Требуется возьмак

– Почему? – враз побледневшими губами спросил Фольстарт.

– Потому что мир не добр к тем, кого видел в шкуре чудовища, – отрезал Гервант. – Мир такого не прощает и не забывает. Никогда, ваше величество.

Фольстарт долго смотрел в стену над его плечом.

– Я знаю, что за существом в этом склепе стоит моя гордыня, возьмак. Я велю: «Расколдуйте мою дочь», но сам всякий раз задаюсь вопросом: а хорошо ли ей будет вернуться в мир, где её отец – я, а её прошлое – груда обглоданных костей?

Возьмак молчал.

– Знаешь, Гервант... – продолжал Фольстарт ровным голосом, точно в трансе, – самое страшное – не то, что она орет наши тайны и даже не то, что она ест людей. Самое страшное – это когда наступает тишина. В этой тишине я слышу, как она плачет. Знаю, что на самом деле не могу ничего слышать на таком расстоянии, но я слышу. Она плачет, возьмак. Не как зверь, а как ребенок, которому никто не объяснил, как так вышло, что её мир состоит из холодных камней и сырого мяса. И в этот миг я думаю, что прокляты мы все, а не только она.

Гервант молчал. Король провёл ладонями по лицу, выпрямился, поднялся, накинул капюшон.

Возьмак думал, Фольстарт больше ничего не добавит, но на пороге он остановился и, не оборачиваясь, глухо произнёс:

– Если ты поймешь, что ей будет лучше там, в темноте… – Его голос сорвался на миг. – Убей её. Убей её быстро.

***

Через выбитое окно было видно, как солнце окончательно скрылось за краем окоёма.

Гервант осторожно достал из сумки два пузырька с зельями. Сначала мелкими глотками выпил Накат – кора горького корня, высушенная медвежья кровь, ещё десяток неаппетитных ингредиентов – и подождал, пока мир перестанет быть мягким.

Крипта находилась прямо под галерейкой, и теперь возьмак услышит, когда когти сострыги коснутся надгробной плиты.

Затем, прошептав магическую формулу, Гервант одним глотком опрокинул в горло полсклянки Светляка. Лицо его пошло серыми пятнами, зрачки расширились, заполняя всю радужку. Теперь он сам напоминал монстра. Медальон на груди завибрировал сильнее. Он и до того вибрировал, словно предупреждая: концентрация страха и стыда в этом месте превышает все допустимые нормы.

Возьмак медленно размотал серебряную цепь. Затянул ремни на куртке потуже. Хотел было сбросить плащ, но, уже потянувшись к фибуле, оставил.

Проверил, легко ли выходит из ножен меч с напылённым на лезвие серебром – последний аргумент. Если станет совсем невыносимо, он её прикончит.

А может, сбежит. Неизвестно ещё, что хуже.

Гервант ждал. Эликсиры разогнали кровь, сильно замедлили сердцебиение, обнажили рефлексы до мяса. Он слышал, как этажом выше паруются мыши.

Плита в крипте сдвинулась, когда полная луна выкатилась почти на середину неба.

Сначала в зале погасли свечи. Потом прошла волна запахов – озон, плесень и что-то сладковато-гнилое, как старые любовные письма, которые забыли сжечь.

Затем звук. Рык зверя, составленный из многоголосого хора шепотов, сливающийся в визг, подобный тому, что издаёт умырка.

Потом вползла тьма, словно свет выжали из фитилей. Воздух задрожал, как над костром, и из этого марева появилась, выпала она – огромный, нескладный подросток в истлевших кружевах-тряпках, передвигавшийся на непомерно длинных конечностях, в полуприседе, с невероятной скоростью, тряся свалявшимися рыжими волосами. Концентрированная ненависть.

Она не рычала. Из её пасти доносился многоголосый гул. Гервант услышал голос Фольстарта: «Я хочу, чтобы она была похожа на тебя, Илзе...». А потом голос самого Герванта: «Зачем мне мечи, если я не могу спасти даже себя?»

Закладывает уши от какофонии, из которой доносятся обрывки королевских указов и колыбельных.

Её рывок не смог бы отследить человеческий глаз, но Гервант и не был человеком. Он ушел перекатом, и когти сострыги полоснули по каменной колонне там, где миг назад была голова возьмака.

Удар когтями слева – он снова ушел перекатом, чувствуя, как каменная крошка сечет щеку. Сострыга двигалась не как монстр, а как испорченная марионетка на заедающих шарнирах – ломаные углы, невозможные траектории. Благодаря Светляку возьмак видел живое как бы отлепленным от фона и считывал движения раньше форм.

От дневного света, пожалуй, его глаза сейчас бы лопнули.

Когда она подскакивала ближе, голос в его голове становился громче. Голос был тонким, девчачьим, интонации – злыми и древними.

– Посредственность! Взял деньги, а последнего гуля не нашёл! Он вернулся через два дня! Ты слышал, как дети плакали, ты, Гервант, посредственность?

Возьмак стиснул зубы. Это была всего лишь полуправда, но от этого не легче.

Он рубанул серебряным мечом – не пытаясь задеть, а только отогнать. Клинок срезал колтун рыжих волос, запахло палёным. Сострыга взвизгнула – не от боли, от удивления.

Она прыгала по стенам, по потолку, отталкиваясь от колонн, превращаясь в рыжее пятно. Гервант танцевал со смертью и крутился волчком, оголовьем меча парировал удары только благодаря чудовищно обострённым своим чувствам. Каждый взмах её когтей отдавался звоном в ушах и хрустом в зубах.

В её криках – его и чужие секреты, грязные сплетни и вой разочарований. Сломанная игрушка, сломанный проклятием монстр, рана на теле реальности, кровоточащая правдой.

– Ты никогда не станешь своим для людей! Ты просто инструмент, который забывают протереть после грязной работы! Никто не ждет тебя, нигде!

– Заткнись! – рявкнул Гервант, швыряя в неё Знаком Пхай.

Телекинетический удар вышел слабым, сострыгу лишь слегка отбросило к стене.

Она тут же извернулась, прыгнула и снова атаковала, на этот раз метя в горло.

– Они готовы вымыть пол твоей кровью, лишь бы не платить! Зачем ты их спасаешь?

– Расколдую – убью, – рыкнул он.

Хлестнул серебряной цепью – серебро сдерживает трансформацию и заземляет. При соприкосновении с цепью голоса оборвались коротким гулким треском. Сострыга взвизгнула – на сей раз как полуденница, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то человеческое, испуганное, детское.

А может, показалось.

– Ты сдохнешь в канаве с неоплаченным счётом за лечение, как дохнет каждый возьмак! Ни один не умер в своей постели!

Чудовищным рывком Гервант дёрнул цепь, закручивая ещё одно кольцо, втиснул звенья в её распахнутую пасть. От визга сострыги посыпалась штукатурка, и возьмак тут же бросил в неё Знак Вяжь – не как ловушку, как подавление шума.

Как же удержать эту силищу до рассвета, физически блокируя её и буквально закрывая ей рот серебряной цепью, пока его собственный мозг пытается не вытечь через уши?

Невозможно. Невоз…

Верно, он чуть ослабил натяжение цепи, и сострыга совершила неестественный, ломаный кувырок в воздухе. Её когти, длинные и острые, как хирургические пилы, на волос не достали до горла Герванта, прошли по воздуху прямо над воротом куртки.

– Кем ты себя возомнил, героем из легенд? Ты просто ржавый костыль в кривизне этого мира!

Он снова размотал серебряную цепь и хлестнул, сбивая её прыжок. Серебро обвилось вокруг лодыжки Аллы, сострыга рухнула с глухим бумом и завизжала почти по-человечески – обиженно и страшно.

Пока она билась в конвульсиях, заземленная серебром, Гервант помчался вниз, в крипту к саркофагу. Он запрыгнул внутрь, на холодный камень, пахнущий годами тоски, рядом со скелетированными останками Илзе. С грохотом задвинул тяжелую плиту над собой и размашисто начертил на крышке знак Бронь. Теперь сострыга не сдвинет плиту.

Снаружи происходило светопреставление. Алла добежала до крипты, воя от боли, причиняемой серебром, и теперь скребла камень когтями, и выла, и транслировала чистый, дистиллированный ужас маленькой девочки, которую заживо похоронили в теле монстра.

– Ничего своего! Мир состригает лишнее! Мы – то, что остаётся на полу после стрижки!

Гервант лежал в темноте, зажав уши руками, и пытался понять, как бы добраться до сумки с зельями на поясе и хлебнуть вытяжку каконита.

– Ты, я – ошмётки реальности, которые забыли смести с пола!

Потом она нашла его фальшивую родину, Кривию, и начала орать про то, почему он никогда не получит дома.

– Это просто слова! – хрипел Гервант, мотая головой. – Это не я! Это не ты…

Он держался до тех пор, пока сквозь крошечную щель в плите не просочился первый серый луч рассвета.

***

На полу рядом с саркофагом лежала голая, тощая девчонка. Она больше не фонила и не транслировала.

Гервант медленно подошел к ней. Он был выжат. Эликсиры переставали действовать, накатывала предчувствие отката и дикой усталости.

Алла смотрела на него, и в её глазах еще плескалось безумие, но теперь это было безумие страха, а не силы. Она смотрела на него – огромного, страшного мужика с нечеловечьи-серебряными глазами и серебряным мечом.

Он опустился рядом с ней на колено – медленно, чтобы не напугать ещё больше. Бесцеремонно поднял верхнюю губу, осмотрел зубы. Обычные человеческие короткие зубы. Протянул руку к её руке, скрытой рыжими встрёпанными волосами…

Она прыгнула на него, как бешеная обезьяна, с воплем махнула рукой в последней вспышке звериной агрессии, и её ногти – теперь обычные, грязные человеческие ногти с остро обломанными краями – полоснули по шее.

Боль была отрезвляющей. Гервант перехватил её руку, выкрутил, повалил на пол и придавил коленом к холодному камню. Она плевалась и шипела, а возьмак едва не застонал от пронизывающей ледяной боли в шее.

Царапина небольшая, а чувство такое, словно в кровоток затолкали осколки льда вперемешку с чужими грязными тайнами. Медальон на груди трясся. Алла тоже тряслась в его руках.

– Требуем уважения к статусу… – разобрал он через шипение принцессы. – Никакой галантности спасителя!

Гервант провёл рукой по ране. Кровь текла – неестественно темная, почти черная – какие-то остатки эликсиров среагировали. Возьмак чувствовал, как вспухают края раны.

Рывком наклонился к её уху – обычному, совершенно нормальному человеческому уху, и прорычал в него тихо и злобно:

– Вечеринка закончилась, принцес-са! Папочка Фольстарт не станет тебя опекать, он будет слишком занят тем, чтобы стыдиться тебя! Монстром ты была приятнее, ты была искреннее! Теперь ты не будешь жрать людской ливер, но станешь началом новой лжи. Так что кончай истерику и учись лгать, учись вести себя по-королевски, с достоинством, соплячка!

Он долго и злобно плевался ей в ухо жестокими и правдивыми словами, пока её визги и рёв не перешли в плач испуганной четырнадцатилетней девочки.

Тогда он наконец отпустил её руки. Сдёрнул с плеч свой плащ, бросил ей.

– Прикройся. Идем искать твоего папашу. Надеюсь, он заплатит мне до того, как я свалюсь от сепсиса.

Возьмак и расколдованная сострыга выходили из старого дворца вместе, пошатываясь. Герванту казалось, что из склепа доносится эхо искаженного голоса Аллы: «Миллион… миллион… роз...».

***

Послерассветье. Малый зал в новом замке. Гервант, бледный, с наспех замотанной шеей, через повязку просачивается кровь, стоит рядом с дрожащей, тощей, всклокоченной и крайне недовольной девицей, завёрнутой в его плащ. Рана на шее саднит и фонит старыми обидами.

Скоро ещё накатит дрожь, жжение под веками и, быть может, апатия после Наката.

Входит Фольстарт со свитой, останавливается у трона. Валера и Сегизмунд выглядят ошалелыми. Остора нет. Герванту и Алле делают знак подойти. Король смотрит на них: на возьмака – внимательно, на принцессу – вскользь, как бы не скучливо, и тут же отводит взгляд.

– И это всё? – Фольстарт морщится от запахов. – Гервант, я ожидал чего-то более... эстетичного. Почему её волосы в таком беспорядке? Почему…

Его речь прервалась журчанием. Король несколько мгновений ошалело смотрел на лужу, расплывающуюся под ногами Аллы.

– Она была монстром многие годы, ваше величество, – прохрипел Гервант, зажимая рану. – Волосы, лужа – это… побочные продукты. Потребуются многие месяцы адапта…

– Вечно у вас, фри-лансов, отговорки, – король делает полшага к дочери, которая тут же зеркалит брезгливое недоумение в его взгляде. – Вот это, по-твоему, называется «исправленный вариант»?

Гервант видит, как у короля дрожат руки, когда тот хочет и не решается коснуться расколдованной дочери. Гервант видит, как собираются капельки пота на лбу Фольстарта и быстро-быстро бьётся жилка на виске. Возьмак, быть может, единственный из всех, слышит, как дрожит голос короля.

– Я надеялся, ты как-нибудь с ароматом сирени это сделаешь, ну... или хотя бы бантик ей повяжешь. А она выглядит как после недельного запоя в канаве!

Гервант понимает, что ворчание короля – единственный способ не зарыдать от облегчения и ужаса одновременно. Ещё Гервант понимает, что ему срочно, очень срочно нужен лекарь, поскольку трупный яд – возможно, одна из самых безобидных субстанций, которые были на ногтях принцессы.

– И почему ты сам такой... окровавленный? Это портит торжественную атмосферу спасения!

Сочтя, наконец, что вполне высказался, Фольстарт с видимым облегчением отходит и машет рукой Сегизмунду.

– Ладно, выдайте ему причитающееся. – Оборачивается к Валере. – И справку тоже, я обещал. Но из гонорара вычтите десять процентов за несоответствие визуального ряда ожиданиям заказчика. И за кровь на ковре. В следующий раз, Гервант, постарайся работать... профессиональнее. Чище, что ли. С душой, так сказать.

Осадок смысла 1

Приятно было просыпаться не в канаве, а на чистых и удивительно белых простынях. Не очень приятен был запах укуса и горьких отваров, стоявший в храмовой лекарне. Не очень приятно было, что Нянике, меняя повязки, костерила Герванта на чём свет стоит.

– Снова нахватался чужого дерьма, – ворчала пожилая жрица. – Позволить какой-то сострыге занести в кровь инфекцию! Сколько раз тебя просила: не лезь без защитного контура в государственные тайны!

– Не было там никакой тайны, – брыкнулся Гервант.

– А-а, – проницательно улыбнулась Нянике, – хочешь, чтобы я вписала в историю болезни только несоблюдение техники безопасности? Неосторожность при контакте с высокотоксичным родственником заказчика?

Нянике с такой силой затянула узел на его плече, что возьмак едва не взвыл от неожиданности.

– Твои реакции чрезмерно эмоциональны, – посерьёзнела жрица. – Ты слишком погружается в тот навоз, который тебе приходится разгребать.

– Что поделать, – проворчал возьмак и принялся натягивать рубашку. – Это как с мёдом: нельзя держать его во рту и не попробовать.

Нянике посмотрела на него проницательно, и возьмак отвернулся.

– Тебе нужна психотерапия, Гервант.

– Вовсе нет. Мне нужна чарка лимонной водки.

– Ты не можешь решать свои проблемы чаркой.

– Ещё как могу. Они или тонут, или ждут до утра.

Нянике бросила в Герванта полотенце.

– У тебя явные признаки устойчивого отрицания…

– Вот видишь, я устойчив.

– Ты постоянно в напряжении…

– У возьмаков это называется «Жив».

– Ты избегаешь разговоров о себе.

– Не вижу смысла говорить с теми, кто не помогает мне убивать монстров.

– Гервант!

Он решил смолчать.

– Гервант, я не подпишу тебе обходной лист, пока ты не посетишь хотя бы один сеанс психотерапии!

Он вздохнул.

– Я пришлю к тебе Иолю.

Он вздохнул отчаянно.

– Она идеальный психотерапевт: вещунья, дала обет молчания и не будет тебе докучать вопросами, которые ты, паршивец, так не любишь. Ты сам ей расскажешь… как насчёт того, чтобы рассказать ей про свой первый возьмачий заказ? Договорились? Ты увидишь, это вовсе не страшно. Ты просто с ней поговоришь.

– Угу, – буркнул Гервант, когда за Нянике закрылась дверь. – Самые паскудные истории в моей жизни обычно начинались со слов «Просто нужно поговорить».

***

Иоля смотрела на него молча, доброжелательно и долго. Очень-очень долго. Этот её взгляд – профессионально-мягкий, выжидающий – бесил Герванта сильнее, чем скрежет когтей умырки по камню.

Иоля ждала историй, откровений, катарсисов, мрак знает чего ещё. Она ждала, что возьмак разложит перед ней свои кошмары, как выпотрошенную рыбу на прилавке.

Дис-спансеризация, будь она неладна.

– Тебе нужны подробности? – Гервант усмехнулся, и паскудная это была усмешка. – Ты хочешь знать, где и что у меня болит?

Она чуть наклонила голову, продолжая это своё безмолвное, удушающее вещунье анкетирование. Она ничего не делала, и это было неправильно.

Обычно он знал куда бить. Здесь цели не было.

– Ладно, – отрезал Гервант и качнулся к ней. – Я покажу тебе историю болезни без купюр. Ты же вещунья? Читай.

Его пальцы легли ей на затылок с властной тяжестью, он накрыл её губы своими – резко, сильно, как ставят печать на конверт.

Захлебнись реальностью. Смотри на меня настоящего, если тебе так приспичило.

Рванул её рубашку, навалился всей своей тяжестью, едва не уронив креселко – оглушить её, заставить отступить перед его напором, перед этим тактильным потоком, смутить, напугать, чтобы в её голове не осталось места для психоанализа.

Чтобы она сбежала из комнаты с визгом и Нянике прекратила настаивать на этой дурацкой психотерапии.

Смотри на меня, Иоля. Вон он я. Вот узел мышц на плече, который не расслабляется даже во сне. Вот холодный пот. Вот ярость. Это всё, что у меня есть. Ах да, ещё эманации. Знаменитые возьмачьи эманации. Как тебе?

Она встретила его натиск горячим, открытым теплом, и её пальцы впились в узлы зажатых мышц на его лопатках с силой, которой он никак не ожидал.

Всё-таки нужно было настоять на лимонной водке.

Потом всё смешалось, и Гервант снова осознал реальность лишь когда рухнул вместе с Иолёй на матрас, навис сверху, как каменный свод пещеры. Она качнула бёдрами, принимая его – и меняя угол, не дала ему взять темп, заставила замедлиться, и он не сразу понял, что смотрит ей в глаза – два расплывающиеся, зеленовато-голубых пятна.

Иоля зеркалила его ярость несокрушимой мягкой силой, перехватила его запястья, подстроилась под ритм и заставила подстроиться его, превращая агрессию в невыносимую близость.

Её ладони скользили по его спине, пальцы задерживались на каждом рваном следе от когтей и шраме, будто ставили пометку в журнале. Её прерывистое дыхание обжигало правое ухо. Она прижималась к Герванту всем телом, ловя сбивчивый стук его сердца.

Она его слышала. Слышала всё то, что он пытался скрыть за своим агрессивным напором.

Его щит трещал, и Гервант не мог отлепиться от Иоли, от её горячей кожи, пахнушей ромашкой, от ямки под шеей, горькой от духов, от абсолютной открытости и того, как сам начал открываться ей в ответ. Его тело, которое только что пыталось заставить Иолю замолчать, уже само кричало ей ответы.

Примерно половину вечности.

Потом оно задохнулось, взорвалось и рассыпалось, и возьмак замер, уткнувшись губами в изгиб шеи жрицы. От его дыхания качалась тонкая прядь у её виска, его пальцы вцепились в её плечи, и стоило большого, большого труда их разогнуть.

Гервант отстранился, тяжело дыша. В комнате пахло озоном, потом и горькими травами. Иоля, пряча глаза и улыбку, перекатилась по кровати, коснулась губами его шеи, завозилась в поисках своего платья.

На её плечах горели красные следы от его пальцев.

Вот тебе и история болезни. Без купюр.

***

Не то чтобы Гервант неудержимо возжелал теперь рассказать Иоле про Микеллена, но решился показать. Когда жрица, приведя в порядок волосы, снова уселась в своё креселко, Гервант сумрачно, но безропотно сел напротив. Посмотрел ей в глаза. Возродил в памяти ту давнюю историю, на которую его, начинающего возьмака, бросили как на низкоприоритетный «висяк», а оказалось…

Перед взором Герванта, вытесняя расписные стены лекарни, начал проступать густой кедвенский лес и перекошенные, вечно хлопающие ворота усадьбы, которые пыталась его укусить.

Издержки искренности

Кедвенские леса пахли хвоей, сыростью и безнадёгой. Гервант мимовольно всё крепче сжимал поводья, когда его лошадь Правка аккуратно обходила очередную лужу, напоминающую по форме чей-то след.

Заказ ему выдали в управлении муниципальных аномалий города Ард Каррайг. Выдали неохотно, с таким видом, словно молодой возьмак просил у городских чиновников не работу, а по меньшей мере первенца в рабство.

Дело было, по правде, третьестепенное для городских властей, постоянно забываемое и нудное, как болящий зуб. Многие годы его то запихивали под сукно, то доставали обратно. В протоколе значилось: «Возможное нарушение санитарно-магических норм в секторе 4-Б. Жалобы на несанкционированные выбросы энтропии».

С одной стороны, формулировка достаточно размытая, чтобы оправдать ею что угодно, за исключением, разве что, хорошего урожая. С другой стороны, она могла означать «Мы боимся туда ехать с проверкой и надеемся, что там сдохнет кто-нибудь другой».

Сектор 4-Б находился в области малонаселённой, зато имеющей не самую хорошую славу, потому в канцелярии Арт Каррайга о нём предпочитали не помнить.

Но раз уж молодому возьмаку настолько позарез нужна хоть какая работа… Дело, можно сказать, по его части. От несанкционированных выбросов энтропии в округе, бывает, и жляги плодятся.

– Ты подумай, Правка, – негромко ворчал Гервант, озираясь, – «Несанкционированные выбросы». У елей через одну лапы в виде пятерней, в ночи волки гавкали, как дворовые псы, ведьмины круги едва не на каждой развилке хороводят… А они называют это «выбросами». Да это ж одна сплошная аномалия!

Чем дальше в лес – тем толще были ели и тем сильнее густел туман, хотя, казалось бы, неоткуда взяться тут туману.

А потом лес вдруг кончился, втёк в низинку чахлыми ольхами, а из тумана возникло усадьбище, внезапное, как неоплаченный налог. Истинный шедевр магического зодчества – из тех, что создавались старейшими магами для медитаций и демонстрации безумных бюджетов… лет эдак триста назад. Сейчас усадьбище выглядело как аристократ, которого три недели пытали в свинарнике.

Ворота, выкованные в форме переплетенных лоз, дернулись при приближении Герванта. Заскрипели, крякнули и застонали, жалобно, почти как дитя. Но когда возьмак коснулся створки, железо клацнуло, и Гервант едва успел одёрнуть руку.

– Уважаемый! – крикнул Гервант в пустоту двора громче, чем собирался. – Как там вас… – Заглянул в бумаги. – Микеллен! Меня прислала службы надзора за аномальными хозяйствами! У меня предписание на проверку состояния жилья и метафизических фильтров!

В ответ донесся тяжелый утробный рык. Дом вздрогнул, одно из окон на втором этаже с грохотом захлопнулось.

– Поступил сигнал о домашнем насилии! – ещё повысил голос Гервант и помахал свитком с печатью, который уже начал светиться сиреневым из-за фонового излучения. – Серьёзно, вы насилуете этот дом?

Ворота медленно, с душераздирающим скрежетом отворились. Гервант покосился на створки и не стал заезжать во двор.

– И знаете что? Судя по тому, как у вас водосточная труба пытается свернуться в петлю, ответ: да! Выходите ко мне добром, Микеллен! Я не уеду!

Хозяин с рыком вывалился на порог. Могучий, косматый, тяжело дышащий. Посмотрел на возьмака, наклонив голову, издал пронзительный звериный рёв. На порог ляпнулась слюна.

Гервант прищурился. Его медальон мерно вибрировал.

– Ррррааау! – взревел хозяин. – Убирайся, смертный, пока я не разорвал твою тушу на сотни маленьких чинуш!

– Вы чем-то больны? – заинтересовался Гервант. – У вас припадок? Бешенства нет? Блохи не кусают? У нас тут серьезное дело о незаконн…

– Гм. – Хозяин выпрямился, тяжело перевалился, помотал косматой головой. – Я тут, понимаешь, экзистенциально рычу, а он меня не боится. Не боится же?

Гервант спешился.

– Не боюсь. Прекратите этот балаган, Микеллен, я вам не чинуша из ратуши. Я возьмак.

– Возьмак? – Слюна капнула с кривых зубов. – Сталбыть, людишки окрестные скинулись на убивство чудовища, да?

– Прекратите, – повторил Гервант. – Никакое вы не чудовище, Микеллен.

Хозяин трубно хохотнул.

– Что ж, вот и что-то новенькое! – Попыхтел, помедлил, рассматривая возьмака глубоко сидящими глазками. – Что же, проходи, милсдарь. Только прошу без глупостей. Дом слушается моих указаний, если ты ещё не понял. Дёрнешься к мечу – сожру тебя на ужин вместе с ним и курткой, ясно?

Возьмак хмыкнул. Прежде чем всё-таки пройти через ворота, помедлил, гадая, как себя вести, если створки снова попробуют оттяпать ему что-нибудь важное – и вдруг замер. Кожей ощутил, как за спиной, в густой стене туманного леса, что-то изменилось. Как будто воздух стал плотным и липким, толкнул его в затылок. В тот же миг медальон на груди сильно, нервно дрогнул.

Из леса кто-то смотрел.

Гервант решил сделать вид, что ничего не заметил. Мало ли, вдруг не в меру ретивый маг из департамента решил сделать крюк в двадцать вёрст и проследить за проверкой.