Требуется возьмак

Взял Правку под уздцы, вторую ладонь успокаивающе положил на створку ворот, и та нервно дёрнулась, но укусить снова не попыталась.

Прошёл через двор. Мимо сладко пахнущих цветочных клумб, мимо неработающего фонтана с фигурой сирены, по дорожке, засыпанной сухой листвой и пылью. Привязал лошадь у крыльца.

Микеллен наблюдал за возьмаком молча, внимательно, не говорил ни слова, только ворчал горлом и громко, по-звериному сопел. Когда возьмак поднялся на крыльцо, хозяин отступил вглубь вестибюля, пятясь и задевая створки широченными плечами. Гервант заметил, что когда Микеллен шагнул в дом, развешанные по стенам гобелены испуганно вжались в камень, словно стараясь не отсвечивать.

Внутри усадьбище напоминало декорацию к сказке о красивой жизни, которую рассказывают в сумасшедшем доме. Сводчатые потолки сияли самородным золотом, но по углам это золото отслаивалось, обнажая серую, пульсирующую плоть стен. Дорогие безделушки на полках выглядели так, словно их использовали вместо молотка.

Каждый шаг отдавался под кожей неприятным зудом. Медальон мелко дрожал.

Микеллен шел впереди, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Двигался он странно, то и дело задевал плечами косяки, хотя проемы были достаточно широкими. Время от времени утробно ворчал, оглядываясь на гостя.

Наконец вошли в небольшую столовую.

– Садись, – рявкнул Микеллен, указывая на массивное кресло. – Будем... конструировать диалог. Раз уж ты притащился сюда с этими грёбаными бумажками.

Как только Гервант приблизился к креслу, оно подпрыгнуло на месте, услужливо подставляя сиденье под его зад. Сделало оно это с таким рвением, что возьмак едва не прикусил язык. Сиденье начало медленно, с едва слышным шумом, подогреваться.

Это не было похоже на магическое гостеприимство. Это было похоже на то, как дрессированная собака вжимает голову в плечи, ожидая удара, но продолжая выполнять команды.

Микеллен угнездился в кресле, ворочаясь и тяжело сопя.

– Вишь, дом видит гостя. Он старается. А ты говоришь – «насилие». Да мы с этим домом – одно целое!

Гервант положил ладони на резные подлокотники.

– А мне кажется, он боится тебя. Мне кажется, он работает на пределе.

– Осторожнее со словами, – буркнул хозяин и беспокойно заёрзал, отчего его кресло начало испускать аромат жасмина, смешанный с запахом псины. – Дом сегодня нервный.

– Когда к тебе в последний раз заходили представители власти?

– Запамятовал. Последний инспектор... кажется, стал частью паркета в малой гостиной. Несчастный случай при замере магического фона.

Возьмак присмотрелся к камину. Огромный зев из черного мрамора извергал ровное, почти идеальное пламя. Но в этом огне не было треска дров. Из решетки над камином тянуло горелым – не древесиной, а скорее едким запахом паленой шерсти, а может, жжёных костей.

– Ты хочешь камин, и дом его имитирует, – продолжил Гервант, игнорируя тяжелый взгляд хозяина. – Но заслонки заклинило, а магический контур «сквозит». Где-то в лесу сейчас задыхается сосняк, потому что ты решил, что открытый огонь – это уютно. Ты в курсе, что вокруг твоего дома расползаются магические аномалии?

Микеллен внезапно подался вперед. Густая поросль на лице в сполохах камина придавала ему вид отчаянный и зверский.

– Ты пришел сюда читать лекции? – рыкнул он. – Моя семья жила в этом доме… да верно, ещё до того, как твои цеховые мастера научились чеканить медальоны. Мой прадед отжал эту развалину у колдунишки, который…

– Строил этот дом лет двадцать как шедевр архитектуры с зачатками разума, а твои предки просто выбили двери, зарезали хозяина и начали использовать портальную чашу как подставку для пива? Вот что я называю терминальной стадией рентабельности.

– Ты не язви мне! Ты веди себя прилично, возьмак! А то, сказал же, сожру тебя заместо обеда. Веришь, да? Не подавлюсь! Видишь мою пасть, мои лапы?

– Вижу, – сухо ответил Гервант.

В углу залы с грохотом упала напольная ваза. Не разбилась – сложилась внутрь себя, превратившись в бесформенный кусок глины.

– Осадка не выдержала, – констатировал Гервант. – Микеллен, у твоего дома крыша едет в буквальном смысле! Фундамент фонит, у лестницы экзистенциальный кризис, ты понимаешь, твой дом кричит от боли! А вокруг него реальность истончилась до состояния пергамента.

Микеллен упрямо мотнул головой.

– Лестница вовсе не в кризисе, у неё просто такая планировка. Этот дом... он в порядке, возьмак. Ему всегда нужна была крепкая рука, если хочешь знать. Да и я куда лучше стал управляться с ним после превращения, без ложной скромности.

– Превращения?

– Ну когда это отросло, – хозяин мотнул косматой головой. – Морда, сталбыть. Лапы. Ты ж не думаешь, что я родился с медвежьей головой?

– Определённо, нет, – прищурился возьмак.

– Давай-ка расскажу тебе, как дело было. Чтобы понял: нет тут никакого домашнего насилия, мы с этими стенами душа в душу… Эй, дом! Обед!

Невидимая сила швырнула тарелки на дубовый стол, который жалобно скрипнул. Гервант едва удержался, чтобы не присвистнуть: в тарелках было тушеное мясо, варёные раки, два вида мясных супов, не счесть сколько подливок, каш, лепешек, сыров, виноградное вино и жбан овсяного пива. Микеллен воткнул кинжал в кусок мяса, с утробным рыком оторвал зубами изрядный кусок. Пожевал, урча, крякнул.

– Началось всё с того, что предки мои, разбойничья кровь, решили, что мы можем выйти в свет, понимаешь. Династию обелить, ага. Для того подыскали мне невесту из рода обедневшего, но почти что из знатных. Прабабка её, говорят, у одной графьи в поломойках служила. Ах, какая это была девица, Гервант, ты б её видел! Манеры, голосок колокольчиком, шелковые платьюшки... Такая тонкая, звонкая, вся в духах и недомолвках. Я дышать боялся в её присутствии, думал, сломаю.

Он жадно отгрыз ещё кусок мяса, прожевал, утёрся рукавом.

– А она меня потихоньку в угол загоняла, что я понял вовсе даже не скоро. Знаешь, как это бывает? «Мики, твоя сестра на тебя так пытливо смотрит, явно ждет, когда ты оступишься». «Мики, твоя тётка вчера высчитывала стоимость твоего серебра». И я верил. Как пес верил. К тому времени, как отец мой помер, я уже видел вокруг не родню, а стаю гиен. Ну и погнал их из дому, дармоедов, погнал по жениной указке так, что пыль столбом стояла. Сестру – в монастырь, чтоб не отсвечивала, тётку – к черту на куличики. Разогнал всех старых слуг, всех приживальцев… Все рыдали, кричали, что я зверь, что я чудовище. А я на крыльце стоял и чувствовал, как шерсть на загривке дыбом встает от гордости. Думал, защитил родовое гнездо. Недоумок, что уж.

Возьмак сочувственно что-то промычал из-за ножки каплуна.

– А потом жена говорит: «Мики, если вдруг родня твоя подаст в суд, то всё имущество арестуют. Давай-ка мы твои активы перебросим на безопасный счёт. Чтобы эти стервятники ни медяка не получили в случае чего». Я и подписал. Всё подписал, что она подсунула. И доли в приисках, и доли в производствах, и векселя на предъявителя... А наутро проснулся – в доме тишина. Ни жены, ни слуг, ни денег. Только этот дом, заложенный-перезаложенный.

Микеллен поднял на Герванта тяжелый, налитый кровью взгляд.

– Заперся я здесь. Понял, какой я дурак, и решил – пусть дом гниет вместе со мной. Не самое плохое пространство для деградации: самонадевающиеся тапочки, вино из пустоты и вечно цветущие голубые розы в палисаднике. А, проклятье, розы-то растила тётушка, нарочно выписала их из-за моря. Да-да, жена говорила, что на них ушёл годовой бюджет провинции. Зато они цвели даже в мороз! А я прогнал тётку из дому, определил её в… куда же? Да и не вспомню. В какую-то храмовую богадельню в Сидорисе! Это ж всё жена попридумала, я только бумаги подмахивал и… никого потом не смог отыскать, ни сестру, ни тётку, ни слуг.

Гервант не утерпел:

– И ты решил, что лучший способ закукливания – это устроить энтропийную катастрофу, чтобы твой камин горел без дров?

– Думаешь, я этого хотел? – проворчал Микеллен. – И ты не думай, будто я не пытался всё исправить. Однажды какой-то купец ко мне явился, заблудился в тумане. Решил, что усадьба заброшена. Сорвал одну розу для дочки.

Микеллен повернул голову к Герванту. Его взгляд был тяжелым, расфокусированным. Гервант оглушительно всосал костный мозг, пытаясь одновременно показать, что очень внимательно слушает.

– Я вышел к нему. Я тогда... я уже чувствовал, что меняюсь. Внутри аж распирало, снаружи чесалось, хотелось рычать на несправедливость налогообложения, на шум дождя, на собственную ненужность и бестолковость. Так мне захотелось сорвать злость на этом купчишке, не представляешь! Прижал его к забору и как рявкну: «Плати, гад, за нанесение вреда имуществу, либо...» Я и сам не знал, что «либо». Но он так задрожал, едва портки не обмочил, и тут же предложил мне самое ценное. Свою дочь.

– Это называется торговля людьми, Микеллен! Статья сто двадцать семь, часть вто...

– Это называлось шансом на реабилитацию! – рявкнул Микеллен, и дом отозвался гулким эхом в дымоходе. – Купчишка заливался соловьём, мол, его дочь такая хорошая направляльщица по принятию себя, то-сё. Лекции слушала аж у профессоров в Эрленбургском Университете. Моргнуть, мол, не успею, как снова подружусь с собой и с действительностью. Ну, думаю, что мне терять, кроме своих оков?

Микеллен схватил бутылку с вином, ловким ударом вышиб пробку, сделал несколько жадных глотков.

– Она приехала. Читала мне книжки, Гервант. Поучала. Вещала. До того напомнила мне жену, что я её чуть в фонтане не утопил, веришь? Веришь, а?

– Вполне.

– Угу. Я быстро понял, нихрена она меня не направит и… просто захотел, чтобы все, все-превсе меня оставили в покое в этом удручающем комфорте. Выдал ей выходное пособие и отправил домой. Но слушок, видать, пополз. Всевозможные направлялы, толкачи, головоправы стали приезжать сюда, словно на работу, Гервант, и всё это жутко меня бесило. Тогда я действительно стал ощущать, что зверею. В полном смысле зверею, понимаешь? Верно, тогда моя морда и стала формироваться уж в таком, окончательном, так сказать виде.

Микеллен снова приложился к кубку.

– Ну а как тут не озвереть, если все хотят тебя монетизировать? Сделать твоё одиночество своим бизнес-планом? Эх, язви его. Люди вообще-то боятся чудовищ, Гервант, но лишь пока не поймут, что чудовище может решить их проблему быстрее их самих. Потом они боятся только цены. И только этот дом... только дом был со мной честен, Гервант, и нихрена от меня не хотел. Мы с ним душа в душу, веришь? Но я чувствовал, как он впитывает мою растущую ненависть. Он рос вместе со мной, Гервант. Стены становились толще, магия – агрессивнее. Я заперся. Я рёвом и рявками отгонял от ворот всех этих толкачей и направлял, а потом обучил ворота кусаться. Миру хотелось видеть во мне чудовище, которое непременно нужно исправить, а я решил быть неисправимым чудовищем.

На столе между ними из воздуха материализовался графин и два кубка. Вино в графине было подозрительно алым и густым, а стекло мелко дрожало, будто сосуд колотило в ознобе.

– И тогда? – тихо спросил Гервант.

– Чего? – Микеллен наклонился вперед, пытливо всмотрелся в бесстрастное лицо возьмака.

– В таких историях всегда бывает какое-то «и тогда», Микеллен. Ты теперь живёшь не один, верно?

– Язви тебя, – буркнул Микеллен. – Верно. Однажды пришла женщина, которая не обрывала мои розы, не тащила с собой гвардию юристов и не хотела меня изменить. Она любит меня таким... высокотоксичным. Говорит, я прекрасен в своей ярости. Говорит, моё проклятие – это просто видимость, которая не скрывает моего, гм, обаяния.

– Проклятия?

– Морда! – рыкнул Микеллен. – Я не помню, в какой момент моё лицо окончательно превратилось в медвежью морду! Но я даже не против, так сподручней гонять пришибленных толкачей.

– А твоя женщина… – вкрадчиво начал Гервант.

– Говорю же, однажды просто пришла из леса. И впервые дом замурлыкал. Он замурлыкал, возьмак! Я знаю, что она, верней всего, не человек. Может, наяда или русалка. Мне плевать, ясно?

Гервант почувствовал, как по залу прошел легкий сквозняк, пахнущий свежевырытой землей и чем-то приторно-сладким.

– Микеллен, давай-ка займемся арифметикой. Твой дом – проект класса «А». Он требует для поддержания базовых функций – тепла, света, самопридвигающихся стульев – столько энергии, сколько вырабатывает в сутки небольшое стихийное место силы.

– И чего?

Гервант постучал пальцем по подлокотнику кресла.

– Я смотрел карты в Ард Каррайге. Ближайшее стихийное место силы иссякло два года назад. А у тебя тут вечный камин полыхает, каплуны по щелчку пальцев, кресла подсовываются прямо под зад и... – Гервант поморщился. – Я возьмак, у меня обострённые чувства. Сейчас я услышал тихое чавканье под половицами. Кто-то скармливает дому что-то более существенное, чем унылые мантры элренбургских направлял. Ты не интересовался, куда деваются те, кто заходит в твой лес?

– Лес? При чём тут лес? С чего в нём куда-то деваться? – Микеллен двинул покрытыми мехом плечами, и Гервант, как ни вглядывался, не увидел ничего, кроме искреннего недоумения.

– В документах сказано, что проблема с окрестностями – только в аномальных выбросах, но я проезжал через несколько деревень на пути сюда и слушал. Слушал, Микеллен. В деревнях пропадают люди, на трактах теряются путники. Слишком много, чтобы это было простым совпадением. Слишком много, чтобы списать на разбойников или даже на монстров, расплодившихся на этих землях от избытка энтропии.

Гервант подошел к камину, стал смотреть на идеально ровное, тихое пламя.

– Микеллен, ты не «закуклился». Ты стал ненасытным брюхом этого края. Ты сам это сделал или кто-то другой подключил этот дом к внешней питательной базе?

Микеллен вскочил, его лицо исказилось.

– Что ты несёшь? В чём ты меня обвиняешь? Ты хочешь забрать мою усадьбу?

Гервант положил руку на рукоять меча. Микеллен утробно взрыкнул.

– Я пойду осмотрю твой ландшафтный дизайн, Микеллен. Искренне надеюсь, что не найду там гору обглоданных костей... но очень удивлюсь, если не найду.

***

Гервант вышел на террасу. За спиной Микеллен что-то невнятно рычал, круша, судя по звуку, гарнитур, но дом гасил эти звуки, превращая их в уютное похрустывание с древесными нотками. Дом очень старался, чтобы возьмаку было комфортно уходить.

Сад Микеллена встретил тишиной, от которой закладывало уши.

Возьмак спустился по ступеням, шагнул на газон. Трава не смялась – хрустнула, как тонкое стекло.

– Правка, – негромко позвал Гервант.

Кобыла, привязанная у крыльца, вскинула голову. Она мелко дрожала, её глаза были расширены.

Гервант двинулся вглубь сада, вдоль кустов с самыми синими розами. Издалека они выглядели шедевром. Вблизи – пугали. Лепестки были такими густо-синими, что казались дырами в пространстве. Возьмак достал нож и осторожно коснулся стебля. Вместо сока из разреза посыпалась серая пыль, похожая на пепел.

Он присел на корточки, изучая почву. Под слоем декоративной мульчи земля была исчерчена странными бороздами. Они тянулись от фундамента дома вглубь леса, как вены. Гервант пошел вдоль одной из них.

Чем дальше он уходил, тем сильнее менялся пейзаж. Иллюзия истончалась, деревья иссыхали, кора у некоторых была покрыта белесым налетом, ветви застыли в неестественных, мучительных изгибах. Лес за усадьбищем был выпит, и давно.

У овражка за оградой Гервант остановился. Здесь «вена» заканчивалась небольшим холмиком, присыпанным свежей хвоей.

Возьмак разбросал хвою, потянул за торчащий край – обрывок кожаной куртки с бляхой лесного департамента Кедвена. Чуть глубже белела кость – чистая, сухая, без единого грамма плоти.

– Так вот ты какой, энергетический профицит, – Гервант выпрямился, чувствуя, как затылок начинает покалывать от чужого присутствия.

– Нашли что-нибудь интересное, мастер? – голос раздался прямо за плечом.

Гервант не вздрогнул – он слышал, как она подходила. Теперь медленно развернулся, держа руку на рукояти меча. Медальон бился под рубашкой.

К нему шла женщина. Большеглазая, тоненькая. Простое платье из небеленого льна, чистые смоляные волосы, мягкий, почти светящийся взгляд. В её улыбке не было ни капли злости или тревоги, только безграничное, удушающее спокойствие.

– Умырка, я полагаю? – Гервант окинул её взглядом, фиксируя детали: отсутствие тени, отсутствие дыхания, очень-очень бледная кожа. – Или войка? Обыкновенные кровососы не умеют наводить такой качественный морок.

– Я просто любящая женщина, которая помогает Микеллену не сойти с ума от правды, – она улыбнулась, и в этой улыбке было столько наставительного проясняльства, что у Герванта заныли зубы. – А вы из города, мастер? Как там живётся в мире вранья, налогов и жестоких законов?

Он медленно потащил из ножен меч, не отрывая взгляда от её рук.

– А здесь – территория гармонии, – продолжала журчать она. – Зачем вы копаетесь в земле? Она скрывает то, что уже не имеет значения.

– Это «не имеющее значения» недавно носило бляху лесничего и, вероятно, имело семью, – Гервант стал обходить её по широкой дуге. – А в твоём курсе гармонизации пространства предусмотрено слишком много полного растворения соседей в пользу одного отдельно взятого… допустим, медведя.

Она остановилась и с улыбкой смотрела, как возьмак обходит по дуге, так, чтобы солнце оказалось против неё.

– Вы напряжены, мастер Гервант, – прошептала она, и запах свежевырытой земли вдруг сменился ароматом цветущей липы и парного молока. – В вашей голове столько мусора.

– Я… – он потряс головой. – Я не называл тебе имя!

– Чужие контракты, скрип кожаных ремней, звон медяков... Вам правда хочется стать санитаром в мире, который лишь о том и мечтает, чтобы гнить?

Гервант хотел ответить остротой про налоговый вычет, но слова застряли в горле. Он вдруг заметил, что его меч больше не кажется ему инструментом защиты. Это была просто тяжелая, холодная полоска стали, которая мешала чувствовать тепло этого мира.

«Морка», – толкнулась в голове запоздалое озарение.

Ну конечно, морка. Ни умырка, ни войка, хоть и весьма развитые вампиры, не сумели бы так заморочить Микеллена. И возьмака. Неопытного, глупого, самонадеянного возьмака.

– Посмотрите вокруг, – её сладкий голос лился прямо в череп, минуя уши. – Разве этот лес мертв? Он просто избавился от лишнего. Видите, как светят искры в воздухе? Это чистая энергия. Я зову вас в этот поток, мастер Гервант. Что ждёт вас на другом пути? Больная спина, уродливые шрамы и горечь, которая не даст ни жить, ни дышать. Разве вы этого хотите, мастер Гервант? Разве такую жизнь вы выбирали – нет, ведь выбор сделали за вас. Сейчас вы можете изменить свой путь, разрушить оковы, выбрать мир такой же чистый и уютный, как этот сад. Без осадка. Без боли. Без шрамов. Только светлая, бесконечная искренность.