Требуется возьмак

Ирина Лазаренко

Требуется возьмак

Ирина Лазаренко

Требуется возьмак

Возьмак

Позже в протоколах запишут, что возьмак пришел со стороны Конопатных ворот, в народе прозванных Закаточными – ибо именно здесь у приезжих закатывались губы на легкий заработок. Стражи на тех воротах сразу поняли: нелюдь тёртый. Не пересёк граничную черту сразу, вначале допытался, не считается ли заезд в город на лошади несанкционированным митингом или нарушением санитарных норм.

Возьмак надвигался на вечер, шагая через лавочные и мастеровые кварталы. Шёл долго и остановился наконец перед корчмой с вывеской «Лис и похмелье», мимолётно двинул бровью: лет двадцать назад, когда возьмак последний раз был в Выжиме, корчма называлась иначе. Кажется, тогда в названии был осенний лис.

Внутри пахло кислой капустой, пивом и ожиданием драки – обычный коктейль вечерних запахов в подобных заведениях.

– Пива, – бросил корчмарю, проходя за стол.

Стол выбрал маленький, в самом углу, подальше от сквозняка и любопытных глаз. Сел, вытянул ноги с блаженным и долготерпивым вздохом нелюдя, которому до назначенного храма диспансеризации пилить ещё три королевства, а спина болит уже сейчас.

Расстегнул куртку, повёл плечами. Под воротом рубашки висел серебряный медальон с чеканным волком, кусающим собственный хвост.

– Возьмак, – ахнул кто-то.

Сидевший за соседним столом подвыпивший коновал вдруг замер с кружкой у рта. Его лицо приобрело странное, мечтательное выражение.

Он медленно повернулся и зашептал, привставая на полусогнутых:

– Слышь, милсдарь... у тебя глаза такие... как у моей первой козы. Гляжу в них – и жить хочется. Хочешь, я тебе сапоги почищу? Просто так, по дружбе?

– Сядь на место, – не поднимая взгляда, бросил возьмак. – И думай о налогах. Помогает.

Коновал всхлипнул, уткнулся в кружку и начал тихо бормотать что-то про несправедливость мироздания. Возьмак вздохнул. Что поделать, если твоя доля – не только убивать монстров, но и постоянно работать живым громоотводом для чужих подавленных девиаций.

Мрак бы побрал возьмачьи эманации, вызывающие лёгкую вибрацию при касании. А пуще того побрал бы мрак сопровождающие их слухи и забобоны.

К столу подошёл корчмарь. Полотенце он держал на манер щита и старательно не смотрел гостю ниже подбородка. Выше были длинные седые волосы, стянутые в высокий хвост на затылке, суровое, словно топором вырубленное лицо с трёхдневной щетиной и престранные глаза – вроде серые, но как будто подсвеченные при этом, отливающие серебром, словно порчей.

Ещё и меченый, тьфу-тьфу.

Корчмарь быстро поставил на стол пиво и чуть не отскочил.

– Говорят, ваш король Фольстарт ищет специалиста по монстрам, – медленно проговорил возьмак и сделал глоток из кружки. – По сострыгам.

Корчмарь наконец распознал его выговор. Кривянин.

Сплюнул на пол.

– Специалиста? Тут их целое кладбище, специалистов этих. Последнего на прошлой неделе вынесли – принцесса Алла, пока его жрала, попутно так орала про его заначку от жены, что вдова отказалась оплачивать похороны. Лежит теперича в общей яме, ага.

Возьмак, не опуская глаз, глотнул из кружки. Корчмарь сделал полшажочка назад и повысил голос:

– А ты, я гляжу, из Кривии? Из Кривии, сталбыть, милсдарь возьмак?

И наступила та самая тишина, которая обычно предшествует либо божественному откровению, либо массовой потасовке. Трое местных – типичные представители городского дна с лицами, на которых жизнь расписалась отнюдь не цветами, – медленно поднялись из-за своего стола.

Их предводитель, детина с перебитым носом и мутными глазами, шагнул к столу. Корчмаря как ветром сдуло.

– Слышь, возьмак кривянский, – выдохнул детина, обдавая перегаром. – Ты чё тут на нас фонишь? У меня от тебя... аж щемит.

– И свербеть начало в таких местах, – подхватил его рябой товарищ и тут же почесался, – о которых на людях и думать-то не след. Ты чойта, приворожить нас вздумал, возьмак?

– Я просто пью пиво, – глухо ответил тот, не поднимая глаз. – Идите домой. К женам и детям. Подумайте о сельском хозяйстве.

– Не... – детина качнулся, его кулаки сжались. – Ты нам за это ответ-тишь! Ты нам всю ор-виент-такцию ломаешь своим колдовством!

– Парни, – рябой задохнулся. – Бе-ей!

И первым кинулся, неуклюже, с подхваченным тут же табуретом. Возьмак даже меча не выхватил – слишком много чести для подобной дыры. Просто сместился в сторону с той самой мутантской грацией, об которую на миг спотыкается время.

Из реальности будто выдернули полстука сердца, рябой крутнулся вокруг своей оси, табурет встретился с головой детины, глухой звук удара прозвучал почти мелодично.

– Это было самопроизвольное выделение агрессии, – констатировал возьмак, подсекая рябого.

Тот рухнул, придавленный собственным весом и внезапным осознанием, насколько же быстро вращается мир.

Третий, самый мелкий и трезвый, вытащил нож.

– Ты... ты что с ними сделал, мутант?! Они же просто хотели...

– Они хотели сублимировать свои страхи через физический контакт, – возьмак вдруг оказался на ногах и мягко перехватил мелкого за запястье. Раздался глухой хруст и плаксивый вопль. – Я лишь помог им завершить процесс.

Корчмарь, выглядывая из-за стойки, выкрикивал что-то про убийц, кто-то из посетителей ломился в двери, с улицы кричали почему-то про нарушение комендантского часа. Там-сям за столами тоже под шумок начали друг друга мутузить. Кто-то сцепился с коновалом.

Возьмак оглядел поле боя и уселся обратно на стул. Посмотрел на корчмаря. Если честно, просто хотелось горячего супа, а не вот этого всего.

– Зови стражу, пусть ведут меня к ипату. Я дороги не знаю. Скажи им, пришел мастер Гервант, специалист по монстрам, включая сострыг. А если стража не явится, пока я пью пиво, я начну эманировать на всю округу, и завтра половина ваших чинуш подаст в отставку, чтобы уйти в монастырь вышивать крестиком.

Ждать не пришлось. Возьмак и трёх глотков не сделал, как в корчму вошёл крупный лысоватый вельможа – ипат Выжимы Валера, вошел так, словно вступал на поле коровьих лепёшек. В одной руке у него был надушенный платок, в другой – свернутый в трубку официальный эдикт, которым он прикрывался как щитом.

– Всем ша! – Валера махнул платком на стонущих мужиков. – Вон! Живо! И не вздумайте писать коллективную жалобу, мне всё передали в точности: вы первые начали проявлять... нездоровую заинтересованность в госте города!

Когда корчма опустела (коновала выносили последним, он всё еще пытался послать Герванту воздушный поцелуй через выбитые зубы), Валера осторожно присел на край самого дальнего от возьмака стула.

– Ну и ну, милсдарь... Герлянд, верно?

– Гервант.

– Вы хоть понимаете, что натворили? У нас завтра городской совет, а вы мне электорат вводите в состояние когнитивного диссонанса.

– Я просто хотел супа, – глухо повторил Гервант. – И контракт.

– Контракт, контракт... – Валера нервно постучал по столу свёрнутым свитком. – Все вы хотите контракт. Ты чьих будешь-то? Из сословия вольных копий, фри-лансов?

Гервант похлопал по рукояти меча.

– Я возьмак. Копья у меня нет, есть два меча и хронический гастрит.

– Вона как, возьмак! – Валера сделал вид, будто удивился. – И знак возьмачий при тебе?

Гервант бряцнул цепочкой медальона. Валера, прищурившись, рассматривал потемневшее серебро. Долго. Наконец спросил:

– А чего этот волк свой хвост ест? Он больной?

– Он самозанятый.

***

В малой советной комнате при канцелярии кастеляна собрались, помимо возьмака, трое: Валера, который заметно расслабился после второго кубка, хмурый воевода Остор и лощёный королевский советник Сегизмунд. Герванту выдали наконец большую миску супа и ещё одну – с густым мясным рагу, но сесть велели на торце стола, противоположном от остальных – «для лучшей акустики», как выразился Сегизмунд.

– Ты ешь, милсдарь возьмак, ешь, – Валера обсосал утиную кость и кинул её под стол псу. – Силы тебе понадобятся.

– Ежли не сбежишь, – мрачно бросил Остор.

Возьмак смерил его паскудным взглядом серебряных глаз и принялся за суп.

– Наша ситуация… – вкрадчиво заговорил Сегизмунд, – это, милсдарь, не просто очередное «убей-принеси», к чему, как мы знаем, тяготеют возьмачьи контракты.

– У нас тут семейная драма государственного масштаба! – Валера ахнул кружкой по столу.

– Король Фольстарт – человек сложный, – снова зажурчал Сегизмунд.

Валера подался вперед, понизив голос до шепота:

– А его, знаете ли, фальстарт в личной жизни обернулся тем, что теперь у нас в старом замке живет нечто, что орет по ночам голосом мытаря и жрёт людишек почём зря.

Возьмак облизал ложку и выставил её перед собой, прерывая поток слов.

– Изложите ТЗ. Что конкретно нужно заказчику?

– Его величество желает ребрендинг, – отчеканил Валера.

– Сострыги?

Остор вздохнул. Валера и Сегизмунд переглянулись. Советник прокашлялся.

– Видите ли, милсдарь Гервант... Наш государь Фольстарт – человек порывистый. В юности он... слишком буквально воспринял тезис о том, что семья – это главное. Воспылал, понимаете, большой страстью к родной сестре своей, Илзе.

Возьмак глядел на Остора и видел в его глазах какую-то мутную лють.

– Илзе, и верно, была ослепительна. И король не хотел делиться этой красотой ни с кем из соседей-королей.

– Инцест, – коротко перебил Гервант.

– Мы предпочитаем термин «внутридинастическая консолидация», – сухо поправил Сегизмунд. – О чём, по счастью, не прознали в сопредельных королевствах, и даже у нас в Тамарии лишь самые приближённые ко двору ведали…

Валера вздохнул и принялся наливать себе пива.

– Но природа, эта старая стерва, не оценила наш юридический креатив. Четырнадцать лет назад Илзе умерла при родах, а то, что родилось... Ну, сначала оно тоже как бы умерло при родах и было просто мертвым. Семь лет оно было мёртвым, милсдарь возьмак, и лежало в саркофаге.

– Ты ж видел старый дворец на холме, Гервант? – спросил вдруг Сегизмунд. – Вот уж четырнадцать лет он зарастает чёрным плющом. Когда Илзе умерла в родах, Фольстарт не смог там оставаться. Он построил новый замок, пониже, поближе к людям, к шуму рынка.

– Думал, что если съедет от своей совести, она перестанет за ним ходить, – сухо добавил Остор, и Гервант снова посмотрел на него очень внимательно.

– Семь лет была тишина, – заговорил Валера, и его голос дрогнул. – Семь лет склеп в подземельях был запечатан королевскими печатями и сороками слоями заклинаний. Чтоб никто, значит, не влез. Не увидел останки младенца в саркофаге. Мы уж думали – всё, королевская тайна запечатана в камне, былое плющом поросло. Фольстарт даже начал уже рассматривать не без интереса портретики принцесс из сопредельных королевств. А потом… наступила Ночь Первого Крика.

– Сначала замолчали птицы, – продолжил Сегизмунд глухо. – В один миг. А потом из Старого Дворца пошел звук. Это был рёв зверя, Гервант, сплетённый со звуком рвущейся реальности. Печати лопнули. Явилась здорово подросшая, знаешь ли, принцесса Алла, и по виду была она истинной сострыгой: четыре локтя росту, длиннющие руки с во-от такими когтями, зубы – во!..

– Но, как я понял, она не просто сострыга? – поторопил возьмак, отодвигая миску из-под супа.

– Это верно, она не просто сострыга. Принцесса не только жрёт людей и растаскивает их ливер на расстояние полёта стрелы, она ещё и фонит. Она как-то влезает людям в головы… слышали об оракулах, милсдарь? Так вот, она – анти-оракул. Всё про всех знает и орёт об этом так, что уши закладает. В Ночь Первого Крика она до рассвета жрала людей и вываливала все их секреты на расстояние трёх кварталов. Девятерых изволила загрызть, хотя насытилась-то уже одним, у прочих только ливер...

– Хорош! – гавкнул вдруг Остор и стукнул кулаком по столу.

– И вот теперь у нас есть Алла, – после недолгого молчания продолжил Валера. – Сострыга. Некоторые людишки говорят, под её влиянием действительность сострыгается, как ткань под тупыми ножницами. Некоторые чувствуют зуд за ушами за несколько дней до полнолуния. Мол, это Алла начинает фонить и транслировать...

– Почему её не уничтожили сразу? – спросил Гервант. – Разве она не впадает в летаргию между полнолуниями?

– Да кто её знает, – Остор с грохотом поставил кубок на стол. – Если и впадает, то просыпается, стоит кому-либо войти на территорию старого дворца. За его пределы она не выходит иначе как в полнолуние, это правда. А Фольстарт запретил приближаться ко дворцу, запретил вредить принцессе… Так что вы мотайте на ус, милсдарь Гервант: убийство было бы потрясающе нецелевым использованием ресурсов.

Сегизмунд вертел в пальцах пустой кубок, глядя на пламя свечи. Его лоск куда-то исчез, обнажив серую, пергаментную кожу человека, который слишком много ночей провел без сна.

– После Ночи Первого Крика Фольстарт созвал магов и чернокнижников. Они пришли с приборами, с весами для измерения греха, с древними фолиантами, кристаллами. Они называли явление сострыги «постмортальной флуктуацией». Много говорили умных слов, наводили тень на плетень без всяческого толка. Но было там два старых колдуна, с которых и начался-то весь этот сыр-бор!

– Они, – перебил Валера, – пошушукавшись, заявили, что проклятие сострыги – эхо семейных грехов, и что сострыгу можно расколдовать. Мол, стоит только провести с ней рядом цельную ночь – делов-то! – как сострыга и обратится в премиленькую королевскую дочечку без никаких клыков и выкриков людишковых тайн.

– И что же? – заинтересовавшись, возьмак подался вперёд.

– И представь только, Гервант, какие это были придурки: выложив Фольстарту всю эту чушь, они тут же отправились в старый дворец снимать, значит, королевское проклятие.

– И?

Сегизмунд горько усмехнулся.

– Алла вышла к ним ровно в полночь. И убивала их до утра. До сих пор порой в ушах эти крики, мольбы и хруст…

Помолчали.

– Но засела в голове у Фольстарта эта идея, что всё дело в проклятии и его можно снять, – заговорил Валера. – Так что наш милостивый король назначил солидную награду за расколдование принцессы…

– На каковую награду, – перебил Остор, в упор глядя на Герванта, – до сих пор тянутся со всех краёв слабоумные да мошенники всяческих видов.

Гервант взгляда не отвёл и спросил:

– А не пытались Знающие разобраться, кто именно наложил проклятие? Ведь такие вещи не возникают сами по себе, вначале всегда бывает слово. Иногда намеренное, иногда нечаянное. Проклятие мог наложить кто-нибудь из дальних родственников Фольстарта, имевший виды на трон. Или кто-то из отвергнутых поклонников его сестры Илзе бросил в злой день злое слово…

Остор страшно побагровел и опустил глаза. Валера, доливающий вино в кубок, ничего не заметил.

– Того уже не узнать, Гервант. Ну и чего ж: когда Фольстарт заявил, что сострыгу требуется расколдовать, а не убить, все те маги, чернокнижники и Знающие просто пожали плечами и разъехались.

– Но вскоре после них пришёл один... «просветленный» рыцарь, – презрительно процедил Сегизмунд. – Пытался расколдовать Аллу «противостоянием воли», но не очень-то у него получилось. Сострыга орала такие подробности о том, как этот рыцарь подделывал счета за фураж и тайно примерял корсеты своей матушки…

Гервант ухмыльнулся.

– Следующий, – припоминал Валера, – был из здешних стражников. Он пытался одолеть сострыгу чтением устава караульной службы, думал, она впадёт в летаргию от скуки.

– Другой рыцарь, милсдарь Гервант, был так уверен в чистоте своих помыслов, что вышел к Алле с золотой розой и бухнулся на колено просить её руки.

– Потрясающе. Она отказала?

– Можно и так сказать. Она не просто его сожрала, она три часа орала список всех портовых борделей, где он закладывал эту самую розу в ломбард. И ещё с полгода Алла, выбираясь из склепа, напевала песенку, которую тот рыцарь певал по борделям: «Миллион... миллион... роз...» – хрипела она, разрывая очередную жертву. Полагаю, это можно принять за отказ.

– Словом, – заключил Гервант, – так оно и продолжается уже семь лет, каждое полнолуние?..

– Истинно так, милсдарь возьмак, – Сегизмунд махнул рукой. – И ситуация, как бы сказать, накаляется. Вы-то понимаете: Алла – не просто монстр, она воплощенный общественный резонанс. Она выдает такие подробности о личной жизни Фольстарта, что мы уже трижды пресекали попытки переворота – вельможи хотели его совершить, просто чтобы не слушать истории про ночи Фольстарта с сестрой. Король приказывал заколотить досками все выходы из старого дворца, но Алле это не помеха, факты досками не заколотишь.

– Она взрослеет, Гервант, – посерьёзнев, добавил Валера. – И её правда становится всё невыносимее.

– Это страшно, – сказал вдруг Остор, ни на кого не глядя. – Это больно. Это гноящиеся раны и крики в голове.

– А если сострыга доберется до границ и начнет транслировать секреты Фольстарта на всю Северную Лигу – это политическая смерть, – веско добавил Валера.

Помолчали.

– Фольстарт страдает, – сказал вдруг Сегизмунд, и в его голосе прозвучала почти что боль. – Он не просто заказчик, Гервант. Он отец, который едва не каждое полнолуние читает отчеты о том, кого сегодня съела его дочь и что именно она при этом выкрикивала.

Гервант с сожалением отодвинул пустую миску из-под рагу.

– Итак, расколдовать, вернуть во дворец и чтобы она больше не делилась с окружающими подробностями королевского инцеста.

– И помни: если ты её убьешь, хотя бы и защищаясь, Фольстарт тебя казнит. Если она съест тебя... ну, мы хотя бы узнаем о тебе много нового. Но если расколдуешь её – станешь героем. Король закроет глаза на сегодняшний дебош в кабаке, заплатит щедро и даже, может быть, выпишет тебе действительную во всей Тамарии справку, что ты – социально неопасный мутант.

Гервант раздумчиво кивнул, вертя в пальцах медальон.

– Справка – это хорошо. Справка мне пригодится.

– При этом его величество будет очень... – Сегизмунд замялся, – трепетно относиться к результату. Он надеется, что когда проклятие падёт, из принцессы получится конфетка: с ароматом сирени, в пышных бантиках, с королевскими манерами и без воспоминаний о том, как она ела на ужин блаженных рыцарей и связанных преступников, которых мы в полнолуние теперь оставляем у старого дворца.

Гервант хмыкнул.

– Так что, милсдарь, берёшься ты за это дело?

– Берусь. Но бантиков и сирени не обещаю.

– Значит, нужно провести ночь в склепе? Правы были Знающие?

– Скорее всего. Её нужно выслушать до конца, не сойдя при этом с ума. И что насчет оплаты? – Гервант потянулся к контракту.

– Оплата по факту принятия объекта, – солидно проговорил Валера. – Только ты уж постарайся не задеть его величество при передаче акта выполненных работ. У короля и так нервы ни к черту, не хватало еще, чтобы он тебя возжелал из-за твоей этой… мутации-эманации. Это будет окончательный репутационный коллапс!

– Угу, – буркнул Гервант, читая контракт. – А выжил кто-нибудь из тех, на кого она нападала?

***

Контракт был подписан в трех экземплярах, скреплен печатями и подписями и передан в канцелярию для последующей подготовки акта. Теперь Герванту было дозволено ознакомиться с вещественными доказательствами.

В комнате, куда его поселили, пахло дешевым воском и прогорклым жиром. Гервант сидел у стола, чистя ногти коротким ножом. Его серебряные глаза-зеркала в полумраке казались двумя холодными монетами, бликующими через толщу воды со дна колодца.

Дверь скрипнула. Вошел высокий стражник в тяжелом плаще с глубоким капюшоном. За ним, скрючившись, хромало то, что осталось от молодого парня. Лицо его превратилось в маску из белых шрамов и красной кожи, он охромел на одну ногу и окривел на один глаз, рот его постоянно дёргался, открывая обломанные зубы.

– Вот, – бросил стражник удивительно звучным голосом. – Единственный, кто выжил.

Гервант подошел, и парень вздрогнул, увидев серебряно-ртутные блики в глазах возьмака.

– Сядь, – сухо велел тот. – Если будешь падать, постарайся на стол, а не на пол.

Возьмак провёл над изуродованным лицом пальцами, сложенными в Знак Тишь.

– Множественные кусаные раны, – заговорил, словно читая заключение о результатах обследования в храме Нянике. – Нет следов от когтей. Она не собиралась убивать его. Она с ним… играла. Она его жевала. Зачем?

Взял парня за подбородок, заставил открыть рот.

– Язык цел. Он не говорит? Слуховые проходы зажили но... были разрывы барабанных перепонок? Она орала тебе прямо в уши, верно?

Парень внезапно всхлипнул.

– Она... говорила про маму... – едва разборчиво забормотал, захлебываясь слюной. – Что мама меня не хотела... что специально оставила дверь открытой...

– Кто твоя мать? – спросил осенённый догадкой возьмак. – Как её зовут?

– Прачка она, господин. Звать Илзе.

Гервант отошёл на шаг, постоял, раздумывая. Потом, покопавшись в сумке, вытащил мешочек, вытряхнул на ладонь пару серых крупинок.

– Вот. Положи под язык, полегчает. – Кивнул стражнику. – Уводи его.

Стражник вывел охающего парня за дверь, передал его кому-то в коридоре и вернулся. Просто встал у двери и стал смотреть, как Гервант вытирает руки тряпкой, смоченной в чем-то резко пахнущем.

– Ты осматривал его так, будто разбираешься в лечении.

– Немного.

– Обычно ваш брат возьмак спрашивает лишь, в какой стороне монстр и сколько золота за него заплатят.

Гервант бросил тряпку на стол.

– Я бы задал ровно те же вопросы, если бы сострыгу нужно было попросту убить, что не так трудно.

– Расколдовать сложнее?

– Обычно да. А значит, мне важно понять, как она «стрижёт» реальность, иначе я сильно рискую сдохнуть до рассвета. А дохнуть я не планирую, у меня график диспансеризаций расписан.

Возьмак надеялся, что стражник, удовлетворив своё неуместное любопытство, уберётся, но тот не уходил.

– Что в тех крупинках? Что ты ему дал?

– Экстракт мандрагоры. Он успокоит тревогу, шебутные мысли, стыд и страх.

Стражник молчал долго, всё никак не уходя, и возьмак забеспокоился: ну пожалуйста, только не это. Только не очередной любитель эманаций, который попросит потрогать мои шрамы или предложит горсть монет, чтобы постоять, обнявшись.

В Выжиме, как и везде, «ценителей» наверняка хватало. А Гервант сейчас был решительно не в настроении для очередного громкого скандала.

Стражник запер дверь на засов. Гервант закатил глаза и приготовился сказать пару резкостей, но тут стражник скинул… к счастью, не плащ, а лишь капюшон.

Возьмак мигом узнал этот красивый, слишком уж красивый профиль с высокими скулами – хоть на монетах чекань. Да собственно, его и чеканили. Склонился в почтительном поклоне. Не слишком почтительном – того и гляди, снова разболится спина.

Вживе король Фольстарт не выглядел величественно. Скорее он выглядел как человек, слишком долго смотревший вблизи на опыты алхимиков-подрывников.

– Валера наболтал тебе чепухи про бантики и сирень? – спросил король без предисловий. – Не слушай его. Я знаю, что ты идешь туда умирать или убивать.

Гервант поднял голову.

– Ты уже снимал проклятия?

– Да, – коротко ответил возьмак.

Король уселся на низкий стулик.

– Расскажи.

Возьмак поколебался.

– В Кедвене был один сын барона. Надругался над селянкой, а та возьми и брось проклятие, да с такой силой, что… придурок превратился в нечто среднее между пингвином и соковыжималкой. Несколько лет носился по берегу, бил морду рыбакам за утренний улов и над ними тоже…

– Надругался?

– Временами.

– И что же ты? Снял проклятие? Каким образом, хотел бы я знать!

Гервант помолчал.

– Я снял проклятие. Боюсь, распространяться о подробностях мне не позволяет кодекс возьмаков.

– Удобно, удобно. Что-нибудь ещё?

– Ещё был случай в Сидорисе с проклятым артефактом. Юный маг случайно вобрал в себя энергию метафизического разрыва. Оброс поганками, совершенно потерял рассудок и переселился жить в дупло старого кедра, воображая себя лешаком. Полгода хороводил с кикиморами и пугал охотников.

– Ты снял его проклятие?

– Да, ваше величество.

– И как же? Снова кодекс запрещает выдавать подробности? Киваешь… Удобный кодекс, возьмак, весьма. Видимо, мне остаётся лишь поверить, что ты имеешь опыт снятия проклятий и… Во что ещё мне стоит поверить, пока я ещё не знаю, идёшь ли ты спасать или убивать мою дочь?

Возьмак взгляда не отвёл.

– В то, что снять проклятие с Аллы возможно, ваше величество. Что это будет больно. Что это может убить одного из нас или обоих. И… – возьмак подумал и всё-таки добавил: – И что возможность снять проклятие не всегда того стоит.