Две половинки одной души

— Что это? — поинтересовался он, принимая папку из моих рук. Наши пальцы соприкоснулись, и по моей коже пробежал разряд, как от статического электричества. Коля, кажется, ничего не заметил.

— Это твоя курсовая. Я сделала её за тебя.

— Лиза! Спасибо! Ты спасла мою жизнь! — обрадовался он, перелистывая страницы. По его лицу расплылась широкая улыбка — та самая, от которой у меня каждый раз подгибались колени.

— Скажешь тоже. Жизнь спасла… Мне было несложно, — я опустила глаза, чувствуя, как горят щёки.

— Ты самая лучшая! — парень перегнулся через стол и чмокнул меня в щёку.

Время остановилось. Его губы были тёплыми и чуть шершавыми, а прикосновение длилось какую-то секунду — но этой секунды хватило, чтобы мой пульс взлетел до небес. Я почувствовала, как жар залил щёки, шею, даже кончики ушей. Место поцелуя горело, словно он оставил на моей коже невидимую отметину.

Возникло неловкое молчание. Коля уже листал курсовую, а я сидела, боясь пошевелиться, — как будто любое движение могло спугнуть это мгновение.

— Ты не голоден? — невпопад выпалила я, лишь бы нарушить тишину.

— Не, я перекусил, — отмахнулся он, не отрываясь от папки.

— Когда? Ты же только с тренировки! — недоумевала я.

— Да я из дома пару бутеров захватил, по дороге перекусил.

— А, понятно, — произнесла я, машинально беря со стола новую салфетку и принимаясь терзать уже её.

— Что-то случилось? Ты какая-то нервная, — Николай оторвался от курсовой и внимательно посмотрел на меня. Его карие глаза, тёплые и внимательные, казалось, видели меня насквозь.

— Нет, что ты! Всё хорошо, — соврала я и натянуто улыбнулась. Как же я хотела сказать ему правду. Три простых слова, которые героини в моих любимых книгах произносили так легко, словно это ничего не стоило. «Ты мне нравишься». Всего три слова. Но они застревали в горле колючим комком, и я никак не могла их вытолкнуть.

Мне хотелось рассказать ему, что он мне не безразличен. Что я думаю о нём перед сном и представляю, как он берёт меня за руку. Что его поцелуй в щёку только что перевернул мой мир. Возможно, мои чувства взаимны, и мы сможем быть вместе. К тому же сейчас он был свободен. Я это точно знала — специально уточнила, ненавязчиво, на прошлой неделе.

Послышалась мелодия входящего вызова. Коля достал телефон из кармана, взглянул на экран — и что-то неуловимо изменилось в его лице. Он быстро сбросил звонок и убрал телефон обратно. Слишком быстро.

— Слушай, Лизок, я совсем забыл — мне нужно маме помочь. Ты не против, если я побегу? Не хочу, чтобы она мне потом весь мозг проела, — он уже поднимался из-за стола, подхватывая папку с курсовой. — Ты же не обидишься, правда? А мы с тобой на следующей неделе в кино сходим. Хорошо?

— Хорошо, — ответила я, изо всех сил стараясь не показать разочарования. Улыбка далась мне с трудом — как маска, которая вот-вот треснет. — Мама — это святое.

Парень быстро вышел из кофейни, не забыв захватить курсовую. Колокольчик на двери звякнул ему вслед. Я проводила его взглядом через витринное стекло — он шёл быстрым шагом, уже прижимая телефон к уху. Перезванивал тому, кого сбросил.

— Ваш заказ! — бодро произнёс официант, появляясь у столика с подносом. Он поставил передо мной салат «Цезарь» и стейк с овощами на гриле.

Я сделала заказ ещё до того, как Коля пришёл. Знала, что он с тренировки, — голодный, уставший, — и хотела его порадовать. Заказала его любимый стейк средней прожарки, как он однажды упомянул. Запомнила, конечно. Я запоминала всё, что он говорил.

Он не пробыл и десяти минут.

Стейк дымился на тарелке, истекая соком. Выглядел аппетитно — для кого угодно, но не для меня. Аппетита не было совершенно. В горле стоял тот самый колючий комок невысказанных слов.

— Можно счёт, пожалуйста? — попросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Официант быстро рассчитал меня, бросив удивлённый взгляд на нетронутую еду. Наверное, подумал, что мне не понравилось. Если бы.

Я шла по улице не спеша, вдыхая прохладный вечерний воздух. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Мимо проходили парочки — держались за руки, смеялись, целовались прямо на ходу. Я смотрела на них и чувствовала странную смесь зависти и надежды.

Как же мне ему сказать? Как признаться? Пока я колеблюсь, он найдёт себе новую девушку. Или, что ещё хуже, снова сойдётся со своей бывшей — Светой. Длинноногой Светой с идеальным маникюром, смартфоном последней модели и гардеробом, за который мой отец, наверное, одобрительно кивнул бы. Хотя нет — на Свете были джинсы. Отец бы не одобрил.

Подойдя к остановке общественного транспорта, я увидела приклеенный к информационному стенду яркий флаер.

«Студенческая весна. 12 мая. Участвуют все желающие, обучающиеся в ГРОАП. Вход свободный. В конце вечера — дискотека».

Точно. Как я могла забыть про Студвесну?

План сложился в голове мгновенно, словно мозаика, в которой все кусочки вдруг нашли свои места. Я приглашу Колю на танец на дискотеке. Нет — лучше передам ему записку, в которой расскажу о своих чувствах. На бумаге слова не застревают в горле. Он прочтёт. Поймёт. Улыбнётся той самой улыбкой. Скажет, что тоже давно хотел мне признаться. И мы будем вместе.

Идеальный план.

Я прижала флаер к груди, и впервые за этот вечер улыбнулась по-настоящему. Двадцать второе мая. Через три недели. У меня есть время подготовиться, написать правильные слова, собраться с духом.

Это будет восхитительно.

Так наивно полагала я тогда, стоя на остановке в своей юбке-карандаше и блузке с жабо, прижимая к сердцу мятый флаер и мечтая о том, чего никогда не будет. Но как же я ошибалась…

Глава 3

Вечером накануне знаменательной даты я почти не спала. Ворочалась с боку на бок, комкая простыню, и всё представляла, как приглашу Колю на танец. Как мы будем медленно кружиться под музыку — только мы двое, словно остальных не существует. Как его сильные руки лягут на мою талию, притягивая к себе всё ближе. Как я почувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань платья. Как он наклонится к моему уху и прошепчет что-то — неважно что, лишь бы его дыхание коснулось моей кожи. Возможно, он всё поймёт даже без дурацкой записки. Возможно, я ему уже небезразлична.

Записку я переписывала четыре раза. Первый вариант показался слишком сухим. Второй — слишком отчаянным. Третий — слишком длинным. Четвёртый я сложила вчетверо, спрятала в карман и решила, что больше ничего менять не буду. Иначе до утра просижу с ручкой.

Уснула я только под утро — измотанная собственными мыслями, провалилась в тревожный, неглубокий сон, полный обрывочных образов: музыка, свет софитов, его улыбка, мои руки на его плечах.

Весь следующий день я собиралась, как на светский приём. Уложила свою непослушную копну рыжих волос — потратила на это битый час, пока локоны не легли мягкими волнами вместо привычного рыжего хаоса. Нанесла лёгкий, почти незаметный макияж — чуть туши, чуть блеска на губах. Большего я себе позволить не могла: отец считал, что краска на лице — признак вульгарности. В глубине шкафа, за шеренгой одинаковых блузок и юбок, нашла своё строгое чёрное платье — то самое, которое мама покупала мне для фортепианных выступлений. Простое, закрытое, длиной чуть ниже колена, с длинным рукавом и скромным круглым вырезом. Не то чтобы оно делало из меня красавицу, но хотя бы отличалось от ежедневной «униформы». Хотя бы в нём я чувствовала себя чуточку другой.

Я стояла перед зеркалом, придирчиво себя разглядывая. Платье сидело хорошо — подчёркивало талию, о существовании которой в моих обычных нарядах никто бы не догадался. Рыжие волосы красиво оттеняли чёрную ткань. Веснушки проступали сквозь тонкий слой пудры, но я решила не бороться с ними — Коля однажды сказал, что они милые. Может, соврал. Может, просто был вежлив. Но я запомнила.

— Куда это ты собираешься? — строго спросил папа, заглядывая в мою комнату.

Он стоял в дверном проёме, привалившись к косяку плечом занимая все его пространство, и смотрел на меня тем самым взглядом прокурора, которым обычно проводил допрос. Я почувствовала, как вспотели ладони.

— У нас сегодня мероприятие в университете. Я буду выступать на сцене, — выпалила я заготовленную отговорку, стараясь, чтобы голос не дрожал. Платья не было в утверждённом списке, и мне нужно было объяснить его появление, прежде чем отец спросит.

— Что ещё за выступление? Первый раз слышу! — не унимался он, скрещивая руки на груди.

— Это выступление для Студенческой весны. Меня попросил декан аккомпанировать одной студентке на фортепиано, — врала я, глядя ему прямо в глаза. Где-то я читала, что лжецы отводят взгляд. Значит, нужно смотреть прямо.

— Фи, какая мерзость, — безразличным тоном произнёс отец, поправляя свой шёлковый синий халат. — Как низко ты пала, что согласилась на столь унизительное мероприятие. Студенческая самодеятельность — удел тех, у кого нет ни происхождения, ни амбиций.

Я стиснула зубы. Спокойно. Не сейчас.

— Знаю, папа, что подобные мероприятия не прибавляют мне чести, — я говорила его языком — тем выверенным, холодным тоном, которому он сам же меня обучил. — Однако смею заверить, что декан — не последняя фигура в нашем университете, и его положительное отношение ко мне весьма выгодно для дальнейшей учёбы и получения привилегий.

Безбожно врала. Выступать я вовсе не собиралась. Мне просто хотелось пойти на дискотеку — как обычная двадцатилетняя девушка, как все. Но отец просто так бы меня не отпустил, тем более в несогласованном наряде. Поэтому я давила на единственное, что он понимал, — выгоду.

Отец задумался. Его взгляд стал расчётливым, как у шахматиста, просчитывающего ходы.

— С этой стороны я не рассматривал, — медленно произнёс он. — Пожалуй, и правда стоит сходить. Я всегда тебе говорю: нужно поддерживать отношения с влиятельными людьми. Ваш декан, конечно, не богат, но в вашем университете имеет определённую власть. Ты правильно поступила, что согласилась. — Он сделал паузу и добавил повелительным тоном: — Только в следующий раз согласовывай всё со мной заранее. Ясно?

— Да, папа.

Он окинул меня последним оценивающим взглядом — как оценивают товар перед продажей, — коротко кивнул и вышел. Я выдохнула так шумно, что удивилась, как он не услышал. Руки тряслись. Но я улыбалась.

Вечер начался с концерта. Актовый зал был украшен шарами и гирляндами — незатейливо, по-студенчески, но от этого ещё более трогательно. Пахло попкорном и дешёвым парфюмом. Выступали студенты: пели — кто талантливо, кто отчаянно фальшивя; танцевали — от хип-хопа до странного современного танца, который я не поняла, но вежливо поаплодировала; читали стихи — в основном свои, и в основном о любви.

Я сидела в последнем ряду, судорожно сжимая в кармане сложенную вчетверо записку. Бумага уже стала влажной от моих ладоней. Коля должен быть где-то здесь — я видела его имя в списке приглашённых футбольной команды.

После концерта все перешли в спортзал. Его преобразили до неузнаваемости: приглушённый свет, цветные прожекторы, в углу — колонки и диджейский пульт, за которым стоял парень в наушниках и кивал головой в такт басу. По залу плыл лёгкий дым от дым-машины, и в его молочных клубах силуэты студентов казались призрачными, почти нереальными.

Я стояла у стены, наблюдая. Прижимала к себе руки, будто мне было холодно, хотя в зале стояла духота. Девушки вокруг были одеты, как из другого мира — моего тайного, запретного мира. Короткие юбки, обнажающие загорелые ноги. Облегающие майки и топы, открывающие животы с пирсингом в пупке. Кто-то в рваных джинсах и кроп-топах, кто-то в коротких сверкающих платьях, едва прикрывающих бёдра. Яркий макияж — стрелки, блёстки, алые губы. Высокие каблуки, босоножки, кеды на платформе.

И я. В своём чёрном закрытом платье до колен, с длинными рукавами и скромным вырезом. Словно пришла не на дискотеку, а на похороны. Или на урок музыки. Серая мышь среди ярких бабочек. Я смотрела на этих девчонок с завистью, которая обжигала изнутри, как кислота. Не на их красоту — на их свободу. На право быть собой. На право самим выбирать, что надеть и как выглядеть. Такое простое, элементарное право, которого я была лишена.

Музыка гремела — современная, клубная, с тяжёлым басом, от которого вибрировал пол под ногами. Никаких медленных танцев. Это расстроило меня ещё сильнее. Весь мой план строился на медленном танце — на возможности оказаться близко, лицом к лицу, в тесном кругу его рук. А тут все прыгали, тряслись и размахивали руками, и сама мысль о том, чтобы подойти к Коле посреди этого хаоса, казалась абсурдной.

Я так надеялась на этот вечер. Так хотела, чтобы он запомнился навсегда. А вместо этого стояла как прокажённая, одна у стены, с мокрой запиской в кармане и пересохшим горлом.

Время тянулось мучительно. Час, полтора. Я несколько раз замечала Колю в толпе — он танцевал, смеялся, хлопал друзей по плечам. Ни разу не посмотрел в мою сторону. Может, не заметил. А может, заметил и решил не замечать. Я уже не знала, что хуже.

Приближался комендантский час. Скоро пора было уходить. Мой «идеальный план» рассыпался на глазах, и вместе с ним рассыпалась моя храбрость. Ещё немного — и я просто уйду, никем не замеченная, как и пришла. Унесу свою жалкую записку домой и сожгу её над раковиной.

И вдруг — словно кто-то наверху услышал мою немую мольбу — из колонок полились первые ноты медленной композиции. Мягкая, обволакивающая мелодия. Бас отступил, уступая место фортепианным аккордам и нежному женскому голосу.

По залу прокатился вздох: кто-то обрадовался, кто-то разочарованно застонал. Пары начали сходиться, обнимая друг друга. Одинокие отступили к стенам.

Сейчас или никогда.

Я собрала всю волю в кулак — он показался мне удивительно маленьким и слабым — и пошла через зал. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла по дну бассейна. Сердце грохотало громче музыки. Записка жгла карман. Ладони были ледяными.

Николай стоял неподалёку, в компании парней и девушек из футбольной команды. Они о чём-то оживлённо разговаривали, смеялись. Он стоял ко мне спиной, и я на мгновение замерла, любуясь его силуэтом. Бежево-коричневые льняные брюки с кожаным ремнём, рубашка в тон с закатанными рукавами, обнажающими загорелые предплечья и дорогие часы на запястье. Даже со спины он выглядел обворожительно.

Я мягко коснулась его плеча. Пальцы дрожали.

Он обернулся. Карие глаза нашли мои и — на долю секунды мне показалось — удивлённо расширились. Но это удивление тут же сменилось чем-то другим. Чем-то, что я не хотела распознавать.

— Коля, — голос мой звучал тихо, но я заставила себя произнести каждое слово отчётливо: — Не соизволишь ли ты провести со мной этот танец?

Я протянула руку.

Тишина. Нет, не тишина — музыка играла, люди вокруг двигались. Но для меня мир замер. Секунда. Две.

А потом раздался свист.

— Мышь решила вылезти из своей норы! — послышался чей-то насмешливый голос из-за Колиной спины.

Хохот. Кто-то присвистнул. Кто-то зааплодировал — издевательски, медленно.

Я стояла с протянутой рукой. Она висела в воздухе, как приговор.

Коля был смущён — нет, не смущён. Раздавлен. Его взгляд метался от меня к друзьям, от друзей к девушкам, стоящим рядом. Он побледнел. На скулах проступили красные пятна. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Искал слова — любые слова, — чтобы отказать. Чтобы отделаться от меня. Чтобы это прекратилось.

— Пожалуйста… — прошептала я. Рука всё ещё висела в воздухе. Почему я не опустила её? Почему не развернулась и не ушла? Потому что я была глупой. Наивной. Потому что до последней секунды верила, что он возьмёт мою руку — и всё будет как в тех книгах, что я читала ночами под одеялом.

— Да ладно тебе, чувак, не ломайся! Убогие тоже хотят внимания! — послышался другой голос, и следом — новая волна хохота.

Коля нехотя — боже, как нехотя — протянул руку и буквально вцепился в мою. Не взял — именно вцепился. Как хватают раскалённый предмет, зная, что нужно быстро перенести его и бросить.

Мы пошли к центру зала. Он переставлял ноги механически, не глядя на меня. Его рука на моей ладони была жёсткой и чужой. Когда мы остановились и повернулись друг к другу, я потянулась положить руку ему на плечо, как видела в фильмах, но он перехватил её, удерживая на расстоянии. Мы даже не танцевали — просто стояли посреди зала, покачиваясь в такт музыке, как два манекена.

И тогда он заговорил. Тихо, сквозь зубы, чтобы слышала только я:

— Зачем ты это сделала?

— Сделала что? — я посмотрела на него снизу вверх. В его глазах не было ни тепла, ни той доброты, к которой я привыкла в кофейне. Только злость. Голая, обжигающая злость.

— Пригласила меня! Ты только что опозорила меня перед всеми! Ты понимаешь это?

— В смысле опозорила? — мой голос дрогнул.

— Ты дура или притворяешься?!

Его слова обрушились на меня, как ведро ледяной воды. Я моргнула. Потом ещё раз. Мир вокруг стал расплывчатым.

— Я не понимаю… Я думала, мы… — мямлила я, глядя в его разъярённые глаза и пытаясь найти в них хоть след того Коли, который говорил, что у меня красивый смех. Того Коли, который чмокнул меня в щёку и назвал самой лучшей. Но того Коли здесь не было. Может, его никогда и не существовало.

— Думала, что «мы»?! — он едва не рассмеялся. — Какие, нафиг, «мы»? Ты кем себя вообще возомнила? Зачем ты сюда припёрлась? Сидела бы дома за своими книжонками! Курсовые строчила — это единственное, на что ты годишься! Выперлась она…

Каждое слово было пощёчиной. Не звонкой и быстрой — медленной, тягучей, от которой внутри что-то рвётся беззвучно, как ветхая ткань. Я смотрела на него и не могла поверить, что это тот же человек. Тот, ради которого я не спала ночь. Ради которого написала четыре варианта записки. Ради которого три ночи подряд делала его курсовую.

Мне стало так стыдно, что единственным моим желанием было провалиться сквозь пол — через подвал, через фундамент, через землю — к самому центру планеты, где никто и никогда меня не найдёт.

— Николаша, привет! — пропел рядом сладкий женский голос.

Мы оба вздрогнули. Николай поднял глаза — и его лицо мгновенно преобразилось, будто кто-то щёлкнул переключателем. Злость исчезла. Появилась улыбка. Та самая улыбка, от которой у меня когда-то подгибались колени.

— Светик, привет! — пропел он в ответ, и голос его стал бархатным, мягким, тёплым. Тем голосом, которым он раньше говорил со мной.

Света стояла рядом — длинноногая, в коротком серебристом платье, с идеально уложенными волосами цвета тёмного шоколада. Она была красивой. По-настоящему красивой — той яркой, уверенной красотой, которая не нуждается в оправданиях.

— Николаша, пойдём. Я спасу тебя от твоего позора, — протянула она ему руку с безупречным маникюром, одарив меня мимолётным взглядом. Так смотрят на пятно на скатерти — с лёгкой брезгливостью и полным равнодушием.

Коля взял её руку. Не вцепился — взял. Мягко, бережно. И притянул к себе, крепко прижав. Его ладонь легла ей на поясницу, туда, где серебристая ткань обтягивала тело. Он положил подбородок ей на макушку и — я видела это отчётливо, словно в замедленной съёмке — вздохнул с облегчением. Как человек, которого только что вытащили из воды.

Света обернулась через его плечо и подмигнула мне. Ехидно, победно. «Ты же не думала, что у тебя был шанс?» — говорил этот взгляд.

Я стояла одна посреди танцпола. Вокруг кружились пары, музыка играла, свет мерцал. А я стояла — и чувствовала, как от меня отваливаются куски. Не кожа, не плоть — что-то более глубокое. То, что делало меня живой.

Потом я побежала.

Бросилась прочь из спортзала, который отныне и до окончания учёбы будет напоминать мне об этом вечере. Каблуки стучали по паркету — громко, отчаянно, как стук моего сердца. Слёзы хлынули — горячие, неудержимые. Я не вытирала их. Какой смысл?

Уже у выхода из зала, в полутёмном коридоре, я налетела на кого-то — буквально врезалась грудью.

Матвей.

Он был выше меня на голову — крепкий, широкоплечий, темноволосый. Товарищ Николая по команде и его лучший друг. Одет в узкие чёрные джинсы и белую футболку, обтягивающую мускулистый торс. Лицо — жёсткое, с тяжёлой челюстью и холодными светлыми глазами, в которых плясали насмешливые огоньки.

— Что, уже натанцевалась? Быстро ты! — ехидно бросил он, скрестив руки на груди и перегородив собой коридор.

Не проронив ни слова, я попыталась его обойти. Шагнула влево — он шагнул туда же. Вправо — и он вправо. Его глаза смеялись. Для него это была игра — кошка и мышь. И я, разумеется, была мышью. Как всегда.

Я сделала ещё один шаг — он снова преградил путь. Ещё один — то же самое. Казалось, это никогда не кончится. Слёзы заливали лицо, а он стоял и наслаждался моей беспомощностью, как мой отец наслаждался, кромсая ножницами мою зелёную худи. Одно и то же лицо — разные тела.

Вдоволь насмеявшись, он великодушно отступил в сторону и сделал шутовской поклон:

— Прошу!

Я рванулась вперёд. Свобода. Выход. Ещё несколько шагов — и я окажусь на улице, в темноте, в безопасности…

— Ой, Лизонька! Ты что-то уронила!

Его голос — ленивый, издевательский — ударил в спину. Я посмотрела на свои руки. Пустые. Записка. Записка, которую я судорожно сжимала весь вечер, — её не было. Она, должно быть, выпала, когда я налетела на него.

Я обернулась — и сердце ухнуло в пропасть.

Матвей держал сложенный вчетверо листок. Медленно, нарочито, разворачивал его, растягивая удовольствие. Как ребёнок, разворачивающий конфету.

— Отдай! Это моё! — закричала я, бросаясь к нему.

— Было твоё — стало моё! — ухмыльнулся он, поднимая руку высоко над головой.

Я толкала его, прыгала, тянулась на цыпочках — бесполезно. Он был словно каменная стена, и мои попытки отобрать записку забавляли его, как попытки котёнка достать игрушку. Люди вокруг остановились. Голоса стихли. Кто-то достал телефон. Мы превратились в бесплатный спектакль.

— Так-так, посмотрим, что тут у нас! — Матвей вытянул вторую руку, упираясь мне в лоб ладонью и не подпуская ближе, и начал читать. Громко. Чётко. Чтобы каждый желающий услышал. И его голос — грубый, насмешливый — превратил мои слова в фарс.

— «Мой дорогой Коля!» — он театрально закатил глаза, и по коридору прокатился первый смешок. — «Сегодня такая особенная ночь — дискотека, музыка, огни… Но среди всей этой суеты я вижу только тебя…»

«Нет, — стучало в висках. — Нет, нет, нет, пожалуйста, нет…»

Я больше не прыгала. Не толкала. Стояла, опустив руки, и слушала, как мои самые сокровенные слова — те, что я подбирала четыре ночи подряд, те, что шли из самой глубины моего искалеченного сердца, — превращались в цирковой номер.

— «…Каждый раз, когда ты улыбался, моё сердце замирало чуть сильнее…» — Матвей прижал руку к груди, пародируя влюблённую девицу. Кто-то захохотал. Кто-то присвистнул.

Люди подходили. Их становилось всё больше. Из спортзала выглядывали, привлечённые шумом. Я видела лица — размытые, искажённые, словно отражения в кривом зеркале. И на каждом — смех. Удивление. Злорадство. Жалость — та особая жалость, которая унижает сильнее любой насмешки.

— «…Ты стал для меня не просто напарником по учёбе, не просто одногруппником…» — он читал, нарочно коверкая интонацию, делая паузы в нелепых местах, чтобы выжать из толпы максимум хохота.

Я хотела закрыть уши. Хотела закричать. Хотела исчезнуть. Но стояла — намертво, словно ноги приросли к полу. И слушала, как мою душу зачитывают вслух.

— «…Я влюбилась, Коля. В твою улыбку, в твой смех, в твою заботу…» — Матвей сделал драматическую паузу и возвёл глаза к потолку. — «…в то, как ты смотришь на мир!»

Хохот нарастал. Кто-то аплодировал. Кто-то снимал на телефон. Я краем глаза увидела Колю — он стоял в дверях спортзала, обнимая Свету за талию. Его лицо было непроницаемым. Он не смеялся. Но и не останавливал Матвея. Просто стоял и смотрел — как смотрят на дорожное происшествие: с интересом и облегчением, что это случилось не с тобой.

— «…Хочу быть с тобой не только на занятиях, но и во всех остальных моментах — в смешных и серьёзных, в будничных и особенных…» — Матвей всхлипнул, изображая рыдания, и утёр воображаемую слезу.

А потом — финал:

— «С любовью, твоя Лиза!»

Он поднял записку над головой, как трофей.

И зал взорвался.

Оглушительный, безжалостный хохот. Он волной прокатился по коридору, отразился от стен, ударил в потолок и обрушился на меня. Десятки голосов слились в один — жестокий, беспощадный, всепоглощающий. Он проникал сквозь кожу, сквозь кости, добирался до самого нутра — туда, где ещё теплилось что-то живое, — и безжалостно это давил.

Я стояла посреди коридора. Руки висели вдоль тела, как чужие. Слёзы уже не текли — высохли, выжженные стыдом. Внутри было пусто. Не больно — пусто. Как в доме, из которого вынесли всю мебель, содрали обои и выбили окна. Сквозняк гулял по пустым комнатам моей души, и в каждом углу эхом отдавался этот смех.