Две половинки одной души

Конечно, приготовила. Она всё спланировала. От SMS до ведра.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, — произнесла Света, и в её голосе не было ни злости, ни ярости. Только холодное, деловитое удовлетворение. — Запомнила, как стоишь на коленях, в грязи, на задворках, куда даже бездомные собаки не забредают. Запомнила, кто ты есть на самом деле.

Она подняла ведро.

— Мусор.

И перевернула.

Жижа обрушилась на меня — тёплая, вязкая, отвратительная. Она залила волосы, потекла по лицу, по шее, за ворот платья. Что-то мягкое и склизкое шлёпнулось на плечо — я не стала смотреть что. Гнилостный запах ударил в ноздри так, что я закашлялась, давясь и рвотными позывами, и рыданиями, которые рвались наружу, но я не позволяла им вырваться. Не перед ней. Не перед ними.

Я зажмурилась. Жижа стекала по сомкнутым векам, по щекам, капала с подбородка. Я чувствовала каждую каплю — как она ползёт по коже, оставляя за собой липкий, вонючий след. Платье промокло насквозь. Чёрное платье для фортепианных концертов. Последняя вещь, в которой я чувствовала себя хоть чуточку красивой.

Кто-то засмеялся. Потом другая. Потом — щелчок. И ещё один. Вспышка. Телефонная камера.

Они фотографировали.

— На память, — сказала Кира, и в её голосе звенело ликование. — Вдруг забудешь.

— Если ещё хоть раз, — Света наклонилась ко мне, и я почувствовала запах её духов сквозь вонь помоев. Сладкое на тошнотворном. — Если хоть один раз ты посмотришь на Колю. Заговоришь с ним. Окажешься рядом с ним. Я выложу эти фото в сеть. И тебе конец. Не «дискотека-часть-два», не записочка на весь универ. Конец. Навсегда. Ты поняла?

Я не ответила. Стояла на коленях, залитая помоями, с закрытыми глазами, и молчала. Даже не кивнула. Тело перестало мне подчиняться. Душа — тоже.

— Я спросила — ты поняла? — Света схватила меня за подбородок, впиваясь ногтями в кожу, и рывком подняла моё лицо к своему. Я открыла глаза. Сквозь пелену слёз и грязи увидела её лицо — красивое, жестокое, абсолютно спокойное.

— Да, — прохрипела я.

Она разжала пальцы. Вытерла руку о свои джинсы — брезгливо, двумя пальцами, словно коснулась чего-то мерзкого.

— Умница. Вот видишь — можешь, когда захочешь.

Она развернулась и пошла. Каблуки застучали по асфальту — чётко, ровно, как метроном. Свита потянулась за ней. Одна за другой, как тени за хозяйкой. Кто-то напоследок пнул пустое ведро — оно с грохотом покатилось по асфальту и замерло у стены.

Шаги удалялись. Голоса становились тише. Потом — тишина.

Глава 6

Не знаю, сколько я так просидела. Может, пять минут. Может, час. Время перестало существовать — осталась только боль, запах и темнота. Майская ночь сомкнулась вокруг меня, как ладони, и в этой темноте я была абсолютно, бесконечно одинока.

Я попыталась встать. Ноги не держали — я упала, ободрав ладони. Попробовала снова. Оперлась о стену. Кирпич был шершавым и холодным под пальцами. Встала. Покачнулась. Удержалась.

Тело было чужим. Болело всё — рёбра, спина, бёдра, руки. Левая скула пульсировала — там, где Света ударила первой. На голове что-то налипло, в волосах что-то застряло. Я не стала трогать. Не хотела знать.

Платье было безнадёжно испорчено. Липкая жижа пропитала ткань, и при каждом движении платье чавкало и прилипало к телу. Колготки порвались на обоих коленях, и сквозь дыры виднелась содранная, кровоточащая кожа.

Я сделала шаг. Другой. Ноги подкашивались, но я шла. Держась за стену, потом за забор, потом — когда забор кончился — на чистом упрямстве, которое откуда-то взялось в этом избитом, униженном теле.

На территории спорткомплекса уже никого не было. Фонари горели ровным жёлтым светом, освещая пустые дорожки. Я шла по ним, оставляя за собой тёмные, влажные следы на асфальте — как раненое животное, уходящее от охотников.

Мимо спортзала, мимо главного корпуса, мимо парковки, где стояли одинокие машины преподавателей-полуночников. Никто не видел. Никто не окликнул. Университет спал, и ему не было до меня никакого дела.

На остановке я села на скамейку — прямо в своём чавкающем, вонючем платье — и уставилась перед собой пустым взглядом. Фонарь над головой гудел и подмигивал, привлекая мошкару. Автобус должен был прийти через двадцать минут — если расписание не врало. Последний рейс. Если он не придёт — идти пешком. Час сорок. В темноте. Через весь город.

Мне было всё равно.

Рядом на скамейке лежала забытая кем-то газета. Я машинально взяла её, расправила — и положила себе на колени, прикрывая порванные колготки и содранную кожу. Не от стыда. Просто чтобы не видеть.

Автобус пришёл. Почти пустой — только пожилой мужчина в конце салона и женщина с пакетами у средней двери. Водитель покосился на меня, когда я поднималась по ступенькам, — на мои грязные волосы, на пятна на платье, на разбитые колени. Открыл рот, будто хотел что-то спросить. Потом закрыл. Пикнул валидатор. Двери сомкнулись.

Я села на заднее сиденье, у окна. Прислонилась лбом к стеклу — холодному, вибрирующему. За окном потёк ночной город — огни, витрины, светофоры, силуэты прохожих. Обычный майский вечер. Люди возвращались из ресторанов, выгуливали собак, целовались на мостах. Мир продолжал жить. Мир вообще не заметил, что произошло.

Женщина с пакетами, проходя к выходу, остановилась рядом. Принюхалась. Поморщилась. Отодвинулась. Ничего не сказала. Вышла на следующей остановке.

Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Размытый силуэт — бледное пятно лица, тёмные провалы глаз, слипшиеся волосы. Призрак. Не человек — тень человека. Та самая тень, в которую мой отец превратил маму. Теперь и я стала такой.

Домой я вошла через заднюю дверь. Разулась на крыльце — туфли были мокрые, покрытые грязью и чем-то бурым. Прислушалась. В доме стояла тишина — только тикали часы в гостиной и гудел холодильник на кухне. Родители спали. Или отец ещё не вернулся с делового ужина. В любом случае — путь был свободен.

Я поднялась по лестнице, стараясь не скрипеть ступеньками. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах — тупой, ноющей, как будто внутри что-то сместилось. Дошла до ванной. Закрылась. Включила свет.

И увидела себя.

Зеркало над раковиной показало мне существо, которое я не узнала. Лицо — опухшее, в разводах грязи и засохших слёз. Левая скула — багровая, с наливающимся синяком. На подбородке — четыре маленьких полумесяца от ногтей Светы, уже покрывшиеся тёмной коркой. Волосы — слипшиеся, бурые от помоев, с застрявшими в прядях ошмётками чего-то, на что я не хотела смотреть. Платье — мокрое, грязное, растянутое — висело на теле, как мешок. На шее и ключицах — красные пятна, которые к утру станут синяками.

Я медленно, морщась от боли, стянула платье через голову. Скомкала его и засунула в мусорное ведро. Не в корзину для стирки — в ведро. Под крышку. Носить его больше я не смогу. Даже видеть.

Под платьем тело выглядело ещё хуже. Тёмные отметины на рёбрах — три или четыре, расплывающиеся, как чернильные кляксы на промокашке. Ссадина на бедре — длинная, с рваными краями, покрытая засохшей кровью. Колени — стёртые до живого мяса, в мелких камешках и пыли.

Я включила душ. Вода хлынула — сначала холодная, потом тёплая, потом горячая. Я встала под струю и стояла — долго, бесконечно долго, — пока горячая вода не кончилась. Смывала грязь, кровь, помои, запах, память. Тёрла кожу мочалкой — яростно, до красноты, до жжения. Тёрла, словно можно было содрать с себя этот вечер вместе с кожей. Но он не сдирался. Он въелся — глубоко, навсегда, как чернила в пальцы.

Потом сидела на дне ванны, обхватив колени, под остывающей водой, и смотрела, как мутная, бурая жижа закручивается в воронку у слива. Уходит. Исчезает. Если бы так можно было с воспоминаниями.

Натянула ночную рубашку — длинную, до пят, с длинными рукавами. Впервые в жизни я была ей благодарна. Она скрывала всё — синяки, ссадины, содранные колени. Если мама увидит утром, то ничего не заметит. А если и заметит — промолчит. Как всегда.

Я легла в кровать. Натянула одеяло до подбородка. Часы на стене показывали начало двенадцатого.

Тишина. Темнота. Боль.

Я лежала и думала. Нет — не думала. Думать — значит выстраивать мысли в логическую цепочку, делать выводы, принимать решения. Я не думала. Я тонула. Медленно, неотвратимо погружалась на дно — туда, где не было ни Коли, ни Светы, ни отца, ни записок, ни помоев. Туда, где не было ничего.

В голове крутились обрывки — бессвязные, острые, как осколки стекла:

«Ты самая лучшая».

«Ты кем себя возомнила?»

«Убогие тоже хотят внимания».

«Мусор».

«Ты должна быть истинной леди».

«Мусор».

«Больше никогда».

«Мусор».

Пять букв. Одно слово — и оно описывало всю мою жизнь. Мусор. То, что выбрасывают. То, от чего избавляются. То, что никому не нужно.

Я думала о маме — тени в гостиной, закутанной в плед. О бабушке — в психиатрической лечебнице, которую мне запрещено навещать. О себе — на дне ванны, под остывающей водой, с синяками на теле. Три поколения женщин. Три поколения теней.

Слёзы не шли. Впервые за все эти недели — не шли. Высохли. Закончились. Может, у человека есть определённый запас слёз, и когда он расходуется — всё, пустота. А может, я просто перестала чувствовать. Онемела, как рука, на которую слишком долго давили.

Телефон на тумбочке пискнул. SMS.

Я не хотела смотреть. Не хотела брать его в руки. Не хотела читать ни одного слова — ничьего, никогда. Но рука — по привычке, на автомате — потянулась к аппарату.

Влад.

«Ты как? Не видел тебя сегодня после пар.»

Простое сообщение. Обычное. Ничего не значащее.

Я смотрела на экран — на крошечные буквы, расплывающиеся перед глазами. Два слова: «Ты как?» Самый простой вопрос в мире. Как ответить? «Нормально»? «Хорошо»? «Меня только что избили и облили помоями за конюшнями, а в остальном — прекрасный вечер»?

Пальцы набрали три буквы.

«Меня избили»

Нет. Стёрла.

«Мне очень плохо»

Стёрла.

«Меня облили помоями»

Стёрла. Уронила телефон на одеяло. Зажмурилась. Прижала подушку к лицу и закричала в неё — беззвучно, одним горлом, без единого звука. Так кричат, когда стены тонкие, а боль — огромная.

Потом подняла телефон. Набрала:

«Всё хорошо. Спокойной ночи.»

Отправила. Положила телефон экраном вниз. Закрыла глаза.

Через минуту — ответ. Я не стала читать. Я знала, что он написал. Что-то короткое. Что-то тёплое. Что-то, от чего в другой ситуации мне стало бы чуть легче.

Той ночью сон не шёл долго.

Я лежала в темноте, прислушиваясь к тишине дома. Тикали часы в коридоре — мерно, равнодушно, отсчитывая секунды, которые никуда не вели. За окном шумел ветер, раскачивая старую берёзу, и её тень металась по потолку, как чьи-то беспокойные руки. Тело болело — тупо, ровно, при каждом вдохе напоминая о себе. Синяки пульсировали в темноте, словно у каждого был собственный маленький пульс.

Я переворачивалась с боку на бок, но любое положение причиняло боль. На правом боку — давило на ушибленные рёбра. На левом — саднила ссадина на бедре. На спине — ныли лопатки, куда пришёлся один из первых ударов. Я лежала на спине и смотрела в потолок, на лунную дорожку, которая медленно ползла от окна к двери, и считала вдохи. Один. Два. Три. Четыре...

Где-то между сотым и двухсотым вдохом мысли стали путаться. Потолок поплыл. Тени на стенах удлинились, потеряли очертания. Тиканье часов замедлилось, растянулось, превратилось в далёкий, утробный гул — словно где-то, за стенами, за пределами комнаты, за границей яви, билось огромное, древнее сердце.

И я провалилась.

Ветер.

Это первое, что я почувствовала — ветер. Не ласковый, не тёплый — сильный, рвущий, холодный. Он бил в лицо, трепал волосы, забирался под одежду. Я стояла на краю.

Глава7

Обрыв открывался подо мной — бездонный, головокружительный. Скала уходила вниз отвесной стеной из чёрного, мокрого камня, и где-то далеко внизу — так далеко, что глаз едва различал — клубился туман. Не белый — серый, плотный, живой, словно дышащий. Он двигался, перекатывался волнами, и из его глубин не доносилось ни звука. Ни плеска воды, ни шума деревьев. Ничего. Только ветер наверху — и тишина внизу.

Я знала это место.

Не знала — откуда. Не могла вспомнить, когда увидела его впервые. Но знала: я стояла здесь раньше. Много раз. В других снах — таких же ярких, таких же пронзительно-реальных. Стояла на этом самом краю, чувствовала этот самый ветер, смотрела в эту самую бездну.

И каждый раз — отступала.

Рядом стоял он.

Я повернула голову — медленно, словно боясь спугнуть — и увидела фигуру слева от себя. Высокую, тонкую, затянутую в чёрную мантию с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Мантия была из странной ткани — не шёлк, не шерсть, — что-то живое, текучее, как сгустившаяся тень. Её края колыхались на ветру, но не так, как колышется ткань. Иначе. Словно мантия была частью ветра. Или ветер — частью мантии.

Его рука — бледная, с длинными пальцами — держала мою. Крепко, уверенно. Не так, как держал Коля — вцепившись, словно в раскалённое железо. Не так, как Влад — осторожно, боясь причинить боль. Просто — держал. Как держат то, что принадлежит тебе по праву. Как держат самого себя.

— Прыгай, — сказал он.

Голос шёл словно отовсюду — из-под капюшона, из ветра, из камня под ногами, из тумана внизу. Низкий, глубокий, с хрипотцой. Знакомый. Мучительно знакомый, хотя я не могла вспомнить, где слышала его прежде.

— Прыгай, — повторил он. — Пора.

Раньше — в тех других снах, в тех десятках ночей, когда я оказывалась на этом краю — я отступала. Делала шаг назад. Вырывала руку. Просыпалась в поту, с бешено колотящимся сердцем, и долго лежала в темноте, не понимая, чего испугалась. Ведь он никогда не толкал. Никогда не тянул. Только предлагал. Только ждал.

Но сегодня я посмотрела вниз — в этот серый, клубящийся туман, в эту бездну без дна — и не почувствовала страха.

Что там, внизу? Камни? Вода? Пустота?

Неважно.

Потому что здесь, наверху, — ничего. Пустая скала. Холодный ветер. И бесконечный край, на котором можно стоять вечность, не решаясь ни прыгнуть, ни уйти.

Я устала стоять на краю.

— Я упаду, — сказала я. Не ему — себе. Констатировала факт, как констатируют: «Идёт дождь» или «Сейчас ночь».

— Нет, — ответил он. И в его голосе — впервые за все эти сны — я услышала тепло. — Ты не упадёшь. Ты полетишь.

Я посмотрела на его руку, сжимающую мою. Бледные длинные пальцы. На безымянном — тонкий шрам, едва заметный. Откуда я знаю про этот шрам? Откуда мне знакома каждая линия этой ладони?

Потому что это моя ладонь. Моя рука. Мой шрам — тот самый, от скрипичной струны, которая лопнула, когда мне было двенадцать. Отец заставил меня осваивать еще и скрипку. Из этой затеи ничего не вышло, кроме шрама.

Я сжала его руку крепче. Пальцы переплелись — его и мои, и невозможно было понять, где заканчивается одна рука и начинается другая.

— Вместе? — спросила я.

— Вместе, — подтвердил он.

Я закрыла глаза. Ветер ревел в ушах. Сердце — стучало? Нет. Во сне сердце не стучит. Во сне ты просто — есть.

И я шагнула.

Не прыгнула — шагнула. Спокойно, как шагают с порога дома. Как переступают через линию на полу. Как делают первый шаг на незнакомую дорогу.

Нога не нашла опоры — и тело полетело вниз.

Воздух обрушился — плотный, ревущий, ледяной. Мантия незнакомца вздулась над нами чёрным парусом. Туман рванулся навстречу — серый, густой, как молоко. Я ждала удара. Ждала боли. Ждала конца.

Но удара не было.

Туман принял нас — мягко, как вода принимает камень. Обволок, укутал, поглотил. Я не видела ничего — только серое, светлое, невесомое. Не чувствовала падения — только полёт. Невесомость. Свободу.

А потом серое стало золотым.

Свет.

Тёплый, медовый, густой — он лился сквозь кроны деревьев, распадаясь на тысячи солнечных зайчиков. Они плясали на траве, на стволах, на моих руках, на моём лице. Я стояла — босиком, на мягкой, влажной земле, в лесу.

Нет. Не в лесу. В Лесу.

Такого леса не бывает наяву. Деревья — огромные, древние, с корнями толщиной в обхват — уходили вверх, в бесконечность, и их кроны терялись где-то в золотистой дымке, не различимые, как облака. Стволы были покрыты мхом — мягким, изумрудным, источающим запах дождя и земли. Между корнями журчали ручейки — тонкие, прозрачные, с серебристым блеском, и их тихий голос сплетался с пением птиц в единую, бесконечную мелодию.

Воздух. Боже, воздух. Я вдохнула — полной грудью, глубоко, так глубоко, как не дышала, казалось, никогда в жизни — и почувствовала, как каждая клеточка тела наполняется чем-то тёплым и светлым. Не кислород — нет. Что-то большее. Что-то, чему нет названия в языке бодрствующих.

Боли не было. Я опустила глаза — синяков не было. Ссадин не было. Тело было целым, чистым, лёгким. Чёрное платье исчезло — вместо него на мне было что-то белое, свободное, струящееся, похожее на платье и на облако одновременно. Волосы — рыжие, длинные — свободно лежали на плечах, и сквозь них пробивались солнечные лучи, превращая каждую прядь в нить жидкого золота.

Я была собой. Но другой собой. Собой без боли. Без страха. Без ламинированного списка на шкафу.

— Красиво, правда?

Я обернулась.

Он стоял в двух шагах — незнакомец из мантии. Только теперь капюшон был откинут назад, и я видела его лицо.

Моё лицо.

Нет — не совсем моё. Похожее. Как отражение в кривом зеркале — знакомое, но искажённое, изменённое. Мужское. Те же скулы, но острее, жёстче, будто вырезанные из камня. Тот же нос — но прямее, без россыпи веснушек. Те же губы — но тоньше, сжатые в линию, не знающую улыбки. И глаза.

Мои глаза.

Зелёные, яркие, с золотыми крапинками у зрачка. Но в них — там, где в моих глазах жила робость и надежда, — горел огонь. Холодный, ровный, беспощадный. Не добрый блеск — жёсткое, стальное пламя, какое бывает в кузнечном горне. Пламя, которое не греет, а плавит.

От него исходило что-то — невидимое, но ощутимое кожей. Аура. Сила. Не физическая — другая. Та, что заставляет людей опускать глаза и отступать. Та, что мне не принадлежала никогда.

И злость. Тихая, древняя, спрессованная в нём так плотно, что, казалось, тронь — и взорвётся. Злость на весь мир. На каждого, кто когда-либо причинил боль.

— Кто ты? — спросила я. Голос не дрожал. Здесь, в этом лесу, в этом сне, голоса не дрожат.

Он склонил голову набок — точь-в-точь мой жест, когда я задумываюсь.

— А ты разве ещё не поняла?

Я смотрела на него — на это лицо, которое было моим и не моим. На руки с длинными пальцами — мои руки, только крупнее, сильнее. На шрам на безымянном пальце — от скрипичной струны, лопнувшей, когда мне было двенадцать.

— Ты — это я?

Он улыбнулся. Впервые — и его улыбка была страшной. Не жестокой — страшной в своей горечи, в своей усталости, в своей беспредельной, выжженной тоске.

— Да, — сказал он. — Я — это ты. Точнее — часть тебя. Часть твоей души, которая устала от такой жизни.

Он замолчал. Ветер шевелил его тёмные волосы — такие же, как мои, только темнее, словно кто-то добавил в рыжий цвет чёрной краски, погасив огонь и оставив только угли.

— Мне было так же больно, как тебе, — продолжил он тихо. — Каждый удар. Каждое слово. Каждый раз, когда тебя называли мышью, когда обливали, когда смеялись — я чувствовал то же самое. Только ты плакала. А я — нет. Я копил. Год за годом. Удар за ударом. Пока не понял, что больше не могу быть частью того, кто только терпит. И я отделился.