Две половинки одной души

Кто-то тронул меня за плечо. Я не обернулась. Кто-то сказал что-то — слова не дошли, растворились в белом шуме. Мир стал ватным, далёким, словно я смотрела на него сквозь мутное стекло.

А потом ноги пошли сами.

Я не помню, как вышла из здания. Не помню, как оказалась на улице. Помню только — майский воздух ударил в лицо, неожиданно холодный после душного зала. Фонари расплывались жёлтыми кляксами. Асфальт блестел после недавнего дождя. Где-то далеко, за деревьями, гудел город — равнодушный, не знающий и не желающий знать, что в этом здании только что растоптали человека.

Я шла. Без направления, без мысли. Каблуки стучали по мокрому тротуару — единственный звук, который я слышала. Стук-стук-стук. Ровный, механический, как метроном. Как сердцебиение, которое по привычке продолжается, даже когда жить уже незачем.

Где-то на середине аллеи ноги подкосились. Я опустилась на мокрую скамейку — прямо в своём единственном чёрном платье — и обхватила себя руками. И только тогда рыдания прорвались наружу. Не тихие, не красивые — страшные, рваные, с хрипом и воем, от которых сводило горло. Я плакала так, как не плакала никогда в жизни. Ни когда отец резал мою худи. Ни когда мама в очередной раз промолчала. Ни когда девчонки в школе называли меня чучелом.

Я плакала, потому что впервые по-настоящему доверилась — и впервые по-настоящему предали.

Нет. Не предали. Предают тех, кому были верны. А Коля никогда не был мне верен. Он просто пользовался мной — моими мозгами, моей готовностью помочь, моей жалкой, собачьей преданностью. Я писала ему курсовые, объясняла теоремы, терпеливо разжёвывала каждую тему — а он платил мне улыбками и мимолётными комплиментами, которые ничего не стоили.

«Ты самая лучшая!» — звучало в голове, и следом — его же голос, искажённый злостью: «Ты кем себя возомнила?»

Влад был прав. Влад, чёрт возьми, был прав во всём. «Он пережуёт тебя и выплюнет». Пережевал. Выплюнул. Даже не поморщился.

А я сидела на мокрой скамейке в парке, в десять вечера, в платье для фортепианных концертов, без денег на такси, без смартфона, чтобы вызвать машину, без единого человека на свете, которому могла бы позвонить.

Потому что единственного друга я тоже оттолкнула.

Домой я добралась на последнем автобусе. Вошла тихо, стараясь не скрипнуть дверью. В доме было темно — только из-под двери папиного кабинета сочилась полоска света. Я прокралась наверх, в свою комнату, закрыла дверь на щеколду и привалилась к ней спиной.

Зеркало на дверце шкафа отразило жалкое зрелище: размазанная тушь, опухшие глаза, красные пятна на щеках, растрёпанные волосы. Подол платья потемнел от влаги — скамейка была мокрой, а я даже не заметила. На колготках — стрелка, длинная, как трещина в стене.

Я смотрела на своё отражение и пыталась увидеть ту девушку, которую описывала в записке. Ту, которая верила в любовь, в знаки судьбы, в «долго и счастливо». Но видела только серую мышь. Серую мышь в чёрном платье.

«Посмотри на себя», — сказал Влад.

Я смотрела.

«Личико и фигурка ещё ничего, сойдёт, а шмотки бабкины весь вид портят».

Я медленно стянула платье через голову. Бросила его на пол — впервые в жизни, не повесив аккуратно на вешалку. Осталась в своих «панталончиках» и бесформенном лифчике. Подошла к зеркалу ближе.

Стройное тело. Тонкая талия. Длинные ноги — оказывается, они у меня длинные, за юбками-карандашами этого не видно. Ключицы, изгиб шеи. Кожа молочно-белая, усыпанная веснушками — не только на лице, но и на плечах, на груди. Зелёные глаза — сейчас покрасневшие и опухшие, но всё равно большие, яркие.

Я была красивой. Или, по крайней мере, могла бы быть красивой — если бы мне позволили. Если бы вместо бабушкиных блузок на мне были обычные вещи. Если бы вместо кнопочного телефона — смартфон. Если бы вместо заламинированного списка на шкафу — свобода быть собой.

Но красота не имела значения. Потому что даже если бы я была самой красивой девушкой на свете, это не защитило бы меня от того, что произошло сегодня. От унижения. От смеха. От равнодушного взгляда Коли, стоящего в обнимку со Светой.

Красота — не щит. Красота — просто обёртка. А внутри я была тем же, чем и снаружи, — одинокой, напуганной девочкой, которая всю жизнь пыталась заслужить любовь и раз за разом получала по лицу.

Я натянула ночную рубашку — длинную, до пят, с длинными рукавами, — забралась под одеяло и свернулась калачиком. Прижала колени к груди и закрыла глаза.

Телефон на тумбочке молчал. Старый, кнопочный, бесполезный. Но даже будь у меня смартфон — кому бы я написала?

В темноте, в тишине, мысли закручивались по спирали, утягивая на самое дно. «Серая мышь». «Убогая». «Ты кем себя возомнила?» «На хрен ты никому не будешь нужна такая». Голоса смешивались — Влад, Матвей, Коля, отец. Разные люди, одни и те же слова. Может, они все правы. Может, я действительно никому не нужна. Может, так будет всегда.

Слёзы потекли снова — тихие, беззвучные, по вискам в подушку. Я не стала их вытирать. Просто лежала и смотрела в потолок, на который падал бледный свет луны, прорывавшийся сквозь шторы. Лунная дорожка лежала на потолке неровной полосой, и если долго на неё смотреть, казалось, что она двигается. Медленно, лениво. Как будто даже луне было всё равно.

«Летая в облаках, пропустишь жизнь», — говорила мама.

Какую жизнь, мама? Вот эту?

Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. Такой же серый, как и все предыдущие. Я пойду в университет в своей юбке-карандаше и блузке с жабо. Буду делать вид, что ничего не произошло. Отводить глаза. Прятаться в книги. Молчать.

Потому что я — истинная леди. А леди не плачут.

Хотя нет. Леди, может, и не плачут. Но я — не леди. Я никогда ею не была.

Глава 4

Следующая неделя в университете стала самой тяжёлой в моей жизни.

Нет, меня не били. В основном не травили открыто — для этого я была слишком незаметной. Но записку — мою записку — кто-то сфотографировал и выложил в университетский чат. Тот самый чат, к которому у меня не было доступа, потому что для него нужен был смартфон. Я узнала об этом случайно — услышала, как две девушки из параллельной группы обсуждали её в туалете, не зная, что я стою в кабинке.

— Ты читала? Ну, ту записку? «С любовью, твоя Лиза»? — голос был визгливый, восторженный, как будто речь шла о последней серии популярного шоу.

— Читала! Умереть, не встать! Она ему реально курсовые писала, а потом в любви призналась? На бумажке? В двадцать первом веке? Кто так делает вообще?

— Ну, та, у которой кнопочный телефон. Ты видела её? Которая в юбках чуть ли не до пяток ходит?

— А, эта! Ну, тогда понятно. Она, наверное, и голубей почтовых запускает.

Хохот. Хлопнула дверь. Зашумела вода.

Я стояла в кабинке, прижав ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Стояла, пока они не ушли. Потом ещё пять минут. Потом ещё десять. Вышла, только когда прозвенел звонок и коридор опустел.

В зеркале над раковиной на меня смотрела бледная девушка с мёртвыми глазами. Я плеснула водой в лицо. Одёрнула блузку. Расправила юбку. И пошла на лекцию.

В аудитории — новая пытка. Я чувствовала взгляды. Не видела — чувствовала. Затылком, лопатками, кожей. Кто-то шептался. Кто-то хихикал, прикрывая рот ладонью. Коля сидел через два ряда, рядом со Светой. Он ни разу не обернулся. Вёл себя так, будто меня не существовало. Будто не было ни кофейни, ни курсовых, ни поцелуя в щёку. Будто я — пустое место.

И, возможно, так оно и было.

Я просидела всю лекцию, уставившись в тетрадь и делая вид, что конспектирую. На самом деле рука выводила одни и те же слова, снова и снова, строчка за строчкой: «Больше никогда. Больше никогда. Больше никогда».

На перемене я столкнулась с Матвеем в коридоре. Он шёл навстречу — развалистой, наглой походкой хозяина жизни. Увидев меня, расплылся в улыбке.

— О, Лизонька! Как дела? Не написала ещё новое любовное послание? Могу подсказать адресата, — он подмигнул. — Я парень видный! Айда лучше ко мне, я тебя не обижу. Люблю тихонь!

Его дружки, шедшие рядом, загоготали.

Я прошла мимо. Молча. С прямой спиной. Глядя прямо перед собой. Как леди. Как чёртова леди, которую из меня столько лет лепил отец.

Спасибо, папа. Хоть на что-то пригодилось твоё воспитание.

Прошло ещё три дня. Я ходила на занятия, возвращалась домой, делала уроки, ложилась спать. Ела мало — кусок не лез в горло. Мама заметила, но промолчала. Она всегда замечала. И всегда молчала.

На четвёртый день, сидя в библиотеке над учебником по гражданскому праву, я увидела его.

Влад.

Он стоял у стеллажа с юридическими журналами, листая какой-то том. На нём была его обычная кожаная куртка и тёмные джинсы. Волосы чуть отросли — видимо, забыл подстричься. Или не забыл, а просто было не до того.

Наши взгляды встретились. Он смотрел на меня — долго, молча, нечитаемо. Я ждала усмешки. Ждала «я же говорил». Ждала, что он отвернётся.

Но он не отвернулся.

Он поставил журнал на полку, подошёл ко мне, молча сел на соседний стул и пододвинул ко мне бумажный стаканчик с кофе.

Латте с карамелью. Мой любимый. Он помнил.

Я посмотрела на стаканчик. Потом на него. Потом снова на стаканчик.

И разревелась.

Прямо в библиотеке, посреди тишины и шелеста страниц. Тихо, беззвучно, как я теперь умела. Слёзы капали на учебник по гражданскому праву, размывая статью 152 о защите чести и достоинства. Символично, подумала я сквозь слёзы. Чертовски символично.

Влад не говорил ни слова. Не обнимал. Не утешал. Просто сидел рядом. Его рука лежала на столе — ладонью вверх, раскрытая, как приглашение.

Я положила свою ладонь на его. Пальцы дрожали.

Он сжал мою руку. Крепко. Надёжно. Без единого слова.

И в этом молчании было больше, чем во всех словах, которые я написала в той проклятой записке.

После того дня в библиотеке мы с Владом снова стали общаться. Не так, как раньше — легко и беззаботно. Между нами повисла какая-то новая, незнакомая тишина. Не враждебная, не холодная — скорее осторожная. Как между двумя людьми, которые однажды ранили друг друга и теперь боятся задеть больное место неловким движением.

Влад не спрашивал, что произошло на дискотеке. Не произносил имя Николая. Не говорил «я же предупреждал». Просто был рядом — молча носил мне кофе, провожал до остановки, иногда присылал короткие SMS: «Ты как?» или «Сегодня на паре?» Простые, ничего не значащие слова, которые значили для меня всё.

Я была ему благодарна. Так благодарна, что порой не могла на него смотреть — боялась снова расплакаться. А я и без того плакала слишком много в последние дни.

В университете я стала невидимкой. Нет — я и раньше была невидимкой, но теперь делала это осознанно. Приходила к первой паре, садилась на последний ряд, уходила сразу после звонка. Ни с кем не разговаривала. Глаз не поднимала. На переменах пряталась в библиотеке или, если погода позволяла, выходила в дальний угол университетского двора, где за старым корпусом стояли деревянные скамейки и никто никогда не сидел.

Николая я больше не видела. То есть, конечно, видела — мы учились в одной группе, — но научилась смотреть сквозь него. Как сквозь стекло. Он существовал где-то на периферии моего зрения: размытый силуэт, чужой голос, пустое место. Иногда, случайно поймав его взгляд, я замечала в нём что-то — неловкость? вину? раздражение? — но тут же отворачивалась, не давая себе додумать. Не хотела. Не могла. Не имело значения.

Прошла неделя. Потом другая. Раны начали затягиваться — не заживать, нет, но покрываться тонкой коркой, под которой всё ещё пульсировало и саднило, но уже не кровоточило открыто. Я научилась дышать вокруг боли, обходить её, как обходят яму на дороге. Жить было можно. Не радостно, не весело — но можно.

А потом пришло сообщение.

Вторник, около пяти вечера. Я сидела за письменным столом в своей комнате, конспектируя главу из учебника по уголовному праву. За окном сгущались майские сумерки — густые, сиреневые, пахнущие черёмухой. На пруду за домом квакали лягушки, и их монотонное пение действовало как снотворное. Я уже подумывала закрыть учебник и лечь пораньше, когда мой кнопочный телефон — старый, допотопный, с крошечным экраном — пискнул, оповещая о входящем сообщении.

Абонент: Коля Тонаев. Его имя на экране моего старенького телефона заставило моё сердце остановиться, а потом заколотиться с удвоенной силой.

«Лиза, прости. Нам нужно поговорить! Я был не прав. Всё исправлю! Приходи за конюшни в 8 вечера.»

Глава 5

Я перечитала сообщение трижды. Потом ещё раз. И ещё. Буквы прыгали перед глазами, не желая складываться в осмысленную картину. «Я был не прав». Три слова. Три слова, которых я ждала две недели. Которые снились мне по ночам. Которые я мысленно вкладывала ему в уста, проигрывая в голове бесконечные сценарии — что бы я ответила, как бы посмотрела, как бы...

«Всё исправлю».

Сердце стучало так громко, что, казалось, стук разносится по всей комнате. Я прижала телефон к груди и закрыла глаза. В голове немедленно развернулся сценарий — яркий, детальный, как кадры из кино. Вот Коля стоит за конюшнями — старым зданием на территории университетского спортивного комплекса, — в вечернем свете, в своей чёрной худи, и смотрит на меня тем самым тёплым взглядом из кофейни. Вот он говорит: «Прости. Я вёл себя как последний идиот. Мне не хватило смелости при всех, но я хочу, чтобы ты знала — ты значишь для меня больше, чем я показал». Вот он берёт мою руку...

Стоп.

Я открыла глаза. Посмотрела на сообщение ещё раз.

Что-то царапнуло — еле заметно, как заноза под ногтем. Странное место — за конюшнями, где вечером никого не бывает. Восемь часов — когда уже темнеет.

«Не ходи», — шепнул голос в голове. Тихий, осторожный. Похожий на голос Влада.

Но другой голос — громкий, отчаянный, голодный — заглушил его: «А вдруг? Вдруг это правда? Вдруг он всё-таки понял? Вдруг записка до него дошла — не как объект для насмешек, а по-настоящему?»

Я знала, что надо позвонить Владу. Рассказать. Спросить совета. Но я точно знала, что он скажет: «Не ходи. Это ловушка. Забудь его». И он будет прав. Разумом я это понимала.

Но разум — слабый противник для сердца, которое так давно и так отчаянно хочет быть любимым.

Я встала из-за стола. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — бледную, с тёмными кругами под глазами, в домашней юбке и мятой блузке. «Серая мышь», — эхом прозвучал голос Влада. «Убогая», — добавил голос Матвея. «Ты кем себя возомнила?» — довершил хор Колин голос.

А потом — тише всех, тише шёпота — его же голос, но другой, из кофейни: «Ты самая лучшая».

Может, тот Коля — настоящий. Может, тот, на дискотеке, — это маска, которую он надел перед друзьями. Может, ему тоже было стыдно и больно. Может, он две недели мучился и не знал, как подступиться.

Может.

Я переоделась. Надела своё чёрное платье — единственный наряд, в котором чувствовала себя хоть чуточку уверенней. Пригладила волосы. Посмотрела на часы — половина седьмого. Нужно было торопиться: дорога до университета занимала минут сорок на автобусе.

Папы дома не было — уехал на деловой ужин. Мама сидела в гостиной перед телевизором, закутавшись в плед.

— Мне нужно в университет. Забыла тетрадь в аудитории, — соврала я, натягивая пальто.

Мама подняла на меня глаза — бесцветные, усталые. Кивнула. Ни одного вопроса. Ни «какую тетрадь?», ни «зачем так поздно?», ни «может, завтра заберёшь?». Просто кивок. Просто мама.

Я вышла в тёплый майский вечер. Воздух пах сиренью и нагретым за день асфальтом. Небо было розовато-золотым на западе и густо-синим на востоке, где уже проступали первые звёзды. Красивый вечер. Обманчиво красивый.

Всю дорогу в автобусе я сжимала телефон в кармане и перечитывала сообщение. «Я был не прав. Всё исправлю». К горлу подступала сладкая, тёплая надежда — та самая, которая, как я потом узнаю, бывает опаснее любого яда.

Конюшни стояли на задворках университетского спортивного комплекса — старое кирпичное здание, оставшееся ещё с тех времён, когда на этом месте был загородный клуб. Теперь их использовали как склад для спортивного инвентаря: сломанные козлы, ободранные маты, ржавые стойки для прыжков в высоту. Место было глухое — за зданием начинался пустырь, заросший высокой травой, а дальше — забор из бетонных плит, за которым тянулась железнодорожная ветка. Фонарей здесь не было. Камер тоже.

Я поняла это, только когда уже стояла за конюшнями, в сгущающихся сумерках, прислушиваясь к тишине. Часы показывали без пяти восемь.

Никого.

Я огляделась. Кирпичная стена в потёках, заросший одуванчиками асфальт, ржавая дверь с висячим замком. Где-то далеко, на территории спорткомплекса, слышались голоса и удары мяча — вечерняя тренировка подходила к концу. Но здесь, за углом, за старыми стенами, казалось, что я одна в целом мире.

«Странное место для разговора», — мелькнула мысль. Но я тут же себя одёрнула: Коля выбрал его именно потому, что здесь никого нет. Он не хочет, чтобы их видели вместе. Ему стыдно перед друзьями. Это логично. Это понятно.

Это должно было меня насторожить.

Без двух минут восемь. Я стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрела на дорожку, ведущую от спорткомплекса. Ждала, что из-за угла появится знакомый силуэт — высокий, широкоплечий, в чёрной худи. Что он подойдёт, и его карие глаза будут виноватыми и тёплыми.

Восемь часов. Никого.

Пять минут девятого. Тишина.

Я достала телефон, хотела написать ответное SMS — и тут услышала шаги. Не один человек — несколько. Лёгкие, быстрые, каблуки дробью по старому асфальту. Женские.

Из-за угла конюшни вышла Светлана.

Сердце оборвалось. Не упало — оборвалось, как оборвали бы нитку: резко, с сухим щелчком.

Света выглядела безупречно, даже здесь, на задворках, среди одуванчиков и ржавого железа. Узкие джинсы, кожаная куртка, волосы собраны в высокий хвост, обнажая длинную шею. Алые губы растянулись в улыбке — той самой, с которой она подмигнула мне на дискотеке. Только теперь эта улыбка была шире. И страшнее.

Она была не одна.

За её спиной — одна за другой, как тени — появились шесть девушек. Я узнала некоторых: Алина и Даша из параллельной группы, вечно неразлучная парочка, которая хихикала надо мной в туалете. Рослая Женя из волейбольной команды — широкоплечая, коротко стриженная. Маленькая, остроносая Кира, которую все называли Крысой, но только за глаза. И ещё двое — лица знакомые, имён я не помнила.

Семеро. Против одной.

Они полукругом встали передо мной, перекрыв единственный путь отхода. За спиной — стена. Справа — забор. Слева — ржавая дверь, запертая на замок.

Ловушка.

Это слово вспыхнуло в голове так ярко, что на мгновение ослепило. Ловушка. «Не ходи», — шептал голос Влада. «Не ходи». Не послушала. Опять не послушала.

— Пришла, — констатировала Света, склонив голову набок, словно рассматривала интересное насекомое. — Я почти поспорила с девочками, что не придёшь. Думала, хотя бы минимальный инстинкт самосохранения у тебя есть.

Голос её был спокойным, почти ленивым. Так разговаривают с тем, кого совсем не боятся.

Я сглотнула. Горло пересохло. Слова, которые я хотела произнести — «Где Коля?» — застряли на языке, потому что ответ был очевиден. Коля не придёт. Колю здесь никогда не ждали.

— Это… ты написала? — выдавила я. Голос прозвучал жалко. Тонкий, срывающийся. Голос серой мышки, загнанной в угол.

— Не я, — Света достала из кармана куртки телефон и лениво покрутила его в пальцах. — Матвей. Но текст мой. Правда, хорошо получилось? Ты ведь поверила с первого слова.

Алина за её спиной хихикнула. Кира скрестила руки на груди. Женя переминалась с ноги на ногу, хрустя костяшками пальцев.

Я поверила. Конечно, я поверила. Потому что я — глупая, наивная дура, которая верит в то, во что хочет верить. Потому что я так отчаянно хотела, чтобы Коля оказался хорошим, что готова была не замечать очевидное. Даже после всего, что он сделал. Даже после дискотеки. Даже после записки. Я всё ещё цеплялась за призрак надежды.

— Что тебе нужно? — спросила я, и на этот раз голос прозвучал ровнее. Может быть, потому что внутри что-то уже отключилось — тот предохранитель, который спасает от перегрузки. Страх был, но он отступил, уступив место странному, ватному оцепенению. Как в кабинете стоматолога, когда укол анестезии уже подействовал, а бормашина ещё не включилась.

Света подошла ближе. На шаг. На два. Я чувствовала запах её духов — что-то сладкое, тяжёлое, дорогое. Она была чуть выше меня, и ей приходилось лишь слегка наклонять голову, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

— Нужно, чтобы ты кое-что усвоила, Лизонька, — произнесла она, и уменьшительное имя в её устах прозвучало как ругательство. — Простыми и понятными словами, раз ты по-другому не понимаешь. Ты. Больше. Никогда. Не подходишь. К Николаю.

Каждое слово — как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба.

— Не смотришь на него. Не разговариваешь. Не пишешь ему свои убогие записочки. Не делаешь за него курсовые. Не дышишь в его сторону. Вообще забываешь, что он существует. Ясно?

Я молчала. Не потому что было нечего сказать — слова кипели внутри, горячие и бессильные. Но горло сжалось, и я понимала: что бы я ни произнесла — это ничего не изменит.

— Я спросила — ясно? — повторила Света, и её голос стал жёстче. Улыбка исчезла. Алые губы сжались в тонкую линию.

— Я и так с ним не разговариваю и не пишу, — услышала я свой голос, далёкий и чужой, словно говорил кто-то другой. — Мы в одной группе, я не могу с ним не вид…

Пощёчина.

Она прилетела так быстро, что я не успела увидеть движение — только почувствовала: короткая, злая вспышка боли в левой щеке, голова мотнулась вправо, в ухе зазвенело. Мир дёрнулся и на мгновение расплылся.

Я схватилась за щёку. Кожа горела. В глазах стояли слёзы — не от боли, от шока. Меня ещё никогда не били по лицу.

— Можешь, — спокойно произнесла Света, опуская руку. — Ещё как можешь. Ты удивишься, на что способна, когда хорошо мотивирована.

— Свет, она, по-моему, не поняла, — подала голос Кира из-за её плеча. Голос тонкий, ехидный, как скрежет ножа по тарелке. — Может, объяснить доступнее?

— Может, и стоит, — Света отступила на шаг и посмотрела на меня оценивающе. Как мой отец. Как Матвей. Тот же взгляд — сверху вниз, с холодным расчётом.

А потом кивнула.

Что произошло дальше, я помню рвано, кусками, словно плёнку порезали ножницами и склеили в случайном порядке.

Первый удар — в живот. Кулаком, коротко и зло. Я согнулась пополам, и воздух вышибло из лёгких, как из проколотого мяча. Не успела вдохнуть — следующий, в спину, между лопаток. Я упала на колени. Асфальт ободрал кожу сквозь тонкие колготки.

— Ну что, поняла теперь? — чей-то голос, не разобрала чей.

Я пыталась встать — колени дрожали, руки скользили по асфальту. Поднялась на четвереньки — и тут же получила пинок в бедро, опрокинувший меня на бок.

— Не вставай, — голос Светы, откуда-то сверху. — Тебе идёт на коленях. Привыкай.

Удары посыпались со всех сторон — бессистемные, злые, жадные. Били ногами — по бёдрам, по рёбрам, по рукам, которыми я закрывала голову. Били не профессионально, не как бьют в фильмах — неловко, суетливо, толкаясь друг в друга. Но от этого было не менее больно. Каждый удар вспыхивал алым пятном боли, и эти пятна сливались, пока всё тело не превратилось в одну сплошную пульсирующую рану.

Я не кричала. Не звала на помощь. Кого звать? Здесь никого нет. Я сама пришла сюда, добровольно, как овца на бойню, потому что поверила в четыре строчки на экране допотопного телефона.

Я свернулась в позу эмбриона — колени к груди, руки на голове, лицом в пыльный асфальт. Земля пахла сухой травой, нагретым камнем и чем-то кислым — разлитым давным-давно бензином или машинным маслом. Этот запах впечатался в память навсегда.

Удары прекратились. Я слышала тяжёлое дыхание — семь пар лёгких, разгорячённых и возбуждённых. Потом — шаги. Кто-то отошёл. Кто-то вернулся. Звук — тяжёлый, жестяной, жидкий, хлюпающий.

— Поднимите её, — голос Светы.

Чьи-то руки — грубые, цепкие — схватили меня за плечи и рывком поставили на колени. Я не сопротивлялась. Не могла. Тело отказывалось подчиняться — каждая мышца кричала от боли, каждый вдох отзывался огнём в рёбрах.

Я подняла глаза — распухшие, залитые слезами — и увидела Свету. Она стояла передо мной, держа в руках ведро. Старое, оцинкованное, с мятыми боками. Из ведра свисало что-то бурое, склизкое, и от него шёл запах — густой, тошнотворный, от которого желудок мгновенно скрутился в узел.

Помои. Кухонные отходы — гнилые овощи, протухшие объедки, скользкая коричневая жижа. Где она это взяла? Приготовила заранее?