Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том IV

К ночи мы добрались до необитаемого места под названием Гандаген, где спали почти до рассвета, а затем продолжили путь к селению Родинджо, где раис Рахматулла встретил нас довольно холодно. Я некоторое время отдыхал, когда меня разбудил Хассан и сказал, что несколько жителей деревни принесли для меня угощение. Оказалось, что гостеприимство проявила семья муллы Иззата и что деревенскую пищу принесли два её сына. Раис Рахматулла и его люди, не будучи грубы, держались всё же сдержанно и церемонно, пока один из них, Шаффи-Махомед, не узнал во мне спутника по путешествию, совершённому мною в 1831 году из Калата через перевал Муллох в Джелл, Синд и Сунмиани. Я тоже хорошо его помнил, поскольку он был одним из погонщиков верблюдов Каликдада и в то время серьёзно досаждал мне, когда я страдал от болезни. Я напомнил ему об этом в шутливом тоне, и он сказал, что тогда не знал, кто я такой. Переданные им сведения мгновенно устранили сдержанность раиса, который, прощаясь со мной вечером, когда отправился к своей семье на Дашт-Гаран ниже Родинджо, оставил несколько своих людей нарочно для исполнения любой моей просьбы, что в известном смысле было излишним, ибо я старался никого не беспокоить.

Поскольку мы были уже близ Калата, мы не покидали Родинджо до полудня следующего дня; затем, пересекши обширную равнину за ним, вошли в невысокие холмы Тахт-Бадшах и Пул-Санджан и, поднявшись на небольшой перевал, увидели перед собой сады столицы брагуи. Я направился к предместью Баби, выслав вперёд Хассана известить о моём приближении, и мой старый друг Фаиз-Ахмед с некоторыми членами семьи и соседями вышел навстречу, чтобы приветствовать меня.

Первой их заботой стало решить, где мне будет удобнее всего жить во время пребывания; выбор пал на небольшой сад неподалёку от предместья, куда я и отправился вопреки несогласию владельца, который, казалось, так сильно боялся ференги, что Фаиз-Ахмеду едва удалось преодолеть его возражения против моего приёма. Абдул-Вахид, прежний знакомый, пришёл приветствовать меня; его родственник Фаиз-Ахмед вернулся домой, чтобы принести угощение и чай. Абдул-Вахид сказал мне, что меня ожидали благодаря известиям от Каликдада и сообщению лейтенанта Лавдея, который совсем недавно заверил его, что я прибуду. Когда я достиг Калата, было уже после полудня, а ко времени, когда Фаиз-Махомед принёс чай, стало поздно; к тому же ко мне непрерывно стекались прежние знакомые, и потому тем вечером я не посетил лейтенанта Лавдея. Он, однако, узнал о моём прибытии и заметил, что я, должно быть, низкий человек, ибо, будь я джентльменом, я явился бы к нему. Это замечание мне передали, и я только улыбнулся.

Не только после моего отъезда из Карачи, но ещё и во время пребывания там я слышал самые удивительные рассказы о лейтенанте Лавдее, или Лабадин-сахибе, как его называли местные жители. Ему приписывали столь необыкновенные поступки, притом настолько отличные от того, чего обычно ожидают от британских офицеров, что я не склонен был верить этим историям и предпочитал относить распространённые неблагоприятные впечатления на счёт раздражённости и богатого воображения подданных покойного хана Калата. Такое объяснение казалось единственно разумным, ибо предполагаемые чудовищные действия не могли бы совершаться без ведома его начальства, а допустить, что оно терпело бы их, зная о них, было немыслимо. Однако слухи были столь повсеместными, во всех местах и среди всех партий, что трудно было избежать подозрения, что человек этот должен быть весьма странным. Я ничего о нём не знал и даже в Карачи не смог выяснить, военный он офицер или гражданский чиновник.

На рассвете следующего утра, несмотря на отталкивающее замечание лейтенанта Лавдея, я отправился к его шатру, стоявшему, быть может, в ста пятидесяти ярдах от моего сада, где он руководил постройкой дома. Когда я подошёл к нему в сопровождении Абдул-Вахида, он сказал: «Мистер Массон, полагаю?» Я ответил: «Да», — после чего он продолжил: «Можем с тем же успехом войти в шатёр». Он пошёл впереди, а я последовал за ним. В шатре, собственно, был всего один стул, на который я, конечно, не сел бы, даже если бы он предложил; однако он не позволил мне проявить мою воспитанность, зато показал собственную, велев мне сесть на землю, поскольку я к этому привык. Затем он переоделся и бросил передо мной три или четыре газеты, чтобы я мог развлечься тем временем. Принесли завтрак, после которого мы беседовали несколько часов, приблизительно до полудня. Он особенно подробно расспрашивал о Ласе, и я понял смысл оскорбительных распоряжений шаха Наваз-хана относительно тамошних пошлин. Он, однако, отрицал, что посылал какие-либо письма джаму или даже мелким вождям, взимающим сборы на дороге из Белы в Вад. Когда я заговорил о несправедливости такого порядка по отношению к джаму, он заставил меня замолчать утверждением, что «сила — это право». Я объяснил ему положение и чувства Рехим-хана, насколько мог судить о них, и он сказал, что, если моего влияния на него достаточно, чтобы склонить его приехать в Калат, с ним не случится ничего дурного. Он хвастался изгнанием брагуи из Качи и присоединением этой области к Кабульскому королевству как блестящим политическим мероприятием. Я не спросил, почему он так его расценивает; но когда он заявил, что лорд Окленд желает укрепить государство брагуи, я не мог удержаться от замечания, что для достижения этой цели избран чрезвычайно неудачный способ: разъединить его провинции и поставить правителя без доходов и каких бы то ни было средств. Он признал, что хан беден, и сказал, что хотел бы сформировать для него дисциплинированный корпус в триста человек, но на это нет денег. Он рассказал о своих попытках захватить врасплох сына Мехраб-хана в Панджгуре и Нушки и сообщил, что, если бы юношу удалось захватить, его отправили бы в Кветту и обучили английскому языку, тогда как дарогу Гул-Махомеда привязали бы к пушке и взорвали. Я спросил, чем именно дарога так тяжко провинился; лейтенант Лавдей ответил, что перед взятием Калата были перехвачены многие его письма, а в самом городе обнаружилось ещё множество других, представлявших доказательства дьявольского заговора, и потому простить его нельзя. Он объяснил меры, принятые в отношении возвращённых округов Мастунга и Кветты, и сказал, что я буду восхищён, когда увижу Мастунг, доход которого он лично установил в двадцать семь тысяч рупий, сдав сбор доходов на нынешний год на откуп дивану Раму, но намереваясь в следующем году собирать их самостоятельно. Он также весьма гордился тем, что открыл перевал Муллох, взорвав из пушки мелкого вождя, который делал его опасным, и сказал, что хотел бы поймать Фати-Али из Орнача, чтобы поступить с ним так же. Говоря также о Мастунге, он выразил сожаление, что ему не удалось убедить капитана Бина взорвать из пушки Махомед-хана Шервани вместо того, чтобы назначать его наибом шаха, поскольку были найдены подозрительные письма от него к покойному Мехраб-хану. Мы долго говорили о целесообразности мер, приведших наши армии за Инд, и я свободно высказывал своё мнение об ошибках и дурном управлении, испортивших всё дело, и о страшной неразберихе, которая неизбежно должна когда-нибудь последовать. Не вполне соглашаясь со мной или, быть может, просто не желая открыто признавать своё согласие, он сделал одно верное замечание: консерваторам придётся потратить миллионы на исправление ошибок вигов, как бывало всегда. Он расспрашивал о дороге из Сунмиани и о том, за какую сумму я взялся бы привести её в хорошее состояние, на что я вынужден был ответить, что ничего не понимаю в дорожном строительстве. Он также спросил, собираюсь ли я написать книгу, а затем сообщил, что намерен предпринять путешествие в Керман, в Персии. Я объяснил цели своих странствий и своё намерение отправиться в Кандагар, а оттуда в Кабул, как только ко мне присоединятся мои слуги с багажом. Он особенно подробно спрашивал о караване, поскольку с ним должна была прибыть весьма значительная часть его припасов из Бомбея, а я видел его людей в Сунмиани; кроме того, торговец из Баби Гулам, которого я встретил в Кохарн-Вате, был послан им по этим делам.

Наконец, когда у шатра собралось несколько человек, я заметил, что у него, вероятно, есть дела, и стал прощаться; он повёл меня посмотреть своих арабских лошадей, а затем попросил пообедать с ним в его доме в городе между тремя и четырьмя часами. Сначала я отказывался, но согласился, когда он сказал, что хотел бы показать мне дом.

После полудня, когда мне показалось, что назначенный час настал, я пешком отправился в его городской дом, прежде принадлежавший наибу мулле Хассану, откуда были извлечены драгоценности, захваченные в Калате. Я нашёл лейтенанта Лавдея в просторной комнате, стены которой были увешаны доспехами, а углы заставлены пиками, алебардами, боевыми топорами и прочим оружием, добытым из арсенала покойного хана. Он лежал, вытянувшись на своём ложе, и сообщил, что уже давно пообедал, но для меня кое-что оставили. Я заметил, что он правильно сделал, не дожидаясь. Мы снова некоторое время разговаривали, но он был чрезвычайно беспокоен, то вдруг поднимаясь с ложа и садясь на стул, то столь же внезапно покидая стул и возвращаясь на ложе. Он показал мне план строившегося им дома и готических окон, которые задумал для него; однако, когда приблизился закат, он поднялся, чтобы удалиться в свой шатёр за городом, где ночевал. Я пожелал ему доброго вечера и тоже собирался уйти, но он попросил меня поговорить с его мунши. Я возразил, что мне нечего сказать мунши, на что он уверил меня, что этот человек чрезвычайно умен и я буду весьма удивлён его рассудительностью. Тогда я сказал, что вреда в этом не будет, и он представил меня мунши на террасном дворе снаружи, расположенном на одном уровне с комнатой. Это был тот несчастный человек, которого впоследствии убили вместе с отрядом сипаев в Мастунге, — первый открытый акт восстания брагуи. Он рассказал много подробностей о взятии Калата. Его рассказ о смерти Мехраб-хана немного отличался от версии лейтенанта Лавдея, который, впрочем, признавал, что обстоятельства точно не установлены, кроме того, что хан был убит в схватке людьми, повергшими его наземь и не узнавшими, кого они убивают. Он сообщил мне, что лорд Окленд первоначально решительно возражал против низложения калатского хана и никогда не одобрял этого, но вследствие сделанных ему представлений был в конце концов вынужден оставить решение на усмотрение исполнителей. Что касается договора с Мехраб-ханом, заключённого сэром Александром Бёрнсом, то, когда я спросил, почему сэр Александр опротестовал его, мунши ответил, что Бёрнс-сахиб выехал из Кветты, хвастаясь, что приведёт с собой Мехраб-хана, а когда вернулся без него, господа стали смеяться, отчего он рассердился и опротестовал договор. Я видел письмо сэра Александра Бёрнса, где он утверждал, что, когда возвращался из Калата с заключённым им договором, его подстерёг отряд, посланный Мехраб-ханом, и отобрал договор; по этой причине, немедленно по прибытии в Кветту, он заявил свой протест против него. Он добавлял, что, по его мнению, Мехраб-хан отправил отряд ещё до подписания договора, а его приказ об отзыве не застал отряд, но это обстоятельство, как он считал, не меняло его взгляда на дело и не умаляло подлости хана. Лейтенант Лавдей не упоминал об этом преступлении, приписываемом Мехрабу, и я был несколько удивлён, обнаружив, что его мунши тоже о нём не говорит, хотя весьма настойчиво перечисляет многочисленные проступки хана. Он пространно рассказывал о разграблении обоза армии во время прохода через Боланский перевал и утверждал, что, хотя Мехраб-хан отрицал всякую причастность к этому, у племён брагуи из Мерва и Испринджи были куплены перочинные ножи и хирургические инструменты, что в его глазах доказывало участие хана в ограблении. Однако он признал, что среди имущества хана, захваченного в Калате, не нашли ни одной вещи, которую можно было бы счесть принадлежавшей армии, и что никаких денег, кроме двадцати тысяч рупий Компании, вручённых хану Бёрнсом-сахибом, обнаружено не было. Я спросил, как случилось, что политические власти позволили беспринципному мулле Хассану так совершенно обмануть себя. Он ответил, что они действительно были обмануты и так и остались бы в заблуждении, если бы не письма, обнаружившиеся в Калате: когда посланник и министр узнал о заключении муллы Хассана под стражу, он написал с вопросом, почему с его старым другом так дурно обошлись; в ответ капитан Бин переслал копии разоблачавших его писем, тогда как подлинники были отправлены в Калькутту. Я узнал также, что шаху Наваз-хану было отдано предпочтение при назначении правителем Калата на основании законности происхождения, поскольку он являлся потомком Мохабат-хана, старшего брата знаменитого Насир-хана; и в его пользу мунши сказал, что он действует «ба мирзи», или согласно воле сахибов.

Из беседы с мунши я мог согласиться с лейтенантом Лавдеем, что это человек умный; но, поскольку становилось поздно, я простился с ним и обнаружил, что Налрусаху, человеку, пользовавшемуся большим расположением лейтенанта, его господин приказал отвезти меня домой на верховом верблюде. Кроме того, лейтенант Лавдей, уходя, вновь пригласил меня завтракать с ним в его шатре на следующее утро.

Человек, в саду которого поселил меня Фаиз-Ахмед, был отнюдь не доволен моим присутствием; ибо ференги приобрели столь дурную славу, что он не мог представить, как один из них может жить так близко от него и не навлечь на него беды, а мои визиты к лейтенанту Лавдею только укрепляли его мрачные предчувствия. Фаиз-Ахмед тщетно старался примирить его с моим присутствием, и я дал понять, что переменю жилище, поскольку мне самому было неприятно считаться обузой. Поэтому Фаиз-Ахмед отыскал другое подходящее место и нашёл его в саду, некогда принадлежавшем Фазил-хану, ныне беглецу в Маскате, но перешедшем во владение шаха Наваз-хана. Я переселился туда, оказавшись немного ближе к шатру лейтенанта Лавдея, хотя и дальше от Баби-Хель, где жил мой друг.

За этим садом присматривала старая женщина, прежде зависевшая от Фазил-хана, но не удалённая шахом Наваз-ханом. Она также очень не желала, чтобы я жил в её саду, и отправилась прямо в цитадель жаловаться на моё вторжение и на Фаиз-Ахмеда, который его устроил. Она встретилась с миром Фати-ханом, братом хана, который принял её грубо и сказал, что сад принадлежит мне, пока я пожелаю в нём оставаться. Старуха вернулась и не произнесла ни слова; но спустя день или два сказала мне, что страх одолел её и теперь она столь же горячо желает, чтобы я остался, как прежде стремилась меня выгнать.

Утром я поднялся с минутным намерением сходить к шатру лейтенанта Лавдея; но, вспомнив, каким приёмом он меня удостоил, его неприятные замечания и даже странность его манер и разговоров, я рассудил: какое мне до него дело? и зачем мне беспокоить его своим обществом или самому терпеть досаду от его общества? — и больше к нему не пошёл. Я тогда придавал всему происшедшему столь мало значения, что в заметках, случайно попавших позднее мне в руки, я упомянул о своём общении с лейтенантом Лавдеем лишь следующими словами: «На другое утро я отправился навестить мистера Лавдея и нашёл его в месте напротив города, где он наблюдал за постройкой дома. Я позавтракал с ним, а затем он пригласил меня обедать в своём доме в городе в половине четвёртого. У меня не было возможности узнать точное время; и, поскольку погода была облачной, я, возможно, явился не вполне точно, ибо, когда я пришёл, мистер Лавдей уже пообедал и мне пришлось сидеть и есть одному». Так мало значения придавал я ему самому и случившемуся, что не счёл ни то ни другое достойным более подробного упоминания или замечаний.

ГЛАВА III.

Состояние Калата. — События, приведшие к нему. — Начало сношений с Мехраб-ханом. — Сведения сэра Александра Бёрнса. — Отказ от договора. — Взятие Калата и смерть Мехраб-хана. — Перемены в управлении и раздел владений Калата. — Мнения о виновности или невиновности Мехраб-хана. — Обвинения против него. — Объяснение этих обвинений. — Действия посланника и министра. — Подкуп им наиба муллы Хасана. — Двуличие и злодейства наиба. — Миссия сэра Александра Бёрнса в Калат. — Её результаты. — Поход войск на Калат. — Продолжение злодейств ханских приближённых. — Пренебрежение хана оборонительными приготовлениями. — Штурм Калата. — Обнаружение вероломства наиба муллы Хасана и других. — Наставления Мехраб-хана своему сыну. — Драгоценности, доставшиеся победителям. — Неразумные меры политических властей. — Раздел страны. — Признание Шах Наваз-хана. — Назначение политического представителя. — Деятельность лейтенанта Лавдея. — Сын Мехраб-хана, скрывающийся в Харане.

Калат своим видом и состоянием представлял печальный контраст с тем спокойным и процветающим городом, каким я видел его прежде. Большая часть города была необитаема, а небольшой базар, некогда оживлённый и хорошо снабжавшийся товарами, теперь был почти пустынен. Самих жителей угнетали уныние и отчаяние, и одеты они были в грубые, жалкие лохмотья бедняков. Все мои старые знакомые жестоко пострадали от разграбления своего имущества, и мне было больно видеть, как люди, ещё недавно жившие в достатке и благополучии, являлись ко мне в нужде и нищете. Небо, правда, оставалось таким же ясным, как прежде, сады зеленели, и долина, как и раньше, была украшена возделанными полями, однако над всей картиной лежало некое одиночество, действительное или воображаемое мною, которое передавалось и мне, так что, при всём желании сохранить бодрость, я невольно приходил в уныние и печаль. Намерение, возникшее у меня в Карачи, остаться здесь на два или три месяца, чтобы подготовить к изданию некоторые из моих рукописей, рассеялось по прибытии, ибо я ясно видел, что столица брагуев уже не была тем мирным и безопасным пристанищем, каким была когда-то, и, кроме того, мне было мучительно наблюдать окружавшие меня опустошение и бедствия.

Но мне необходимо было дождаться своих слуг и вещей, следовавших с Каликдадом и его караваном. Поэтому у меня было достаточно досуга, чтобы беседовать о событиях, происшедших после моего отъезда из страны в 1831 году, и узнать, что было известно о бедствиях, сопровождавших появление британских армий в Белуджистане. Публике об этих прискорбных событиях известно едва ли что-либо, кроме того, что Калат был взят штурмом отрядом британских войск под начальством генерал-майора Уилтшира и что его правитель Мехраб-хан вместе со многими своими вождями был убит. Побудительные причины этого акта мести никогда не раскрывались и едва ли будут официально обнародованы, поскольку они слишком ясно показали бы неспособность, заблуждения и ошибки, если не дурные страсти, несчастных людей, избранных лордом Оклендом для осуществления его призрачных замыслов за Индом. Поэтому, проливая на эти действия столько света, сколько позволяют мои сведения, я, быть может, внесу несколько страниц в историю богатого событиями времени, и, хотя речь пойдёт о преступлениях и событиях прошлого, эти страницы могут послужить установлению истины и предотвращению будущих бед.

Когда в 1838 году было принято решение об экспедиции и, сверх того, определено, что она пройдёт через владения хана Калата к Кандагару, стало совершенно очевидно, что необходимо заручиться содействием этого правителя. Прежде чем говорить о мерах, принятых для его обеспечения, следует, пожалуй, взглянуть на сношения, существовавшие (если о них вообще можно говорить) с несчастным брагуйским ханом. В 1837 году, когда капитан Бёрнс поднимался по Инду по пути в Кабул, он отправил любезное письмо с подарками юному сыну хана, жившему тогда в Гандаве, в Качи, и получил в ответ письмо с благодарностью и подтверждением получения. Когда капитан Бёрнс, потерпев неудачу в своей миссии к Дост Мухаммед-хану, возвращался из Кабула, он распорядился, чтобы лейтенант Лич, находившийся тогда отдельно от него в Кандагаре, отступил в Шикарпур и там поступил под распоряжения полковника Поттингера, агента генерал-губернатора в Синде. Лейтенант Лич, следуя этим указаниям, прибыл в Кветту, находившуюся во владениях калатского хана, и оттуда по приглашению продолжил путь в Калат. Его приняли с почтением и учтивостью; он и хан обменялись подарками, однако со временем последнему пришлись не по нраву некоторые поступки его гостя, и он был весьма рад, когда лейтенант Лич наконец покинул его и его страну. К тому времени стало известно о намерении восстановить на престоле Шах Шуджу уль-Мулька. Что именно говорили по этому поводу лейтенант Лич и хан, я не знаю, равно как и то, был ли лейтенант уполномочен вести с ним такие переговоры, однако, поскольку тогда вошло в обычай, чтобы каждый делал то, на что не имел полномочий, можно предположить, что лейтенант Лич едва ли упустил случай проявить своё усердие, и результат, судя по мнению, которое составил о нём Мехраб-хан, вряд ли мог быть удовлетворительным. Несомненно одно: лейтенант Лич покинул Калат весьма недовольный ханом.

Лейтенант Лич уже достиг Шикарпура, где к нему присоединился сэр Александр Бёрнс, направленный лордом Оклендом для заключения договора с вождями Хайрпура в Северном Синде и для сбора запасов и всего необходимого к прибытию армии. Сэр Александр оставил Шикарпур, чтобы встретить армию при её приближении к границе Синда, и при его свидании с сэром Генри Фейном у переправы близ Сабзал-Кота я впервые увидел его после отъезда из Пешавара в Симлу. Среди многочисленных вопросов, которые мы тогда обсуждали, естественно возник и вопрос о положении дел в Калате. Сэр Александр заметил, что Лич совершенно расстроил там все дела. Поскольку одной из главных целей, за которые я тогда боролся, было получение такого занятия, где мои усилия могли бы заслужить и получить признание, я не удержался и спросил, не позволят ли мне отправиться в Калат и привести там всё в порядок; однако сэр Александр опустил голову и не ответил. Впоследствии я видел сэра Александра в Рохри, и он сообщил мне, что Мехраб-хан конфисковал зерно, собранное агентами лейтенанта Лича в Качи, и что он написал хану письмо, которое, по его собственному выражению, «ошеломит его»; кроме того, Шах Шуджа уль-Мульк, также прибывший к тому времени в Шикарпур, написал тому же правителю, напоминая ему, что Шах Наваз-хан находится в королевском лагере. Из этих сведений можно было с основанием заключить, что несчастному калатскому хану не приходится ждать ничего хорошего от его английских друзей.

Некоторое время после этого я больше ничего не слышал о калатских делах. Газеты того времени, правда, изобиловали сообщениями о вероломстве Мехраб-хана, однако я имел основания сомневаться в их достоверности. Но в Карачи я видел письмо сэра Александра одному его другу, в котором он рассказывал о своей миссии к хану, о заключённом с ним договоре, о попытке устроить на него засаду на обратном пути и о заявленном им в Кветте отказе признавать договор. Из того же источника я узнал, что, когда армия вернётся из Кабула, хану намерены отомстить и что ему уготована потеря власти, а в случае поимки — остаток дней в качестве государственного узника.

Со временем бомбейская дивизия армии Инда, отступившая из Кабула в Кветту, получила приказ выделить отряд для похода на Калат, чтобы осуществить давно задуманный план мести Мехраб-хану. Последствиями стали захват и разграбление города, гибель правителя и ряда подвластных ему вождей. Это дало повод для кратковременного торжества и ликования, но, к несчастью, были посеяны семена будущих бед, и зародышам беззакония суждено было созреть и принести смятение и позор.

Владения павшего вождя были расчленены, провинции Сахраван и Кач-Гандава присоединены к государству нового кабульского короля, а непримиримое негодование политических властей было столь сильно, что, отстранив сына покойного правителя Калата, они возвели на маснад Шах Наваз-хана, потомка старшей ветви его рода, и поставили его над остатками несчастной страны.

Пока совершались эти перемены, несомненно получавшие пространные оправдания в государственных бумагах, никто не счёл нужным объяснить их подданным покойного хана Калата. Они видели, конечно, как им навязывают нового правителя и разрывают на части их страну, но могли лишь отнести происходившее на счёт воли сахибов, одинаково удивительной и непостижимой для них.

Среди общего уныния и бедности, которыми военная беда поразила население Калата, мне было приятно видеть, что несчастья переносились с покорностью. Даже наиболее пострадавшие не произносили ни злобных, ни ожесточённых слов, но, как добрые мусульмане, приписывали беды собственным ошибкам и воле Небес. Однако все были едины во мнении, что Мехраб-хан не совершал измены британскому правительству и, следовательно, был принесён в жертву незаслуженно. Если меня удивило это убеждение, то ещё больше поразило, что приписываемые ему преступления были здесь совершенно неизвестны, что выглядело крайне странно, ибо, будь обвинения обоснованны, жители должны были бы хорошо знать о них. Когда я привёл в доказательство недружелюбия покойного хана конфискацию зерна в Качи, о которой говорил мне сэр Александр Бёрнс, мне заверили, что ничего подобного никогда не было. Не желая всё же уступать в этом пункте, я настаивал, что обвинение должно иметь какое-нибудь основание, и наконец добился от одного человека объяснения, пролившего свет на это дело.