Последний портрет императрицы

Без Андрея Ильича коридоры казались длиннее. Вчера можно было хотя бы смотреть на него и понимать, насколько серьёзна очередная неприятность. Сегодня ориентироваться приходилось самостоятельно.

В небольшой приёмной уже ждали трое мужчин. Один сидел с папкой на коленях, второй тихо разговаривал с секретарём, третий стоял у окна и выглядел так, словно провёл здесь половину жизни и давно перестал считать ожидание унижением.

Анне указали на кресло.

— Её величество занята. Когда освободится, вас позовут.

На этом Ланской ушёл.

Через двадцать минут у Анны затекла спина. Через сорок она успела пожалеть, что не взяла книгу. Через час мужчина у окна ушёл, его место занял другой, а государыня всё ещё занималась делами, которым, в отличие от Анны, никто не назначал точного часа.

Когда дверь наконец открылась, из кабинета вышел пожилой чиновник с красным лицом, торопливо убрал папку под мышку и едва не столкнулся с ней. Молодой секретарь назвал её имя и пригласил войти.

Сегодня Екатерина сидела за письменным столом.

Перед ней лежало несколько раскрытых писем, книга, небольшая шкатулка и чашка, возле которой осталось блюдце с крошками от печенья. Государыня писала, не поднимая головы.

Анна поклонилась и дождалась, пока Екатерина закончит строку, присыплет чернила песком и отложит перо.

— Доброе утро, Анна Павловна. Надеюсь, вас не слишком долго держали в приёмной.

— Немного.

— Значит, долго. Здесь у всех разное представление о времени. Садитесь, пожалуйста. Вчера я вызвала вас не ради ещё одной руки.

Стул уже стоял возле окна.

Анна поставила рядом сумку.

— Что вы хотите, чтобы я сегодня рисовала?

— Меня. Но не так, как вчера и не так, как Соколов пишет парадный портрет. Таких у меня достаточно. Мне хочется попробовать другой вариант.

Анна осталась стоять.

— Вы хотите ещё один портрет?

— Да. Небольшой, без парадного платья, мантии и всей обычной обстановки. Официальный портрет мне уже пишут, и второй такой же мне не нужен. Этот я пока хочу оставить у себя.

— Тогда придётся понять, каким он должен быть. Поясным? В кресле? У стола?

— Вот это как раз ваша работа. Я могу сказать только, чего не хочу. Если через полчаса вы решите, что без колонны Россия развалится, тогда обсудим.

Анна открыла папку.

— Придётся попробовать несколько вариантов.

— Пробуйте.

Дальше разговор быстро перешёл к делу. Сколько времени Екатерина готова сидеть, можно ли передвинуть кресло, останется ли сегодняшнее платье, хочет ли она чепец, как часто удастся работать.

На продолжительности сеанса они задержались дольше.

— Час я сидеть не стану. У меня столько времени нет.

— Тогда минут сорок.

— Тридцать.

— За тридцать я только начинаю нормально видеть лицо.

Екатерина ответила без раздражения:

— Анна Павловна, у меня есть обязанности, которые не исчезнут ради портрета. Если вам действительно нужно сорок минут, я постараюсь их найти, но каждый раз этого не обещаю.

— Хорошо. Тогда сегодня столько, сколько получится.

Екатерина поднялась из-за стола. Движение далось ей с усилием: ладонь на миг сильнее опёрлась о край столешницы, затем она выпрямилась и подошла к креслу.

— К окну?

— Лучше чуть левее. Там мягче свет.

Кресло переставили.

Екатерина села и устроила руки на коленях.

Анна некоторое время молча наблюдала.

Положение было удобным, аккуратным и совершенно бесполезным.

— Так не получится.

Государыня слегка подняла брови.

— Что именно?

— Вы слишком следите за собой. Вчера, когда читали бумаги, вы сидели иначе.

Екатерина обдумала это без видимой обиды.

— Вы хотите писать меня за работой?

— Я хочу сначала посмотреть, какой вы бываете, когда не стараетесь сидеть для художника.

— Это разумнее. Вернёмся к столу.

Секретарь помог переставить кресло обратно, и через минуту Екатерина продолжила работу.

Анна сделала первый набросок.

Он оказался плохим.

На втором подбородок получился слишком высоко поднятым, в третьем плечи стали шире, чем были на самом деле. Четвёртый она отложила почти сразу: там Екатерина выглядела точно так же, как на десятках знакомых портретов, только без мантии.

Государыня тем временем читала, делала пометки, диктовала ответы. Один текст вернула секретарю с просьбой переписать половину фразы, потому что «из неё нельзя понять, чего мы хотим». Анна почти не вслушивалась в содержание. Её интересовало лицо.

Когда Екатерина была недовольна, левая бровь поднималась чуть раньше правой. При чтении мелкого почерка она немного вытягивала шею и приближала лист к свету. Если что-то казалось смешным, губы сперва сжимались, и только потом появлялась улыбка.

Постепенно Анна перестала думать об императрице и начала рисовать женщину, сидевшую за столом.

Это помогло.

Когда принесли чай, Екатерина предложила чашку Анне. Та согласилась, поставила её на подоконник и вернулась к рисунку.

— Вы всегда забываете про еду, когда работаете?

— Часто.

— Соколов жалуется?

— Постоянно.

— В этом я его понимаю.

На этом разговор закончился.

Вскоре Екатерине стало жарко, и она сняла с плеч белый платок, положив его на край стола. Движение получилось настолько обычным, что Анна сперва просто продолжила рисовать, а потом поняла, что именно изменилось.

Без светлой ткани плечи стали тяжелее, лицо — заметнее, чепец перестал выглядеть частью парадного костюма. Екатерина наклонилась над письмом, забыв о художнице, и Анна быстро взяла новый лист.

Первые линии легли почти сразу.

На этот раз ничего не хотелось исправлять заранее.

— Вы поменяли бумагу, — заметила Екатерина через несколько минут. — Значит, наконец нашли что-то полезное?

— Кажется.

— Что именно?

Анна продолжала работать.

— Сейчас вы не думаете о том, как выглядите.

Екатерина вернулась к чтению.

— Тогда рисуйте, пока я снова не начала.

Вскоре вошёл мужчина в мундире и сообщил, что князь ожидает решения.

Екатерина сразу изменилась.

Перемена была небольшой: плечи выпрямились, подбородок поднялся, лицо стало собраннее. Она спросила, сколько времени князь ждёт, выслушала ответ и велела передать, что примет его позже.

После ухода чиновника прежнего выражения уже не было.

Анна отложила карандаш.

— На сегодня хватит.

— Почему? У нас ещё есть время.

— Дальше я буду рисовать уже другое лицо.

Екатерина нахмурилась, и Анна пояснила:

— Пока вы работали одна, вы были заняты делом. После доклада начали следить за тем, что происходит вокруг. Это сразу изменило выражение.

— Вы всегда так подробно наблюдаете за людьми?

— Когда рисую — да.

— Осторожнее с этой привычкой.

В голосе не было угрозы, но граница стала совершенно ясной.

— Простите.

— Извиняться не за что. Просто помните, что не всё замеченное нужно произносить вслух.

Анна кивнула.

Этого было достаточно.

Она собрала четыре листа и принесла их к столу.

Первый Екатерина просмотрела быстро. На втором задержалась дольше. Третий вызвал лёгкое недовольство.

— Здесь я похожа на провинциальную вдову.

— Поэтому я его и отложила.

— Правильно сделали.

Последним был рисунок, начатый после снятого платка.

На бумаге почти не было деталей: лицо, линия плеча, рука на письме, край стола. Чепец обозначен несколькими штрихами, платье едва намечено. Возраст Анна не скрывала, но лицо при этом не выглядело тяжёлым.

Екатерина долго рассматривала лист.

— Здесь я старше, чем на портрете Соколова. И всё-таки этот рисунок мне нравится больше.

— Потому что он больше на вас похож.

— Возможно. Или потому, что здесь я занята делом и не думаю о том, как должна выглядеть.

Анна промолчала.

Екатерина оставила рисунок перед собой.

— Он останется у меня. Остальные тоже хочу посмотреть ещё раз.

Анна начала собирать карандаши.

— Завтра приходить?

— Завтра нет. Послезавтра в одиннадцать. И принесите краски. Если рисунок не обманывает, пора проверить, что получится в цвете.

Анна замедлила движение.

— Масляные?

— Те, с которыми вы привыкли работать.

— Тогда понадобится холст.

— Небольшой. Вам дадут всё, что нужно для перевозки.

Теперь сомнений не оставалось.

Это был уже заказ на портрет.

Застегнув сумку, Анна спросила:

— Андрей Ильич знает?

— Пока нет. И я прошу вас пока ему ничего не говорить.

— Он мой учитель.

— Именно поэтому я и говорю это прямо. Я не собираюсь надолго ставить вас между мной и Соколовым. Но сначала хочу увидеть, что вы сделаете сами, прежде чем он начнёт объяснять вам, как правильно писать императрицу.

Анне это не понравилось.

— Он всё равно спросит, зачем меня вызывали.

— Скажите, что делали наброски. Это правда. Пока этого достаточно.

Екатерина вернулась к работе, и Анна уже направилась к двери, когда услышала:

— И ещё одно. Если этот портрет получится, я хочу увидеть на нём себя такой, какой вы меня видите. Не такой, какой, по вашему мнению, мне следует быть.

Анна обернулась.

— Я постараюсь.

— Этого достаточно.

На улице шёл снег.

Крупные хлопья падали почти вертикально и таяли на камне, кучера переставляли кареты, лакеи бегали от подъезда к подъезду. Анна остановилась под навесом, застёгивая плащ.

Андрей Ильич наверняка уже ждал её в мастерской и непременно спросит, сколько она пробыла во дворце, что рисовала, о чём говорила государыня и почему почти два десятка чистых листов утром ушли вместе с ней, а назад вернулась только папка с материалами.

С последним вопросом предстояло что-то придумать.

Глава 4. Первый слой

Андрей Ильич ждал её в мастерской именно так, как Анна и предполагала: стоя возле окна, с очками в одной руке и раскрытой записной книжкой в другой.

Это было хуже, чем если бы он сердился. Когда Андрей Ильич сердился, он говорил много, подробно и с удовольствием; в такие минуты можно было дождаться, пока поток иссякнет, согласиться с двумя безобидными пунктами из пятнадцати и продолжить работу. Когда же он молчал, становилось ясно, что он успел не только составить собственное мнение, но и несколько раз проверить его на прочность.

Анна закрыла за собой дверь, поставила сумку на стол и начала с самого безопасного:

— Добрый день.

— Уже ближе к вечеру.

— Во дворце плохо соблюдают расписание.

— Это чрезвычайно важное открытие. Запишите, пока не забыли.

Сняв перчатки, Анна заметила на столе возле него чашку с остывшим кофе, два новых подрамника, пачку бумаги и тот самый хлеб, который она оставила здесь вчера утром. От буханки сохранилась примерно половина.

— Кто съел?

Андрей Ильич поднял глаза.

— Что?

— Хлеб.

— Я.

— Весь день?

— Ржевская.

Пришлось отложить расследование. Анна развязала ленты капора, повесила его на спинку стула и приготовилась к разговору, который, судя по лицу учителя, уже давно начался в его голове.

— Её величество хотела, чтобы я ещё порисовала.

— Это я уже понял.

— Откуда?

— Вы унесли утром бумагу, вернулись без единого листа и при этом не выглядите человеком, которого выгнали из дворца. Возможностей не так много.

— Могли конфисковать.

— Тогда вы выглядели бы довольнее.

Анна села на край стола.

— Почему?

— Потому что это была бы хорошая история.

Андрей Ильич закрыл записную книжку, надел очки и спросил уже без шуток:

— Что рисовали?

— Государыню. Сначала в кресле, потом за столом. Лицо, руки, фигуру, несколько набросков.

— Сколько?

— Четыре оставила себе.

— Она?

— Да.

Он помолчал, разглядывая её так, будто недостающие подробности можно было прочитать по лицу.

— И что ей понадобилось от моих рук на этот раз?

— Ничего.

— Значит, дело не в портрете.

Анна невольно повернулась к нему.

— Почему?

— Потому что если бы государыня хотела исправить мою работу, она вызвала бы меня. Вас вызвали без меня.

Вот на этом месте ложь пришлось бы придумывать уже по-настоящему, а Анна лгать не любила в основном потому, что плохо запоминала подробности собственных выдумок. Она принялась поправлять ремешок сумки, хотя тот ни в какой помощи не нуждался.

— Ей понравился вчерашний рисунок. Кажется, она просто хотела посмотреть, что я сделаю ещё.

— И посмотрела?

— Да.

— Осталась довольна?

— Один рисунок ей понравился. Мне тоже.

Андрей Ильич подошёл к печи, поправил заслонку, а вернувшись, остановился напротив неё.

— Вы собираетесь заставить меня вытаскивать из вас сведения по одному предложению?

— Я рассказываю всё, что было.

— Нет. Вы рассказываете всё, что считаете безопасным.

Раздражение пришло мгновенно, и именно поэтому Анна поняла, что он прав.

— Мне ничего опасного не поручали.

— Тогда почему вы сейчас защищаете то, о чём я ещё даже не спросил?

Ответа не нашлось.

Андрей Ильич снял очки и положил их поверх записной книжки.

— Анна Павловна, я не ваш отец и не тётка. Мне не нужно знать, с кем вы разговариваете, где бываете и какого цвета платье надеваете. Но если человек из моей мастерской начинает ездить во дворец один, я должен понимать хотя бы, во что он ввязался. Не из любопытства.

— Я не ввязалась.

— Пока.

Последнее слово прозвучало настолько буднично, что возразить захотелось сильнее.

Анна встала и подошла к мольберту. Парадный портрет Екатерины стоял там же, где вчера утром, но после настоящего лица государыни казался особенно гладким: кожа слишком ровная, подбородок слишком правильный, а рука, которую Анна переписала, теперь почти спорила со всем остальным портретом своей живостью.

— Она ничего от меня не требует, — сказала Анна. — Просит рисовать. Пока всё.

— Тогда рисуйте.

Она обернулась.

— И всё?

— А что вы хотите услышать? Что вам нельзя?

— Не знаю. Возможно.

Андрей Ильич фыркнул.

— Если Екатерина Алексеевна лично сказала вам приходить, я запрещу ей?

— Прасковья Павловна сказала почти то же самое.

— Умная женщина. Я всегда это подозревал.

Он поднял чашку, обнаружил, что кофе остыл, и всё равно отпил.

— Только одно запомните. Во дворце талант редко существует отдельно от интересов других людей. Если государыне нравится, как вы рисуете, это прекрасно. Но вокруг неё всегда найдутся те, кому станет интересно, почему вы там оказались и чего хотите.

— Я ничего не хочу.

— Это вам известно. Им — нет.

Анна провела пальцем по краю стола.

— Вы думаете, мне лучше отказаться?

Андрей Ильич некоторое время рассматривал портрет, словно вопрос относился и к нему.

— Нет. Если вам выпал шанс работать с натурой, которую художники вашего положения обычно видят только на чужих полотнах, отказываться глупо. Но ещё глупее решить, что раз государыня с вами приветлива, все остальные тоже будут рады вашему появлению.

— Хорошо, — сказала Анна.

— И завтра придёте раньше. Надо закончить левый рукав.

— Завтра мне не во дворец.

— Поэтому я и сказал.

Он снова открыл записную книжку, и Анна уже собиралась надеть рабочий передник, когда вспомнила о главном.

— Послезавтра мне нужны краски и маленький холст.

Карандаш Андрея Ильича остановился над страницей.

— Зачем?

— Она хочет попробовать цвет.

Учитель медленно поднял голову.

— Что именно хочет попробовать Екатерина Алексеевна?

— Портрет.

— Какой портрет?

Анна выдохнула.

— Другой. Небольшой, неофициальный, без парадного платья и мантии. Она просила пока никому не говорить, потому что хочет сначала посмотреть, что получится.

На лице Андрея Ильича почти ничего не изменилось, и от этого стало ещё неприятнее.

— Вот теперь мы наконец добрались до той части разговора, которую вы собирались не рассказывать.

— Я собиралась.

— Когда?

— Сейчас.

— После того как попросили холст.

— Всё равно сейчас.

Он прошёл к дальней стене, где под тканью стояли несколько грунтованных полотен, и начал перебирать их. Первый отставил из-за плохого грунта, второй — из-за слишком грубой ткани. Третий оказался меньше, с ровным мелким полотном; Андрей Ильич проверил натяжение и протянул его Анне.

— Возьмёте этот.

Анна взяла подрамник.

— Вы не сердитесь?

— Очень.

— Не похоже.

— Потому что я занят.

— А на что именно?

— На государыню, которая заказывает отдельный портрет у моей помощницы, не сообщив мне. На вас, потому что вы почти решили скрыть это. На себя, потому что понимаю, почему она выбрала именно вас.

— Почему?

Андрей Ильич посмотрел на руку Екатерины на своём портрете.

— Потому что вы не умеете вовремя остановиться.

Анна так и не поняла, комплимент это или обвинение. По лицу учителя было видно, что он сам пока не определился.

Следующее утро прошло спокойно, и после двух дней дворца обычная работа казалась почти роскошью. За стеной скребли пол, внизу торговец спорил с хозяином лавки о цене свечей, Андрей Ильич дважды терял очки и оба раза находил их у себя на голове. Никто не требовал немедленно показать государыню и не появлялся в дверях с сообщением, что её величество ждёт.

Анна закончила левый рукав парадного портрета, почистила кисти и ближе к обеду занялась холстом, который предстояло взять во дворец. Полотно Андрей Ильич выбрал действительно хорошее: мелкое, ровно натянутое, без заметных узлов, размером как раз для поясного портрета. Она поставила подрамник вертикально, отошла на несколько шагов и прикинула композицию.

— Слишком большой? — спросила Анна.

Андрей Ильич бросил взгляд из-за своего мольберта.

— Если хотите закончить работу до следующего царствования, нормальный.

— Я серьёзно.

— И я.

Пустой холст всегда действовал странно. Пока он оставался белым, на нём ещё помещалось всё: хороший портрет, плохой, случайный, тот, который захотят сохранить, и тот, что потом будут переписывать. Первая линия сразу сокращала количество возможностей.

Анна открыла ящик с красками и начала отбирать то, что точно пригодится на первых сеансах: охру, умбру, киноварь, свинцовые белила, чёрную. Несколько синих и зелёных оставила в стороне.

Андрей Ильич подошёл ближе.

— Не набирайте слишком много.

— Я знаю.

— Знаете, но всё равно набираете.

— Во дворце свои материалы есть.

— И вы собираетесь искать нужный пигмент среди дворцовых запасов в присутствии государыни?

Анна добавила ещё одну маленькую баночку.

— Убедили.

Он вернулся к своему мольберту.

— Фон какой?

— Пока не знаю.

— Положение?

— За столом, вероятно.

— Вероятно — плохое слово для композиции.

— Я сначала посмотрю.

— Вот это уже лучше.

Больше он не спрашивал, и Анна была благодарна. Она сама пока не знала, что собирается писать. Вчерашний рисунок остался у Екатерины, но память хорошо держала наклон головы, чепец, тяжёлую линию плеча и руку на бумаге. Переносить набросок прямо на холст всё равно не хотелось: рисунок получился в момент, когда государыня забыла о её присутствии, а на следующем сеансе всё могло оказаться иначе.

К вечеру краски были собраны, холст упакован, кисти перебраны трижды.

Прасковья Павловна увидела всё это дома и потребовала объяснений. На этот раз Анна рассказала сразу, пока тётка сидела у окна и поправляла петлю на старой салфетке.

— Значит, теперь ты пишешь саму императрицу.

— Андрей Ильич тоже пишет.

— Его портрет будет висеть там, где на него будут смотреть послы. А твой где?

— Пока нигде. Она хочет оставить его себе.

Прасковья Павловна подняла брови.

— Очень разумное место для портрета. И кто-нибудь ещё об этом знает?

— Андрей Ильич.

— А кроме него?

— Не знаю.

Тётка отложила шитьё.

— Вот это мне нравится меньше. Когда взрослые люди начинают говорить «никто пока не должен знать», обычно вскоре выясняется, что знать должен был кто-нибудь ещё.

Анна рассмеялась, но Прасковья Павловна осталась серьёзной.

— Я не шучу. Ты художник, Аня. Вот и оставайся художником. Не носи писем, не передавай разговоров, не соглашайся на поручения, которых не понимаешь.

— Мне никто ничего такого не предлагал.

— Хорошо. Значит, совет пока бесплатный.

Анна села рядом и взяла кусок ткани.

— Ты думаешь, там всё настолько сложно?

— Я думаю, в доме, где живёт императрица, слишком много людей зависят от того, что она сказала, кому улыбнулась и кого приняла. Этого достаточно.

Прасковья Павловна вернулась к салфетке, сделала несколько стежков и добавила:

— И не надевай серое.

Анна удивилась.

— Вчера оно было приличное.

— Вчера ты рисовала карандашом. Завтра будут краски. Испортишь — потом опять скажешь, что пятно почти незаметно. Наденешь коричневое.

Послезавтра Ланской встретил Анну у подъезда и первым делом забрал у сопровождавшего её мальчишки холст.

— Осторожно, — сказала она.

Он бросил на неё сухой взгляд.

— Я не понесу его сам.

— Я не про вас.

Ланской передал холст лакею, коротко распорядился, куда его отнести, и повёл Анну через небольшую галерею в комнаты, которые выглядели менее парадно, чем большая часть дворца. Здесь было меньше позолоты, зато больше мебели, книг и вещей, явно стоявших не ради посетителей. На одном столике лежала раскрытая книга лицом вниз, возле окна стояла корзинка с рукоделием, а у стены спал маленький светлый пёс.

Анна невольно замедлила шаг, и пёс тут же поднял голову.

— Не трогайте, — предупредил Ланской.

— Я и не собиралась.

— Все говорят одно и то же.

Пёс тем временем встал, потянулся и направился за Анной.

— Он кусается?

— Нет. Потом ходит за человеком и мешает работать.

Ланской оглянулся на собаку и сухо добавил:

— Я вас предупреждал.

До комнаты Екатерины они дошли втроём: Анна с сумкой, Ланской с обычным невозмутимым лицом и пёс, который время от времени останавливался, проверял, не потерял ли новый объект интереса, и снова семенил следом.

Екатерина была не одна. Возле окна сидела женщина примерно сорока пяти лет в тёмно-синем платье и что-то вышивала; рядом стояла корзинка с нитками. По тому, как свободно она устроилась в кресле и как мало интереса проявила к появлению Анны, к случайным посетителям её отнести было трудно.

Екатерина закончила разговор с секретарём, отпустила его и только потом обратила внимание на собаку.

— Том, ты опять выбрал себе нового человека?

— Он пришёл за мной, — объяснила Анна.

— Это он делает лучше всего.

Женщина у окна улыбнулась, не отрываясь от вышивки.

— Марья Саввишна, — представила её Екатерина. — Она останется, если вы не возражаете.

Анна не знала, может ли вообще возражать.

— Конечно.

Марья Саввишна подняла голову.

— Не беспокойтесь, я умею долго молчать. В отличие от некоторых присутствующих.

— Это она обо мне, — спокойно сказала Екатерина.

Марья Саввишна снова занялась работой, и Анна почти сразу почувствовала разницу между этими женщинами. Екатерина могла управлять комнатой, даже когда молчала. Марья Саввишна ничем не управляла и явно не собиралась, но держалась так свободно, что становилось понятно: знакомы они давно и притворяться друг перед другом уже перестали.

Лакей установил холст.

Екатерина подошла посмотреть.

— Андрей Ильич выбирал?

— Да.

— Значит, он знает.

— Теперь знает.

— Сердился?

— Очень.

— Что сказал?

— Дал лучший холст.

В лице Екатерины появилось одобрение.

— Хороший учитель.

— Да.

Анна принялась раскладывать материалы: палитру, кисти, баночки, масло, тряпки. В мастерской можно было бросить тряпку на край стола и вспомнить о ней через час; здесь одна такая тряпка выглядела способной изменить отношения между художниками и двором навсегда, поэтому приходилось одновременно готовиться к работе и следить, чтобы ничего не коснулось дорогой мебели.

Марья Саввишна наблюдала за приготовлениями.

— Всегда столько всего?

— Обычно больше.

— Я думала, художник приходит с кистью.

— Это как сказать, что портной приходит с иголкой.

— Вот и верь картинкам.

Екатерина тем временем рассматривала вчерашние рисунки.

— Начнём с этого положения?

Она показала тот самый набросок.

— Можно, но я бы не стала повторять его точно.

— Почему?

— Тогда вы не позировали.

— А сегодня буду?

— Первые десять минут точно.