски билось запертой птицей, дыхание стало громким, ощутимым. Я задержал его.

Чего ждут? Не заметили? Или смеются надо мной? Хватайте же! Ведите.

Ожидание изводило. Пустота — выворачивала наизнанку.

Зрячие думают, что такие, как я, видят черный цвет.

Нет.

Я ничего не вижу.

И это «ничего» страшнее любого цвета. Это «тьма», в которой постоянно мерещатся лица тех, кто сжег дотла мой дом, убил родителей. Забрал у меня все. В день, когда с пламенем угас и свет.

Деревянные перекрытия стонали над головой — протяжно, с надрывом. Я считал их всхлипы и чем больше их было, тем меньше оставалось во мне храбрости. Мне представлялось, это ломаются мои хрящи. Оттого ежился.

Сколько еще выдержу? Нисколько.

Я до боли зажмурился, постарался уловить хоть какой-то звук жизни, но все было тщетно.

Или нет?

Резко, сам того не осознавая, я вскинул голову и напряг слух, будто так мог что-то увидеть.

Только что, лишь на миг… Я слышал дыхание. Свое? Нет, легкие до сих пор горят в тисках стальных когтей. Ребра сжали их, упрашивали меня сделать вдох, застрявший в горле сгустком. Тогда — не мой вдох — воздух дрогнул. Густел, согревал заиндевелые конечности и наливался едва ощутимым ароматом сушеных цветов.

— Бессмысленно говоришь. — Горячее дыхание опалило щеку.

Я отскочил, выронив трость. Слова незнакомца эхом троились в ушах вместе с режущим лязгом.

— Кто здесь?! — Мой голос взлетел и надорвался в конце.

Отползая назад, я оперся на правую руку и вытянул левую в попытке защититься.

В ответ — молчание. Оно удавкой закручивалось вокруг шеи.

— Вы издеваетесь надо мной? Не молчите! Я здесь не просто так. Я…

Я точно слышал, это не игра моего воображения. А потому удерживал голову поднятой. Знал: опущу — и проиграю.

Стану посмешищем.

На ладонях опять выступил липкий пот. Я потянулся, чтобы вытереть его о штанины, но отдернул себя. Остались бы следы.

— Как грубо, — фыркнул незнакомец. — Вы, люди, порой хуже дикого зверья.

— Так говорите, будто сами… не человек.

Этого просто не может быть. Такое бывает только в легендах и сказаниях. Или с ларками, но я не один из связующих.

— А кто я по-твоему? — спросил он, и воздух уплотнился.

Его присутствие заполнило пространство: каждый метр, каждый закуток обветшалого здания словно превратился в сосуд, полный теплой воды. Могущественная сила обволакивала меня, вселяя первобытный ужас, и в то же время хотелось поддаться ее потокам. Неумолимо восхищаться ими. Трепетать.

— Говори. — Бархатный, но властный голос зазвенел в ушах.

Я вздрогнул, как очнулся. То была не просьба. Приказ.

— Б-бог? — выронил я.

— Невежественно отвечать вопросом на вопрос, — с ноткой снисходительного высокомерия, даже брезгливости начал он. — Мальчишка, не сам ли ты взывал ко мне? Чего же теперь удивляться.

— Д-да! — Я жадно вдохнул и закашлялся. Слишком долго не дышал. — Да, я вас звал. Простите, я… я звал.

— И вот я здесь.

Мысли бежали наперегонки, сталкивались, путались и лопались так же быстро, как появлялись. Ни одну не поймать.

— Здесь, — повторил я.

В нефе воцарился гул. Я вскочил на ноги.

А вдруг он уйдет? Исчезнет так же внезапно, как появился.

«Говори» — затроилось в голове, голосом, которого не бывает.

Слияние чарующей мягкости и стальной властности. Он растягивал безмолвие, значит ждал.

Сейчас или никогда.

— Я долго молился и взывал к вам. Надеялся, вы сможете исполнить мое желание. Одно единственное, — выдавил я из себя торопливое признание. — Знаю, нагло было предлагать мои добрые дела. Не так уж их много… И они для Маат, но… может, если есть самая малая вероятность, вы сможете подарить мне исцеление?

— Я не могу, — отрезал Бог.

Легко, небрежно. Как отмахнулся рукой.

И пришиб меня ею. Раздавил.

Вот и все.

Гнилой росток не может расцвести, точно так же, как мертвый птенец — рассечь небо.

— А в следующей жизни… если она будет. Я смогу видеть? Могу ли молиться вам об этом? Прошу, назовитесь.

Порыв воздуха обдал правое ухо.

— Кассиэль, таково мое имя. Вашего Бога Утешения. А ты, бренное дитя, как далеко готов зайти? Я не излечу твое увечье, однако могу сделать нечто иное. Вот только. — Он помолчал, верно, размышлял стоит ли заканчивать мысль; я снова задержал дыхание. — Воистину ли хочешь лицезреть этот мир? Ты уже видел его гнусные стороны. И спасся волею Марвы. Незрячий может убежать от скверны в фантазии. А может видеть то, что сокрыто от глаз других. Заглядывать под личины, за которыми так любят прятаться люди. Осознаешь ли ты это? Все равно хочешь прозреть?

Я сглотнул.

Мать всегда строго твердила не брать больше положенного. Но мне кинули кость, а я и правда хуже изголодавшейся собаки. Хуже зверья.

— Хочу, — твердо сказал я и сжал ткань на груди. — Больше всего на свете. Я сделаю что угодно. Хочу снова видеть свет, цвета, выражения лиц, небо. Видеть небо! Только скажите, все сделаю. Все отдам.

Я тянулся к своему спасителю, хотел ухватиться за него, за единственную нить, способную вытащить меня из непроглядной тьмы. Поймать его, чтобы он не исчез, не бросил.

Доказать себе — это реальность, не фантом.

Усмешка сорвалась с уст Кассиэля. Я не придал ей значения, да и не смог бы. Сердце барабанило так, что удары отдавали пульсацией во всем теле, от пят до макушки. Казалось, еще вот-вот и оно не выдержит, остановится.

— Назови свое имя, — велел он и легким движением приподнял мою голову за подбородок.

Пальцы были мертвецки холодными, колючими. От них по рукам побежал озноб.

— Мое имя Артур Лансерберг.

— Что ж, Артур, — Кассиэль крепко сжал челюсть, — раз твое желание искреннее и чистое, я попробую исполнить его. По-своему и с одним условием. Ты должен хорошо подумать, прежде чем его принимать. Сделку будет не разорвать.

Тогда звуки исчезли: завывания и створки умолкли, вороны перестали трещать — сама природа проявляла интерес. Температура резко упала, будто я спрыгнул в ледяную купель. Меня трясло. Внимание всецело было приковано к существу и словам, что слетали с его языка, как благословение, которого я ждал слишком долго. Целых девять лет.

— Я дам тебе здоровые глаза, чужие, — продолжил Бог, — взамен ты отдашь мне свое сердце.

— Но я же умру.

— Может быть. А может и нет. Я сказал, что попробую, а не исполню. Магия непредсказуема, и даже мне неведом исход. — Кассиэль говорил с каким-то весельем, точно его забавляла пришедшая на ум идея.

Зачем ему мое сердце? Как он его заберет? Это больно? Чьи глаза я получу?

Рой вопросов жужжал, но ни один я не осмелился задать. У меня нет права плеваться в Бога недоверием. Вдруг он меня проклянет? Отправит в Бездну.

— Каков твой ответ, Артур? Желаешь ли обрести зрячесть, зная, какую цену должен заплатить?

Я открыл алчный рот, чтобы выкрикнуть ему согласие, и не смог.

Лицо матери вспыхнуло в пустоте. Неподвижное, безжизненное, красное в свете огня, каким я запомнил его в последнее ее мгновение. Оно мигом потухло — осталась тошнотворная вонь металла. Осела в ноздрях. Я знал этот запах — так разит свежая кровь, когда она багряной лужей растекается под телом. Такая же омоет плиты храма, когда из дыры в моей груди хлынут горячие струи. Огромной, вязкой воронки.

Меня дернуло назад. Когти Кассиэля расцарапали щеки. Обжигающе. Глубоко.

Нет. Я должен отказаться.

Немедленно!

— Я…

«Желаю» сорвалось с невесомостью шапки одуванчика на пороге знойного лета и предопределило мой рок.

Не Марва — Богиня Судьбы.

Я сам.

В этом была моя правда. И моя главная ошибка.

Истина всегда таится в мелочах, неприглядных, блеклых. Кому она нужна? Куда приятнее вообразить свою и проклинать реальность, простую, топорную, потому ненавистную, из уютного кокона выдумок. Иллюзии — вот чем тешат себя люди. Я не исключение. Порочное увлечение, заразное, как хворь, оно манит, вызывает зависимость, что становится и не зависимостью вовсе. Не пороком — частью обыденности.

И кто знает, возможно, родись я изначально слепым, не увяз бы во лжи. Не скорбел бы столь яро, не тосковал бы по пляшущим теням, по оранжевым бликам, по звездам, рассыпанным на гобелене ночи, по тонким морщинкам улыбок и радостному блеску глаз. Я до безумия изголодался по краскам мира. Довольствоваться одними отголосками воспоминаний — значит обречь себя на неизбежную тоску. Картинки давно выцвели, скоро совсем исчезнут, как бы я ни старался их удержать, как бы бережно ни хранил свои сокровища. Все рано или поздно сотрется в пыль. Время бескомпромиссно, а смириться с утратой, единожды получив дар видеть, невозможно.

Глава 2 Артур. Глаза

Едкая вонь выдирала меня из сна. Я хотел обратно — в пустоту, но чьи-то пальцы держали голову, не давали уйти. Глухие слова пузырились и лопались, отсекая возможность вынырнуть, разобрать хоть одно.

«Это не голос Кассиэля. У того троился и звенел, а этот хрипит, царапает», — подумал я.

Мысль мелькнула и пропала.

Боль пронзила череп и грудь — острая, как осколки стекла под веками, стоило лишь попытаться их разлепить. Я застонал, дернулся перекатиться на бок — и напрасно. Грубые, холодные руки рывком вернули на место.

Ничего не вышло. Я в Бездне. Умер. Теперь… это мое наказание? Желудок сжался в ком, стало невыносимо жарко. Нет. Нет, только не это. Я почти не дышал, мотая головой на грани сознания.

Превозмогая резь, я открыл глаза и вынырнул из тьмы в… свет. Глаза щипало, жгло, простреливало — и вдруг я понял: они видели.

Не воображаемые картинки, не миражи воспоминаний. Свет. Настоящий. Но радости не было. В груди засел гнет — он давил и будто ворочался под ребрами, пробуя плоть на вкус. Въедался в меня.

Что-то не так… Я упорно всматривался в размытое марево перед собой.

Раздалось шарканье, тяжелое, словно кто-то волочил ноги, затем всплеск воды. Кряхтение. Или кашель?

Я весь сжался. Когда наконец разглядел незнакомца — зрачки бусинки — по коже побежали мурашки. Следом их смыл хлесткий поток ледяной воды.

Подскочив, я чуть не упал со скамьи, вцепился в деревянную спинку и часто задышал.

— Очнулся! — раздался возглас над ухом. — Да прибудут с тобой Святые Благодетели. Паренек, ты как? Болит где? — спрашивал старик, ставя кувшин на пол.

Он подхватил меня за предплечья и помог ровно сесть, принялся суетливо вытирать сухой тряпкой влагу: сначала волосы, потом лицо, шею, только одежда все равно уже промокла насквозь.

Я поморщился, уворачиваясь: от его рук несло нашатырем. Под ним угадывался другой, знакомый запах — сухих трав и сдобы. И этот ритмичный стук... Точно. Четки. Я запомнил его еще в прошлые визиты.

— Глухой что ли? Слышишь нет? — Он заглянул мне в лицо.

— Болит. Но уже не так… Вроде, отпускает.

Я потупил взгляд, прячась от него. Не знал куда смотреть и замер на своих черных ботинках, прислушивался к интонации; с подбородка ручьем стекали капли воды.

— Где? Покажи… да подними ты голову, не видно ж ничего.

Шершавая ладонь накрыла лоб.

— Горячка спала. — Он кивнул самому себе, завернул рукава заношенной белой робы с золотистыми вышивками и поднес кувшин к моему рту. — Пей. Давай-давай, наша Талинверская вода кого-угодно из когтей воронов вернет, не отдам им тебя. Вот так, маленькими глоточками. Сам утром набирал, а ведь не хотел, ноги, все ноги гудят, да дернуло же. Чувствовал неладное. Успел.

Старик говорил по-доброму, как отец. Я называю такие голоса солнечными, но сейчас этот свет только обжигал.

Пока он промокал пряди, я разглядывал его лицо — первое, увиденное за долгие годы слепоты. Сухое, скуластое, в паутине морщин, с длинным носом и редкими седыми бровями. Карие глаза, нетронутые отпечатком улыбки, с неподдельным ужасом изучали меня в ответ. А может, то была жалость. Я не понял.

«Почему вы так смотрите?» — думал спросить и молчал.

На его тощих запястьях ритмично постукивали белые камни.

— Ты мне скажи, зачем артефакт украл? — спросил старик, присаживаясь рядом.

Он указал на трость. В ее стеклянном набалдашнике с ручьями трещин переливался синий огонек.

— Не крал я ничего. Моя это трость.

— Ага, как же. Тц-тц. Верни, иначе тебя еще сильнее покарают.

— Да что вы такое говорите! — Я сорвался, но тут же сник, перебирая пальцами. — Не карал меня никто. Я пришел молиться, все же знают, что у вас замки повыбиты, а мне очень надо было именно ночью. А дальше… кое-что произошло. Как долго я был без сознания?

— Да если б знал! — Он оживленно взмахнул руками и затарахтел: — Прихожу, тут ты лежишь, как неживой. Перепугал меня, жути навел. Ты зачем ночью пришел, а, паренек? Время посещения для кого сделали? Не для того, чтобы всякие шастали, когда им вздумается. Из какого приюта? Спасения? Или Милосердной Гвинеи? Лучше говори — стражи с тобой церемониться не будут.

— Поймите, днем никак не мог! Я больше не приду. Только не зовите стражей. Прошу. Мне нельзя.

Он помолчал-помолчал, пронзая меня взглядом, и свел брови к переносице так сильно, что те задрожали.

— Тебе, по-хорошему, и в город нельзя. Местные не поймут же. Да ведь не могу я тебя прятать здесь, сам получу, если ты ну... дел натворишь. Жизнь дорога. Хотя четки мои на тебя не чернеют. — Он поднял руку, показывая белые бусины.

Я вытаращился. На душе стало еще пакостнее. Внутри зашевелилось что-то липкое и холодное: чувство, будто мне чего-то недоговаривают. Он все смотрел на меня, как на зачумленного.

«Нет же! Демоны не при чем, меня услышал Бог! Я теперь зрячий!» — хотелось закричать, но я сдержался.

Нельзя ему ничего рассказывать.

Солнечные лучи пробрались на плиты храма.

— Уже звенели утренние колокола? — Напрягся я.

— Звенели, а что?

— Убьет… Зигфрид меня точно убьет, — забормотал я себе под нос, вскочил на ватные ноги. — Со мной все нормально, вы зря переживаете. И не болит уже ничего. И… и мне надо идти, меня… — Горло сдавило, словно шипастая лоза обвила шею и душила, отнимая голос.

«Меня ждут родители, я не из приюта», — хотел соврать я. Как угодно отбодаться, лишь бы обошлось без стражей и Зигфрид ничего не прознал про храм. Но тщетно глотал воздух: ни слова не мог выдавить, как ни пытался.

Что происходит? Нет, черт возьми, в самом деле. Что происходит?!

— Эй, ты чего? — Старик подскочил ко мне.

Я схватился за шею и скрючился, пережидая боль.

Думай, расставь все по местам. С Кассиэлем был уговор лишь на сердце. Мог ли он проклясть меня? Проучить за дерзость? Нет, глупость, до этого я свободно разговаривал и все было в порядке, значит причина в другом, в чем же…

Стоп.

Я сбросил руки священнослужителя, судорожно подхватил трость и побежал. Так быстро, как только мог. Тело отказывало.

На воздух. Скорее. Вырваться из давящих стен, скрыться от образов Богов на выцветших полотнах, от их осуждающих взоров.

Я с трудом приоткрыл тяжелую дверь Багряного храма и протиснулся в щель, пока старик кричал мне что-то вслед.

Свет тут же ослепил меня.

Мозг лихорадочно привыкал к изобилию красок, пятен, лиц — всего, что обрушилось на меня разом, и от чего я отворачивался, уткнув взгляд в землю.

Я постоянно фантазировал об этом дне — когда снова увижу мир. Он должен был стать лучшим в моей жизни. И вот сейчас грезы превратились в явь, только не было ни детского восторга, ни счастья, ни даже намека на скромную радость.

Ничего светлого.

Ноги еле передвигались, запинались друг о друга, цепляли гнилые корни, камни, путались в густой траве. Я несся прочь, и вид у меня, наверное, был такой, что любой принял бы за одержимого. Я и сам уже так думал.

Не перепутал ли Бога с демоном?

С тем ли существом заключил сделку?

Потому что не мог поверить своим ощущениям.

Задыхаясь, я бежал, спотыкался, падал, снова бежал, заставляя сердце стучать громче, явственнее — да-да, сердце! В моей груди точно билось сердце.

Чужое.

Чье?!

Я сам стал другим.

Если бы только знал почему! Если бы знал! Да и это ничего не дало бы. Ведь кости брошены, каждый получил свое, и я должен ликовать, но не мог. Все нутро кричало, отторгала то, что поселилось внутри и выживало прежнего меня из собственного тела. Утягивало в мрак. Я не мог радоваться, не мог наслаждаться полученным даром. Да не дар это вовсе. Проклятье.

«Нет. Со мной все нормально», — мысленно повторял, как заклинание, проносясь по тропе к улицам. — «Кассиэль дал глаза. Я просто испуган. Это просто шок».

«Десять… двадцать три…» — Я по привычке считал шаги.

Преодолел путь от Багряного храма и вбежал на улицы Талинвера. В Среднем районе я знал каждый закуток — выучил, когда бродил ночами. Но зрение все сбивало, мир плыл, и цифры путались. Я бежал, не разбирая дороги, боялся поднять глаза.

Вышел из тени — и врезался в толпу. Запах лечебных снадобий окутал горькими нотами и йодом. По ушам били крики женщин в зеленых косынках — они спорили за прилавками, перетирали растения. Мелькали смазанные лица, красные руки травников, прохожие задевали плечами и тут же оборачивались. Их взгляды царапали спину, стоило замедлиться.

Что? Чего уставились?! Шепчутся, о чем они шепчутся? Обо мне? Зачем? Или мне кажется? Нет, вон, даже пальцем тычет! Стражника зовет… Почему? Почему? Почему? Не смотрите на меня!

Сто… Сколько шагов я уже сделал? Сто пятьдесят? Или больше? После двухсот должен быть поворот.

Казалось, еще чуть-чуть и я точно забуду путь, заверну не туда, снова собьюсь со счета, и хотя ноги несли сами собой, я все равно считал.

— Юноша! — за спиной послышался суровый оклик. — Постой!

Тот же самый стражник уверенно двинулся ко мне.

Бездна! Неужели старик уже успел нажаловаться на меня? Нет… слишком мало времени прошло. Дело в моем виде? В лохмотьях? Счел меня за беспризорного…

— Эх! А ну стоять! Держите его!

Мой взгляд запрыгал по торговой улице в поисках решения.

«Нет, не то, не то, думай, тоже нет…» — молнией пронеслось в голове.

А потом я рванул сквозь толпу, не смея оборачиваться назад. Лавировал между незнакомцев, расталкивал и продирал себе дорогу. С разбегу ударил ногой по гнилой ножке телеги. Та хрустнула, накренилась — и на мостовую хлынул оранжевый поток. Апельсины покатились под ноги, брызнул сок, базар взорвался криками. Тучный торговец взвыл, замахал руками — люди шарахнулись, запрудив улицу.

— Мои апельсины! Дрянь!

Я юркнул в узкую щель между зданиями, продолжая нестись, и думал, как хорошо больше не чувствовать на себе липких взглядов.

Наконец выбежав в Плющовый квартал, а понял я это по каменному столбу-указателю с вырезанным в нем плющом, я прошел еще пятнадцать метров и завернул за угол в безлюдный двор, тесный и не очень приятный на вид. Передо мной возвышались кованые черные ворота с маленькой калиткой. Она вела к Дому Милосердия — одному из приютов для сирот Талинвера.