Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том IV

К развлечениям мира Рахмата прибавилось прибытие афганского хаджи, которого я видел в Беле вместе с моим малодушным другом, пирзадой. Этот человек отправился из Калата в хадж, или паломничество, в Мекку; но, как случается со многими его земляками, хадж его завершился в Бомбее. Оставшись без средств, он поселился там в правительственной больнице, разумеется притворяясь больным. Обратившись к пирзаде за помощью, чтобы вернуться в Калат, он рассказал ему об этом обстоятельстве и подробно описал обильную пищу и большое внимание, которыми пользовался в больнице; пирзада спросил, почему же он там не остался. Хаджи ответил, что остался бы, но хаким-сахиб (доктор) выгнал его. Пирзада согласился кормить его по дороге в Калат; взамен хаджи должен был приносить пользу. Теперь хаджи прибыл чрезвычайно обиженный на пирзаду, обвиняя того в жестокости за то, что он не позволял ему ехать верхом и бросил его в горах, и клялся разоблачить его, добравшись до Калата. Хаджи просил мира Рахмата не судить о нём по скромной одежде, которую он теперь носит, ибо у себя дома, в Кандагаре, он был важным человеком. Обратившись ко мне, он попросил одолжить ему рупию, которую обещал вернуть в Калате; в тот момент я ничего не ответил. Хаджи всё ещё сидел, перебирая пальцами крупные чёрные деревянные бусины своих чёток, когда мир Рахмат подвергался растиранию; а непристойные замечания, которые он делал темнокожей исполнительнице этой работы, привели афганца в такое изумление, что он не смог удержаться и спросил: «Ханзада, у вас есть жена?» Вопрос, хотя и заданный внезапно, был весьма уместен; и мир Рахмат уставился на него, несколько растерявшись; но вскоре оправился и ответил: «Да, хаджи Гул». А затем с находчивой дерзостью сказал: «Хаджи Гул, ты останешься со мной и будешь учить меня молитвам». Хаджи ответил, что с удовольствием научит его молитвам, но — тут он покачал головой — опасается, что ханзада вряд ли окажется способным учеником. Моя табакерка опустела, а базар Вада не мог пополнить её содержимое. Хаджи счёл прискорбным, что мне недостаёт того, чем он может снабдить меня, и, взяв табакерку, пересыпал в неё содержимое собственного кожаного мешочка. Я не мог удержаться, чтобы не сказать ему, что он заставил меня устыдиться самого себя: он просил у меня денег, а я ему не дал, тогда как он дал мне нюхательного табаку, хотя я о нём не просил. Поэтому я попросил его принять рупию, чтобы купить себе ещё табаку.

Я оставил хаджи в Ваде дожидаться каравана и развлекать тамошнее общество, что он, по-видимому, и делал, если верить его собственным рассказам. Через несколько дней после моего прибытия в Калат хаджи явился ко мне в своей лучшей одежде, поверх которой был накинут старый ситцевый фаргал. Когда я спросил, как жилось ему после моего отъезда у мира Рахмата, среди целого сонма рабынь, чёрных и белых, он воскликнул: «Рама! рама! Целое стадо! Целое стадо!»; но самое лучшее, по его словам, состояло в том, что дочь Иса-хана влюбилась в него, приходила к нему в мечеть и выказывала такую нежность, что он сказал ей: «Биби-сахиб (госпожа моя), я женщина». — «Нет, — возразила она, — хаджи, я знаю, что ты мужчина, и хороший мужчина». Он клялся, уповая на своё спасение, что он всего лишь женщина. Потом, продолжал он, Малек-Динар заболел лихорадкой, и в одну минуту его мать и родственницы сидели возле него, плакали и рвали на себе волосы, а в следующую музыканты уже играли и пели, и возникало такое смешение горя и веселья, какого хаджи прежде никогда не видывал. Наконец пришёл караван, и мир Рахмат до того замучил торговцев, притворяясь, будто хочет делать покупки, что многие охотно отдавали ему свои товары, лишь бы избавиться от его назойливости. Хаджи необычайно позабавил меня рассказом о своих приключениях и обо всём виденном в Ваде и распрощался со мной, вне себя от радости, что сумел меня рассмешить.

Но я ещё не описал до конца первого дня, проведённого с миром Рахматом, то есть второго дня моего пребывания в Ваде; после полудня привели двух джоги (мусульман), чтобы они показывали своих змей. Вечером мир Рахмат настаивал, что, поскольку прошлой ночью я был гостем Малек-Динара и его матери, ближайший вечерний приём обязан устроить он, и это позволило ему выкрикивать множество приказаний. Его распоряжения насчёт овцы, риса сорта сурх-дасси, кориандра, тмина, лука, рогана и каждого отдельного ингредиента повторялись так громко и беспрестанно, что я думал, он никогда не замолчит. После трапезы мы устроили настоящий концерт, и лишь когда прошла значительная часть ночи, мне с трудом удалось уговорить его и его друзей удалиться.

С рассветом следующего утра мир Рахмат уже явился со своей лирой и, исполнив несколько мелодий и жалобных песен, повёл меня в соседний дом, полный принадлежавших ему чернокожих рабов. Он хотел показать мне, насколько богат этим видом имущества. Думаю, там вместе жило не меньше двадцати или двадцати пяти человек, главным образом женщин и детей. Он не знал, сколько у него рабов, ибо, по его словам, никогда их не считал, но приблизительно определял их число в пятьдесят, шестьдесят или семьдесят.

Рабы брагуи делятся на две категории: чернокожие, привезённые из Маската, и потомки пленников, захваченных во время войн с жителями западных областей страны, таких как Кедж, Турбат и другие; в разное время рабов привозили также из Кашмира и восточных областей Персии. Последние ни цветом кожи, ни чертами лица ничем не отличаются от своих господ, а некоторые женщины среди них отличаются замечательной красотой. С ними обращаются лучше, чем с их чернокожими товарищами по неволе, и возлагают на них менее тяжёлые обязанности. Лишь немногие из чернокожих, и притом только действительно полезные, одеты хотя бы пристойно, и они часто размножаются до такой степени, что хозяева, не имея возможности одевать и кормить их, отпускают их искать себе пропитание в других землях.

Моя лошадь так понравилась миру Рахмату накануне, что сегодня утром он снова попросил меня позволить ему проскакать на ней до возделанных земель, находящихся в трёх или четырёх милях. Поскольку я рассчитывал покинуть Вад вечером, я не согласился, что ему не понравилось, и он несколько надулся, а мне это оказалось для меня некоторым благом, ибо вместо того, чтобы донимать меня целый день, он развлекался в собственных покоях с Малек-Динаром, своим певцом и рабами. Мать Малека передала мне, чтобы я не обижался, и выразила уверенность, что Малек никогда бы не стал просить у меня лошадь.

Отсутствие мира Рахмата позволило приходить ко мне более рассудительным посетителям, которые говорили совершенно откровенно обо всём, как об общественных, так и о частных делах. О несчастьях Калата говорили без малейшего выражения враждебности, и даже мир Рахмат упоминал о судьбе своего отца лишь небрежным тоном. Вскоре я узнал, что между Рехим-ханом и ханом Махомед-ханом существует сильная вражда, но, заметив нежелание рассказывать о её причине, не стал настаивать на вопросе, предполагая, что дело, возможно, весьма деликатное. Правда, мир Рахмат, когда я спросил, намерен ли Рехим-хан вернуться в Вад, ответил: как он может вернуться, если отдалился от своих родственников и улуса? — намекая, как я полагаю, на его союз с джадгалами, или лумри, из Ласа. Каковы бы ни были чувства мира Рахмата и семьи Иса-хана, их приближённые, жители Вада и племя в целом были вполне расположены к Рехим-хану, который, как утверждали, являлся единственным достойным уважения вождём среди них. Некоторые из родных Рехим-хана жили здесь, и ко мне часто приносили одного из его грудных детей, а также Бадина, малолетнего ребёнка хана Махомеда. Обрабатываемые земли, принадлежавшие Ваду, находились главным образом, а возможно, и исключительно во владении вождей. Рехим-хан владел участками, приносившими ему до пятисот гуни, или пятидесяти тысяч вадских маундов зерна (пшеницы, ячменя и риса); тогда как Иса-хан, мир Рахмат и другие члены семьи имели земли, приносившие им ещё столько же; причём земли последних орошались преимущественно искусственно, а земли Рехим-хана большей частью были хушк-ава, то есть зависели от дождей.

Певец вождей сообщил мне, что сочинил джанг-наме в честь мучеников Калата, но пока ещё не исполнял его, приберегая до времени, когда Рехим-хан вернётся и вся семья соберётся вместе.

В течение дня появились несколько человек из числа сопровождавших хана Махомеда. Они оставили своего господина ещё в Зиди и рассказали об итогах поездки шаха Наваз-хана и о покорности мира Атта-хана, вождя сах-сахоли. Казалось, правитель Калата подверг себя опасности, употребив на совещании резкие выражения, когда он схватился за рукоять меча. Сах-сахоли отошли и зажгли фитили своих ружей, и дело могло кончиться дурно, если бы не вмешались сайиды, поскольку людей при хане было мало, а его противников — много.

Я не мог не заметить, что все отзывались о новом хане пренебрежительно и не имели столь высокого мнения о его положении, чтобы называть его иначе как маскери, или фарсом.

Я вполне полагался на обещание Шир-Махомеда, и незадолго до захода солнца увидел, как он размеренной поступью вошёл во двор, ведя своего верблюда. Мы были готовы, и Хассан начал седлать мою лошадь, когда пришло послание от матери Малек-Динара, умолявшей меня подождать, пока приготовят вечернюю трапезу, или, если я твёрдо решил отправляться немедленно, прежде вкусить то, что можно тотчас подать. Мы быстро покончили с поспешно приготовленной едой и, передав наилучшую благодарность гостеприимной госпоже, простились с её сыном и его беспутным двоюродным братом, которого, как говаривал бедный Мехраб-хан, следовало бы назвать миром Захматом (миром Докучливым), а не миром Рахматом (миром Милосердным).

Мы пересекли равнину до сада сирдаров, находившегося приблизительно в пяти или шести милях, где остановились на ночь. Было темно, но мы нашли много хижин, занятых рабами, которые трудились на полях, а теперь сторожили карманы, или кучи зерна. Они дали нам мякины, и мы отправились отдыхать.

Утром юноша принёс мне блюдо абрикосов и сказал, что приходится младшим братом миру Рахмату. Мы оставались здесь до полудня, затем пересекли русло за садом, после чего Шир-Махомед предложил идти в Багвану ближайшей и прямой дорогой через Каппар, минуя Хоздар. Поскольку последний я уже видел дважды, я без труда согласился. По дороге мы прошли местность под названием Лангледжи, где, как мне сказали, имеется немало следов древних времён и где иногда, хотя и редко, находят медали. Подобные следы, уверяли меня, многочисленны в Орначе, а в горах близ Вада находится много горбандов, или древних холмов и валов. Мы шли большую часть ночи и остановились у начала невысоких гор, в месте, лишённом воды.

К утру мы возобновили путь среди лабиринта холмов, по довольно сносной дороге, и ненадолго остановились приготовить пищу в местности Чурани («место разбойников»), где в русле водотока струился скудный ручеёк. К нам присоединились две или три небольшие группы брагуи, направлявшиеся в Багвану или возвращавшиеся оттуда; и прежде чем мы ушли, прибыл хан Махомед-хан с двумя всадниками. Узнав, что я ференги, он обнял меня, обстоятельно расспрашивал о своём маленьком сыне Бадине и выразил надежду, что Малек-Динар принял меня со всей любезностью. Отведя меня в сторону, он попросил сообщить лейтенанту Лавдею, что дорога из Калата в Сунмиани никогда не будет безопасна для купцов, пока Рехим-хана не заманят в Карачи и не заключат под стражу, ибо именно он причина всех бед. Он весьма хитро наставлял меня говорить поменьше от его имени, но побольше от своего, добавляя, что меня, естественно, станут расспрашивать, поскольку я проехал по этой дороге. Если Рехим-хан не будет схвачен, говорил он, ему самому придётся оставить Вад, ибо за ним закрепится дурная слава; а поскольку он признаёт власть ференги, то должен жить в Калате. Втайне я восхитился ловкостью хана Махомеда, но обещал передать сказанное им, что и сделал, увидевшись с лейтенантом Лавдеем в Калате, позаботившись, однако, представить дело в истинном свете. После полудня мы вышли из Чурани и, сделав небольшой крюк, попали на широкую ровную равнину Вир. Она была усеяна возделанными участками, а для хранения мякины стояло несколько глинобитных строений. За Виром короткий переход через другие невысокие холмы привёл нас к началу равнины Перозабад, по которой протекал ручей со стороны Каппара. Здесь мы остановились на ночь, примерно в двух милях от селения Перозабад, лежавшего впереди.

Утром мы миновали слева свинцовые рудники Каппара, расположенные в горе, казалось целиком состоявшей из этого металла. Там постоянно занято около двухсот рабочих, принадлежащих к особому народу, который не является брагуи и не считается коренным населением страны. Свинец чрезвычайно распространён в горах Центрального Белуджистана, но, как утверждают, лишь на этих рудниках его добывают систематически. Они расположены неподалёку от Багваны, однако, не доезжая до неё, мы прошли ещё одну небольшую равнину, пересечённую удивительно прочной стеной, или гор-бастой, одной из наиболее совершенных, какие мне доводилось видеть, и которую едва ли можно было сооружать для какой-либо иной цели, кроме оборонительной. Прибыв к группе деревень на равнине Багваны, мы остановились под деревьями близ старого селения Камал-хана и вскоре узнали, что шах Наваз-хан находится неподалёку. Недавно он отпраздновал свадьбу с сестрой Камал-хана, вдовой покойного джама Ласа, а через два или три дня намеревался сопроводить молодую супругу в Калат. Его также посетил лейтенант Лавдей, доставивший договор, утверждённый правительством Индии, и поздравления по случаю бракосочетания. Вскоре после нашего прибытия мир Атта-хан, вождь сах-сахоли, прибыл с двадцатью пятью или тридцатью всадниками и остановился у соседнего зиярата, или святилища. В обмен на признание власти шаха Наваз-хана он только что получил хилат, или почётное одеяние, и, облачённый в него, проехал торжественным шествием перед ханским шатром; впереди, несколько поодаль, ехали два молодых сайида на очень хороших лошадях. Махомед-хан Раисани, наиб, или наместник, хана в Багване, сопровождал кавалькаду сах-сахоли и, узнав, что я ференги, спросил, известно ли хану о моём присутствии, после чего тотчас отправился доложить ему. Вскоре он возвратился вместе с индусским диваном хана, и они спросили, чем могут быть мне полезны. Хан желал прислать шатёр, овец и другие вещи, ибо сам хан — мой слуга, а его страна — моя. Я объяснил, что я всего лишь путешественник и даже не состою на правительственной службе, а потому хану нет никакой причины подвергать себя хлопотам или расходам ради меня; что я благодарен ему за добрые намерения, но, если он приведёт их в исполнение, я буду смущён, ибо недостоин этого. Они ушли, но скоро вернулись и стали умолять меня принять овец и прочее; я же просил освободить меня от этого, поскольку не имел даже посуды, в которой их можно было бы приготовить. Тут Махомед-хан узнал во мне спутника Гул-Махомеда Камбарари в моём путешествии к Чехель-Тану в 1831 году и прежнего постояльца в его томане в Ханаке*. Его лицо тотчас просияло, ибо среди всех простых народов даже самое мимолётное знакомство признаётся знакомством; и по правде говоря, память у него была лучше моей, поскольку я его не помнил; но он отбросил всякую сдержанность и церемонность и бросился рассказывать хану, что новый ференги — его старый друг.

* См. «Описание путешествий и пребывания в Белуджистане, Афганистане и Пенджабе и т. д.», т. II, с. 71.

В течение дня хан прислал довольно роскошное угощение, а вечером его шахгасси, также утверждавший, будто мы прежде встречались, как и большинство других людей, приходивших теперь повидаться со мной, передал, что хан желает меня видеть.

Я отправился в шатёр шаха Наваз-хана; при моём появлении он встал, обнял меня и усадил рядом с собой. Мы некоторое время беседовали, и я повторил то, что уже говорил его людям: я не состою на государственной службе и потому не имею права рассчитывать на особое внимание на этом основании. Он спросил, отправлены ли войска в Сунмиани? Я ответил: «Нет»; и на другой вопрос, не были ли они «мукаррар», то есть назначены туда, отвечал, что слышал об этом. Когда я рассказал о задержке в Беле и о ложных слухах, ходивших там в то время, он улыбнулся и принялся расточать самые пространные уверения в благодарности и преданности британскому правительству. По справедливости к шаху Наваз-хану я должен здесь заметить, что и публично, и наедине он неизменно выражал одни и те же чувства, притом в столь униженных выражениях, что брагуи стыдились за него.

В разговоре и манерах хан не выказывал ни малейшей церемонности или сдержанности, возможно приобретя лёгкость и непринуждённость дуранни за три года пребывания в Кандагаре. Я не стал бы считать его приветливость недостатком, однако подданные в целом, и особенно брагуи, относятся к ней весьма неодобрительно, ожидая, что их хан будет серьёзен и исполнен достоинства как в беседе, так и в поведении. Помимо хана, единственным знатным человеком среди присутствующих был мир Камал-хан из Багваны, которого я увидел впервые. Он сидел совершенно без церемоний, без верхней одежды, в одной рубахе и без тюрбана на голове. Вскоре объявили о прибытии мира Атта-хана, и небольшой шатёр наполнился его спутниками. Двух молодых сайидов, содействовавших установлению согласия между ханом и сах-сахоли, посадили по правую руку хана, а за ними уселся мир Атта-хан со своими приближёнными по порядку. С брагуи много говорили на кур-гали, и я заметил, что, хотя однажды удачное замечание шаха Наваза вызвало смех большинства присутствовавших, в другое время его склонность к насмешкам и шуткам отнюдь не встречала одобрения; мне показалось, что на лице Камал-хана выражалось сожаление о том, что его хан и шурин так много говорит и столь мало по существу. С двумя молодыми сайидами и более старым, по имени Фазил-шах, их противником, хану пришлось вести ожесточённый спор. Юноши претендовали на некоторые земли и определённые права, которые Фазил-шах, некогда зависевший от их семьи, по их утверждению, незаконно присвоил. Было нетрудно заметить, что хан и Камал-хан благоволят Фазил-шаху, но молодые сайиды упорно отстаивали свои права и говорили много и настойчиво; в самом деле, между ними и ханом словно шло состязание, кто скажет больше. Фазил-шах время от времени вставлял несколько слов, но Камал-хан, возле которого он сидел, останавливал его, дёргая за рукав рубахи всякий раз, когда тот выказывал намерение пуститься в пространные речи. Весь довод хана против настойчивых требований молодых сайидов немедленно вынести решение по существу их дела заключался в том, что он не может осмелиться вмешиваться в спор между сайидами, поскольку все спорящие принадлежат к их числу, и что дело необходимо рассмотреть по всем правилам перед компетентным судом; иными словами, нужна отсрочка. Я был очень доволен, когда сайиды и мир Атта-хан удалились, поскольку и сам смог проститься с ханом, который сказал, что отряд всадников будет сопровождать меня до Калата, на что я заметил, что в этом нет никакой необходимости.

Беседа между ханом и сайидами велась на языке синдхи, поскольку молодые люди, хотя и являлись духовными наставниками сах-сахоли, племени брагуи, происходили из Синда и не знали языка брагуи; это обстоятельство позволило мне узнать, что брагуи, в отличие от всех прочих мусульманских народов, не имеют среди себя ни сайидов, ни пиров, ни мулл, ни факиров, ни каких-либо лиц, претендующих на боговдохновенность или святость, и вынуждены, питая должное почтение к их ремеслу, искать подобных людей среди чужеземцев. Я спросил слуг хана, какая сторона была права в только что завершившемся продолжительном споре, и мне ответили, как я и ожидал, что молодые сайиды.

В этот вечер певец мира Атта-хана долго не давал нам заснуть, распевая своему вождю джанг-наме о самоотверженном Мехраб-хане. Удивительны были подвиги, приписываемые ему; а войско ференги называли «лашкар-и ходаи», или войском Божьим, и говорили, будто ему нет числа, — лакхи и лакхи. Песня завершалась замечанием, что «Все ахмадзаи умерли достойно, но Мехраб смертью своей превзошёл остальных: ва тилла шуд — и превратился в золото».

Меня удивило, что личные приближённые шаха Наваз-хана не ставили его достоинство выше, чем его сторонники в Ваде, и считали его всего лишь «маскери», или фарсом. Должно быть, он сам чувствовал нелепость положения, в котором оказался. У него было не более двадцати пяти или тридцати слуг и вооружённых людей, то есть свита меньшая, чем у разбойничьего вождя мира Атта-хана, которому именно теперь показалось удобным выразить покорность. Здесь, как и повсюду, постоянно замечали, что, если говорить правду, страна принадлежит сахибам, а шах Наваз — лишь их наиб, или заместитель. Рассеять это представление, которое подтверждалось самим положением дел, было невозможно, а распоряжения, касавшиеся несчастной страны Белуджистан, оказались столь неуклюжими, что, оставаясь непонятными всем, они вместе с тем не позволяли хану создать правительство.

Ранним утром следующего дня, вскоре после завтрака, шах Наваз прислал мне большое блюдо прекрасных абрикосов. По крайней мере, его кухня, казалось, была хорошо устроена; я узнал, что повара у него из Кандагара. Шир-Махомед, мой проводник-мингал, обязался идти не дальше Багваны, и поэтому я нанял другого человека с верблюдом, чтобы доставить мои вещи в Калат за три рупии.

Я собирался отправиться в Калат после полудня, и шах Наваз, не ослабевавший в любезности, прислал через своего индусского дивана овцу и корзину муки, объяснив, что по дороге я не смогу достать припасов (утверждение более вежливое, чем правдивое), и настаивая, чтобы я принял подношение. От конного сопровождения я отказался, но был прислан один всадник, некий Гази-хан, против которого я не возражал, зная, что он везёт собственные письма хана в Калат.

Из Багваны мы прошли около десяти или двенадцати миль по довольно открытой местности и остановились в месте под названием Зохвар, где был ручей, но не было жилищ. Там мы обнаружили пеш-хану, или передовой шатёр, шаха Наваза, но слуги либо спали так крепко, что их нельзя было разбудить, либо не желали отвечать на оклики Гази-хана. Мы провели здесь несколько ночных часов под непрерывный вой диких животных в окрестных горах, а перед рассветом возобновили путь. Небольшой крюк вывел нас на обширную равнину Лакориан, у северного края которой находятся значительные горбанды, или басты. На этот раз у меня было больше возможностей, чем прежде, осмотреть эти остатки, и я не мог не заключить, что они, как и находящиеся близ Багваны, представляют собой оборонительные сооружения, или укреплённые линии. Они полностью прикрывали вход в ущелье, соединяющее равнину Лахориан с равниной Анджира, а все второстепенные проходы, через которые можно было проникнуть в ущелье, были тщательно защищены. Главный вал шёл параллельно глубокому оврагу и примыкал к небольшому возвышению. Эти памятники замечательны не только своими размерами, но и прочностью, а также искусством, можно сказать наукой, явственно обнаруживающимися в их устройстве. Удивительно лишь, какому народу их следует приписать; и на этот вопрос местные предания не дают ответа. Пройдя ущелье, мы спустились на равнину Анджира и пересекли её до ручья, возле которого не было тени, но на возвышенном месте зеленели участки растительности, из которых вытекало несколько маленьких родников; там мы и остановились. Ниже нас на равнине стояли два каравана, один принадлежал брагуи-камбарари, другой — сайидам из Пешинга, теринам и другим, направлявшимся из Сунмиани. Сайиды хотели, чтобы я принял овцу; а когда я отказался, поскольку благодаря щедрости шаха Наваза мы были хорошо обеспечены мясом, они принесли немного бомбейского риса и посуду для его приготовления. На равнине не было ни одного жилища, но имелось много возделанной земли, и повсюду были разбросаны кучи мякины от недавнего урожая. Неподалёку от нашего привала находилась также руд-хана, берега которой окаймляли кусты олеандра, неизменно встречавшиеся нам в подобных местах со времени отъезда из Вада. За день к родникам пришло множество женщин брагуи из гор. Сайиды из Пешинга жалели их тяжёлую долю, вынуждавшую ходить босиком за водой по три или четыре мили. Видев женщин Пешинга в таком же положении, я заметил, что подобные слова странно слышать от людей, чьи жёны терпят те же лишения. Мне возразили, что в Пешинге до воды идти недалеко.

Под вечер мы отправились в Шораб и прибыли туда ночью, остановившись в одной из деревушек под названием Шехар-Бахал по имени живущих там бахалов, или индусов. Жители спали, но Гази-хан сумел раздобыть мякины для наших животных, а это было всё, в чём мы нуждались. Проснувшись на следующее утро, мы узнали, что мякина и все прочие необходимые припасы собраны для меня в соседней деревушке по приказу шаха Наваз-хана, который, как выяснилось, не предупредив меня, послал вперёд гонца; за этот знак внимания я не мог не быть ему благодарен. Едва я об этом услышал, как прибыл шахгасси, ханский служащий в этом месте, со своей свитой, чтобы приветствовать меня, и сообщил, что дом для моего пребывания уже приготовлен и что он всю ночь не ложился, ожидая меня. Поэтому мы переселились в отведённое нам помещение, а шахгасси во исполнение полученных приказаний был готов причинить себе немалые хлопоты; я, однако, не позволил ему, хотя не смог помешать зарезать ягнёнка. Он попросил меня не ложиться спать, поскольку собирался принести нари, или завтрак, и тотчас подал превосходные лепёшки с отличным маслом и множество вкуснейших абрикосов. В надлежащее время мне предложили и более основательную трапезу; после полудня мы простились с Шорабом и заботливым шахгасси, последней любезностью которого стало вручение моим людям корзины абрикосов со словами, что в Калате они ещё не созрели.