Последний портрет императрицы

Марья Саввишна тихо усмехнулась, Екатерина же ничего не ответила и заняла место за столом.

Анна установила холст, проверила расстояние и начала углём, легко наметив голову, линию плеча и край стола. Положение фигуры пришлось почти сразу изменить: на большем формате прежний наклон выглядел неестественно. Анна стёрла плечо тряпкой, провела линию заново, чуть опустила руку и оставила больше воздуха справа.

Екатерина следила за её движениями.

— Уже плохо?

— Пока никак.

— Обнадёживает.

— На первом этапе это нормально.

Через несколько минут вопросы прекратились. Анна старалась не думать о результате и занималась только композицией: не увеличить голову, не поднять плечо, правильно посадить фигуру на холсте, оставить место для края стола и руки, которая в рисунке лежала чуть выше.

Екатерина тем временем заговорила с Марьей Саввишной. Они обсуждали общую знакомую, которая третий месяц пыталась устроить свадьбу дочери и каждый раз находила в предполагаемом женихе новый недостаток.

— На прошлой неделе он был слишком беден, — сказала Марья Саввишна. — Сегодня уже слишком богат и поэтому избалован.

— Значит, остаётся найти человека со строго определённой суммой дохода.

— Я предлагала написать объявление.

Екатерина взяла со стола очки.

— Не поможет. Пока он доедет, сумма изменится.

Анна слушала вполуха. Именно в разговоре с Марьей Саввишной государыня перестала ждать очередного движения кисти, облокотилась на край стола и держала голову совсем иначе, чем в первые минуты. Анна быстро уточнила линию лица.

Марья Саввишна заметила.

— Теперь надо разговаривать всё время?

— Было бы полезно, — призналась Анна.

— Вот видишь, — сказала Марья Саввишна Екатерине. — Наконец-то нашлось официальное оправдание разговорам.

— Анна Павловна, не поощряйте её.

Анна не вмешалась. Этот обычный обмен двух женщин, давно знавших друг друга, был ей полезнее любой просьбы «сидеть естественно».

Примерно через полчаса рисунок уже позволял перейти к первому тонкому слою. Анна смешала охру с небольшим количеством умбры и начала легко убирать белизну холста: прошла фон, наметила лицо, шею и руки, пока не пытаясь писать детали и удерживая только большие отношения света и тени.

Живопись в этот момент всегда выглядела некрасиво, и Анне это нравилось. Никто ещё не мог сказать, удался портрет или провалился. Он только начинал приобретать тело.

Марья Саввишна отложила вышивку и подошла ближе.

— Можно?

— Только не очень близко.

Она остановилась на почтительном расстоянии.

— Похожа.

Анна покачала головой.

— Пока рано.

— Я же её вижу.

— Вы знаете, кто там должен быть. Это мешает.

Екатерина услышала.

— Почему?

Анна промыла кисть.

— Потому что человек сам достраивает знакомое лицо. Иногда достаточно нескольких правильных черт, а остальное зритель уже приносит с собой.

— Значит, плохой портрет знакомого может казаться лучше?

— Иногда.

— Удобно для художников.

— Очень. Поэтому лучше этим не пользоваться.

Екатерина вернулась к разговору с Марьей Саввишной, а Анна продолжила писать.

Спустя некоторое время дверь открылась, и вошёл мужчина, которого она уже видела мельком в предыдущие дни: высокий, сухой, лет пятидесяти, в тёмном мундире. Он собирался обратиться к Екатерине, но остановился, заметив холст.

— Что это?

Вопрос был адресован государыне.

— Портрет.

— Я вижу.

Теперь он посмотрел на Анну, оценивая её без особой грубости, но и без малейшего желания скрыть любопытство.

— Новый художник?

— Анна Павловна работает у Соколова.

— Я знаю мастерскую Соколова.

По интонации было понятно, что саму Анну он не знает и пока не уверен, следует ли это исправлять.

Екатерина попросила докладывать, зачем он пришёл, и разговор сразу стал деловым. Анна попыталась вернуться к работе, однако государыня изменила положение, мужчина остался возле стола, а речь пошла о назначениях, фамилиях и каком-то прошении. Половину Анна не понимала, вторую половину предпочитала не понимать. Вчерашнее предупреждение Прасковьи Павловны вспомнилось очень вовремя, поэтому она занялась палитрой и привела в порядок кисти.

Закончив доклад, мужчина перед уходом задержался возле холста.

— Необычно.

Екатерина ничего не спросила.

— Её величество без знаков отличия, — пояснил он.

— Их достаточно на других портретах.

— Разумеется.

Он поклонился и уже у двери всё же спросил:

— Для кого работа?

Анна замерла над кистями.

— Для меня, — спокойно ответила Екатерина.

Мужчина больше ничего не сказал.

После его ухода Марья Саввишна некоторое время разбирала нитки.

— Он спросит ещё раз.

— Пусть, — сказала Екатерина.

В её голосе не было тревоги, но Анна впервые задумалась, сколько людей во дворце уже успели заметить холст и сколько ещё заметят до следующего сеанса.

— Продолжим? — спросила Екатерина.

Анна оценила свет.

— Минут двадцать.

— Хорошо.

После перерыва лицо пришлось искать почти заново. Екатерина сидела жёстче, подбородок держала выше, и Анна долго не могла понять, что именно изменилось после прихода чиновника. В конце концов она попросила не смотреть на неё.

— Куда?

— Куда угодно.

Екатерина взяла лежавшую рядом книгу, и напряжение в лице постепенно ушло. Анна продолжила работу, прописывая линию щеки и тень под подбородком. Пока это ещё не был портрет Екатерины — просто пожилая женщина в тёмном платье сидела за столом и читала, и именно этого Анна добивалась.

Когда время закончилось, первый слой выглядел грязновато и совершенно незаконченно.

Екатерина подошла посмотреть вместе с МарьейСаввишной.

— Я здесь усталая, — заметила государыня.

Анна уже приготовилась объяснять, но Екатерина продолжила:

— Сегодня я и есть усталая. Оставьте.

Анна ничего не стала возражать и принялась собирать материалы.

Холст она собиралась забрать с собой, но Екатерина остановила её:

— Он останется здесь.

— Мне удобнее работать в мастерской между сеансами.

— Что вам нужно будет делать?

— Когда подсохнет, проверить тон, кое-где поправить рисунок, подготовить следующий слой.

— Тогда вам выделят комнату здесь. Всё необходимое принесут.

— Я не могу уносить портрет?

— Пока нет.

— Почему?

Марья Саввишна поднялась и вышла в соседнюю комнату, забрав корзинку. Анна не поняла, сделала она это случайно или намеренно.

Екатерина подошла к окну.

— Я ещё не решила, что с ним будет дальше. Чем меньше людей увидят незаконченную работу, тем проще.

— Андрей Ильич уже знает.

— Андрей Ильич — художник. Меня больше беспокоят те, кто художниками не является.

Анна вытерла руки тряпкой. Ещё вчера просьба пока не рассказывать о портрете казалась частью частного заказа, но теперь к ней добавились чужие вопросы и отдельная комната во дворце, где холст собирались держать между сеансами.

— Мне нужно будет приходить чаще.

— Договоритесь с Ланским. Не обязательно каждый раз ждать меня. Если работаете только с холстом, вас проведут в комнату.

Екатерина вернулась к столу, давая понять, что разговор окончен.

У двери Анна всё же остановилась.

— Ваше величество. Тот мужчина, который приходил… Он имеет отношение к портрету?

— Нет.

Анна уже собиралась уйти, когда Екатерина добавила:

— И вам лучше, чтобы не имел.

Объяснения не последовало.

Анна поклонилась и вышла.

Ланской ждал в коридоре.

— Холст остаётся, — сказала она.

— Мне уже передали.

— Мне понадобится комната для работы и доступ в те дни, когда её величество занята.

— Подготовят. Время вам сообщат.

Анна поправила сумку на плече.

— Вы всегда всё знаете раньше меня?

Ланской открыл дверь в галерею.

— Почти всегда.

Светлый пёс лежал там же, где утром, свернувшись клубком возле кресла. Увидев Анну, он поднял голову, но на этот раз за ней не пошёл. Ей самой тоже хотелось хотя бы до улицы ни за кем не следовать и ни о чём не думать, однако уже на лестнице мысли вернулись к мастерской и к тому, что Андрей Ильич заметит первым.

Она возвращалась без холста.

Глава 5. Женщина под женщиной

Михаил появился в мастерской на следующий день в половине десятого с двумя стаканами кофе и бумажным пакетом, который пах значительно убедительнее, чем всё содержимое моего холодильника за последнюю неделю.

— Я решил не спрашивать, завтракала ли ты, — сообщил он, освобождая себе место на краю стола. — Вчерашние сообщения убедили меня сразу исходить из худшего.

Из пакета показалась большая слойка с сыром.

— Это взятка?

— Это завтрак. Взятки я историкам такого уровня не доверяю.

Я отодвинула от него лоток с инструментами, взяла свой кофе и только тогда вспомнила, что поздно вечером действительно написала ему: «Скажи, что я не сошла с ума». Формулировка была не самая научная, зато точно передавала состояние после нескольких часов с инфракрасными снимками и фрагментом надписи, который то складывался в понятное слово, то снова рассыпался в набор старых трещин и полустёртых букв.

Михаил уже стоял перед портретом. Вживую картина производила другое впечатление, чем на фотографиях: пожелтевший лак сильнее приглушал лицо, тёмное платье почти сливалось с фоном, а линия второго плеча, которую инфракрасное исследование показало достаточно ясно, обычному глазу едва читалась.

Он умел долго молчать перед вещью. В этом мы с ним различались. Я при первом знакомстве с предметом обычно начинала менять свет, обходить его сбоку, приближаться, отходить, искать следы вмешательств и спорить сама с собой. Михаил мог просто стоять, пока у меня не начинало возникать ощущение, что исследуют здесь как раз его.

— Ну? — не выдержала я.

— Дай посмотреть.

Я занялась слойкой.

Минуты через две Михаил подошёл к столу, где были разложены фотографии, и попросил показать снимки в исходном качестве. Пока я открывала папку, он надел очки, придвинул стул и устроился перед монитором уже совсем не как человек, принесший кофе, а как тот Михаил, которого я обычно вызывала, когда предмет начинал обзаводиться биографией.

— По фотографии верхняя женщина казалась моложе, — сказал он.

— Лак съедает полутон, а лицо местами записывали. Здесь вообще много чего выглядит честнее на снимках, чем в обычном свете.

— И надпись?

— С ней хуже.

Я открыла увеличенный фрагмент нижнего края. При направленном освещении несколько букв проступали достаточно отчётливо, чтобы мозг охотно достроил недостающее. При дневном свете хотелось немедленно потребовать от собственной ночной версии независимую экспертизу.

Михаил несколько раз переключил изображения, снятые под разным углом.

— Я бы пока не писал слово целиком.

— Я тоже.

— Вчера ты написала мне: «Там величество».

— Вчера было почти двенадцать.

— Это смягчающее обстоятельство?

— Именно поэтому сегодня здесь ты, а не пресс-служба.

Он усмехнулся, но больше спорить не стал.

Вместо этого мы вернулись к самому важному. Надпись находилась под верхней записью, и характер кракелюра позволял предположить, что появилась она раньше нынешнего изображения. Слово могло быть чем угодно: частью посвящения, маркировкой копии, подписью к другому портрету, поздней надписью владельца. Само по себе «величество», даже если мы прочитали его правильно, не превращало женщину под зелёным платьем в государыню.

Инфракрасные снимки давали больше.

Под нынешней фигурой действительно существовала другая женская композиция. Второе плечо находилось выше, посадка головы была иной, линия одежды уходила по другому контуру. Там, где верхний портрет был построен довольно просто, нижний выглядел сложнее: возле груди проступала крупная форма, а в фоне угадывались линии, которых в нынешней версии не было вовсе.

— То есть ты уверена, что это не просто первоначальный вариант той же женщины? — спросил Михаил, когда мы дошли до серии снимков плеча и корпуса.

— Нет, пока не уверена. Но композиция отличается слишком сильно. Лицо почти не читается, и без рентгена дальше мы будем гадать. Ольга обещала попробовать втиснуть нас послезавтра, если у неё никто не сорвётся.

— Она тебя сначала выгонит.

— Потом всё равно сделает.

Зазвонил телефон.

На экране высветился Аркадий Леонидович.

Я показала Михаилу имя и ответила.

— Александра, доброе утро. Я вас не отвлекаю?

— Уже нет.

— У меня новости по коробкам. В смысле, не то чтобы новости… Вы представляете, что такое двадцать коробок вещей моей тёти?

— Примерно.

— Не представляете. У неё сохранились квитанции за газ с девяносто третьего года. Но я нашёл четыре коробки старых бумаг и фотографий. Думаю, это то, о чём вы спрашивали. Могу сегодня привезти, часа через два-три.

— Привозите. Чем больше старых фотографий, описей и семейных бумаг, тем лучше.

Аркадий Леонидович явно обрадовался, что хотя бы одна часть тётиного наследства получила смысл, но почти сразу вернулся к главному:

— А по картине что-нибудь уже есть? Вы вчера говорили, что под краской что-то нашли.

Я на секунду пожалела, что разговаривала с владельцем поздно вечером.

— Мы подтвердили, что картину серьёзно переписывали. Под нынешним портретом находится более раннее женское изображение, но пока мы не знаем, кто там, было ли оно закончено и почему его перекрыли.

— То есть всё-таки вторая картина?

— Скорее второе изображение на том же холсте. Так будет точнее.

— И тот человек важный?

— Этого пока вообще невозможно сказать. Есть фрагмент старой надписи, но сейчас он ничего не доказывает.

Аркадий Леонидович выдержал паузу, в которой очень отчётливо слышалось разочарование человека, надеявшегося к утру получить императрицу и предварительную аукционную оценку.

— Ладно. Я тогда сначала коробки привезу.

После звонка Михаил забрал из пакета вторую слойку.

— Ты сейчас звучала значительно осторожнее, чем вчера.

— Ночь прошла не зря.

— Иногда сон действительно полезен для науки.

— Я спала четыре часа.

— Тогда наука пока под угрозой.

Аркадий Леонидович приехал почти через четыре часа. Вместе с четырьмя коробками он привёз племянника Сергея лет двадцати пяти, и уже через несколько минут выяснилось, что именно Сергей когда-то сфотографировал раму и первым нашёл в интернете «похожую за большие деньги».

Он сообщил об этом сам, пока ставил коробку на пол, с таким выражением, словно наконец наступил день официального признания его заслуг.

— Я сразу сказал, что вещь старая. По раме было видно.

Михаил, который как раз освобождал место возле стены, спокойно заметил, что рама появилась позже самой картины.

Сергей заинтересовался уже по-настоящему.

— Намного позже?

— Пока неизвестно. Но она не родная.

Аркадий Леонидович с тяжёлой обречённостью человека, слышавшего этот разговор дома не один раз, попросил племянника сначала занести оставшиеся коробки.

Когда всё оказалось внутри, Сергей подошёл к портрету. Близко, но всё-таки не настолько, чтобы мне пришлось его оттаскивать.

— Реально вот так всё время висела, — сказал он. — У тёти Светы над диваном. Я её с детства помню.

— И никто ничего с картиной не делал?

Сергей собирался уверенно ответить, но Аркадий Леонидович его опередил:

— Тётя её протирала.

Я медленно поставила чашку.

— Чем?

Оба родственника задумались.

Сергей первым вспомнил, что тётя Света вообще любила протирать всё одной и той же тряпкой. Иногда сухой, иногда, судя по всему, влажной. После этого некоторые матовые участки старого лака перестали казаться мне загадочным следствием прежней реставрации и получили вполне конкретного автора.

— Это очень плохо? — спросил Сергей.

— Сейчас уже поздно спорить с тётей Светой. Просто дальше лучше ничего самим не чистить.

Сергей снова принялся рассматривать картину. По тому, как долго он задерживался на раме, кольце, лице женщины и особенно на тех местах, где мы указали возможные поздние записи, было видно, что интересует его не столько семейная история, сколько перспектива однажды услышать название известной фамилии.

Через некоторое время он всё-таки спросил:

— А если под ней реально Екатерина?

Михаил перестал разбирать коробки.

— Откуда именно Екатерина?

— Ну тётя же говорила про какую-то родственницу. И надпись эта. Если там «величество», то кто ещё?

Пришлось объяснять, что семейная легенда говорила о родстве, а не о самом изображении, что надпись пока читается предположительно и что под верхним слоем точно женская фигура, но вариантов при этом остаётся огромное количество.

Сергей выслушал довольно внимательно, а потом спросил:

— Наполеон уже исключён?

— Да, — сказала я. — Уверенно.

По его лицу было видно, что этот вариант ему всё равно нравился.

Я оформила приём документов, Аркадий Леонидович расписался, после чего ещё минут десять пытался выяснить сроки. Я снова объяснила, что точный ответ в реставрации часто возникает после довольно долгого периода, когда специалист раздражающе повторяет «пока рано». На рентген я обещала позвонить сразу.

Когда дверь за родственниками закрылась, мастерская стала выглядеть так, словно мы временно открыли пункт приёма макулатуры. Четыре коробки заняли половину свободного пола, а Михаил снял часы и положил на стол.

— Зачем?

— Чтобы не видеть, сколько времени мы сейчас потеряем.

На этом он вскрыл первую коробку.

В ней оказались фотографии. Не старинные карточки на плотном картоне, на которые я втайне надеялась, а обычная семейная смесь за несколько десятилетий: свадьбы, дети, дачи, похороны, люди возле машин, люди возле ковров, люди на море и множество снимков, где спустя сорок лет уже невозможно было понять, зачем фотограф вообще нажал на кнопку.

Михаил сортировал быстро, отделяя всё, что могло дать интерьер, фамилии или адрес. Я работала медленнее, потому что постоянно начинала рассматривать лица.

Через какое-то время он отобрал у меня фотографию ребёнка с велосипедом.

— Там хороший задний план, — возразила я.

— Там холодильник.

Я пригляделась.

— Зато теперь мы знаем, что у семьи был «ЗИЛ».

Фотография отправилась в стопку, которая к нашей картине отношения явно не имела, а я получила молчаливое напоминание заниматься делом.

Первый действительно полезный снимок нашёлся почти через час.

Чёрно-белая фотография была небольшой, с белой зубчатой каймой. В комнате за столом сидели трое мужчин и женщина; по одежде и качеству снимка Михаил предположил конец тридцатых или самое начало сороковых. За ними на стене висел портрет.

Я узнала его сразу.

Та же женщина, то же тёмное платье, тот же поворот головы. Рама, правда, была другой — проще и значительно уже нынешней.

Мы придвинули снимок к лампе.

На обороте сохранилась надпись синими чернилами:

«У Лёли. Ленинград. 1940».

Ниже другим почерком позже добавили несколько фамилий.

Теперь у верхнего изображения была первая твёрдая дата. К 1940 году именно этот портрет уже существовал и находился у семьи. Не предположение по стилю, не воспоминание Аркадия Леонидовича, а фотография, на которой картина висела на стене.

Михаил сразу начал переписывать фамилии.

Одна совпала с фамилией нынешних владельцев.

Вторая коробка оказалась менее щедрой. Открытки, школьные свидетельства, письма о здоровье, деньгах и дальних родственниках, которых мы никогда не узнаем. Михаил всё равно проверял адреса и даты, потому что семейная ветка могла объяснить, откуда портрет вообще появился у Елизаветы Павловны, которую Аркадий Леонидович помнил только по рассказам тёти.

— Проще же спросить семью, — сказала я, когда он в третий раз сверял фамилию на конверте с составленной от руки схемой.

— Семья говорит, что картина была у них всегда. Обычно это означает «сколько помнит самый старший живой родственник». Мне нужно понять, что было до этого.

Во второй половине дня мастерская наполнилась пылью, шорохом старой бумаги и запахом второго кофе. Портрет оставался у стены и время от времени возвращал меня к цели поисков: женщина, которую семья десятилетиями называла то княгиней, то родственницей Екатерины, где-то должна была оставить хотя бы один документальный след.

Михаил нашёл его ближе к пяти.

Это был тонкий лист, сложенный вчетверо, с перечнем вещей, составленным после смерти некоей Елизаветы Павловны в 1911 году. Сначала там шли мебель, посуда и какие-то бытовые мелочи. Михаил уже собирался перевернуть страницу, когда остановился на одной строке.

Я подошла к столу.

«Портрет дамы в зелёном платье, старинный, семейный. Рама резная. Из дома Ржевских».

После нескольких часов чужих квитанций, свадебных карточек и писем о зубной боли фамилия на бумаге заставила нас задержаться над строкой дольше, чем над всем остальным содержимым описи.

Я перечитала её ещё раз.

Ржевских.

До этого фамилия существовала только в рассказе покойной тётки, пересказанном Аркадием Леонидовичем. Теперь становилось понятно хотя бы происхождение семейной легенды.

— Значит, она всё-таки не выдумала, — сказала я.

— По крайней мере не эту часть. В 1911 году человек, составлявший опись, действительно связал портрет с домом Ржевских. Дальше надо понять, что означало «из дома»: наследство, покупка, подарок, вещи вместе с усадьбой. И каких именно Ржевских.

Я всё ещё смотрела на строчку.

— Дай мне хотя бы минуту побыть довольной.

Михаил позволил мне значительно меньше, но на этот раз я даже не стала возмущаться.

Под портретом в описи значились серебряная сахарница, шесть стульев и два подсвечника. История вообще редко уважала драматургию: фамилия, которую мы искали целый день, спокойно лежала между мебелью и столовым серебром.

«Е. Р.» на подрамнике сразу начало выглядеть значительно соблазнительнее.

Именно поэтому я заставила себя вспомнить, что подрамник поздний. Буквы могли принадлежать владельцу, реставратору или человеку, который когда-то натягивал холст. Фамилия в описи не превращала «Р.» в Ржевскую, а «Е.» — в имя женщины на картине.

Красивые версии обычно начинались с двух фактов, которые очень хотелось соединить.

Михаил тем временем фотографировал документ и складывал в отдельную папку другие листы той же описи.

— Дальше попробую восстановить Елизавету Павловну и цепочку владельцев, — сказал он. — Если поймём, как к ней попала вещь, станет ясно, какой именно «дом Ржевских» имеется в виду. Потом уже полезем в архивы.

— Это несколько дней?

— Если очень повезёт. Если нет — Ржевских было достаточно, чтобы испортить нам неделю.

Я вернулась к портрету.

— А мне завтра к Ольге.

— Хорошо. После рентгена хотя бы станет понятно, насколько нижняя композиция отличается от верхней.

К шести часам мы закончили только две коробки. Михаил забрал копии нескольких документов и список фамилий, оригиналы я убрала во временные папки. Уже в пальто он ещё раз задержался возле картины и спросил, не кажется ли мне странным, что при настолько серьёзной переделке кто-то не просто перекрыл старое изображение, а написал поверх него вполне самостоятельный и неплохой портрет.

Мне это тоже не давало покоя. Холсты стоили денег и иногда использовались повторно, но верхняя женщина не выглядела случайной технической записью. Её писали внимательно: лицо, руки, одежду, мелкие изменения. Человек, который создавал нынешний слой, явно хотел получить законченный портрет.

— Она тебе нравится? — спросил Михаил.

Я немного удивилась самому вопросу.

— Да.

— Почему?

Пришлось посмотреть на женщину уже не как реставратору.

— Не знаю. Наверное, из-за лица. Оно не очень удобное.

— В каком смысле?

— Её трудно представить покорной.

— Это научное заключение?

— Абсолютно нет.

— Уже легче.

Он надел пальто.

— Не сиди здесь до ночи.

Я пообещала ровно то, что обычно обещают в таких случаях.

После его ухода действительно начала собираться: убрала стаканы, выключила дополнительную лампу, проверила окна и даже успела надеть пальто, когда телефон сообщил о новом письме.

Ольга написала коротко:

«Освободилось окно завтра в 12:30. Если привезёшь сама и не опоздаешь — сделаем рентген».

Пальто пришлось снять.

Я ответила, что буду, упаковала документы и ещё раз подошла к картине, чтобы проверить крепления перед завтрашней перевозкой. В обычном свете под женщиной в зелёном платье по-прежнему не было никакой императрицы и вообще никого второго — только усталое лицо, кольцо, старый лак и несколько следов вмешательств, которые приходилось вытаскивать один за другим.