Швея на отборе дракона. Я вам не невеста!

Иветта указала, где лежал защитный холст, и ушла, напомнив, что утром ждёт меня в семь. Я проверила пропитку и припасла распарыватель: отделка скрывала застёжки, а тащить камзол через голову человеку с ожогами я бы не стала.

Ужин принесла Лея — тарелку, кусок хлеба и кружку с отломленной ручкой. Спросила, не уезжаю ли я. Услышав, что мне поручили одежду герцога, посмотрела на камзол и покусала губу. От неё я узнала, что прошлую подкладку выбросили вместе с прожжённым чехлом.

Пока я ела, Лея принесла воду. На мой вопрос о заявке она покачала головой: шестую девушку ждали, но думали, что та приедет отдельно. Я вернулась к остывшему картофелю. Девушка вытирала невидимое пятно, поглядывая на дверь; после сегодняшнего ей хватало причин бояться собственного языка.

Спала я плохо. За стеной до ночи передвигали стул, потом начали бить дворцовые часы. Перед рассветом приснилась мать: пыталась вшить рукав в узкую пройму и сердилась, что я стою без дела. Проснувшись, я нашла платье и села на краю кровати, растирая шею. До семи оставалось время осмотреть запасной камзол.

***

К десяти я знала, что ворот обоих камзолов укрепили плотной лентой. По схеме Иветты под ним должен был лежать край защитного жилета. Два жёстких слоя неизбежно мешали бы при повороте головы. Наружную ленту можно было убрать, но сначала требовалось увидеть всё на заказчике.

Томас пришёл, когда я смётывала левый бок запасного наряда. Он поставил на стол конверт с авансом. Я вытерла руки и пересчитала деньги при нём; он дождался, не делая вида, будто смотреть на монеты неприлично.

— Можете отправить домой с дворцовым посыльным. Под расписку.

— Спасибо. Я напишу матери.

— Договор пока не нашли. Госпожа Сар сказала, что вчера передала папку в общую канцелярию. Там ищут.

Вчера Иветта сама обещала поднять бумаги после приёма. Теперь они путешествовали по дворцу. Я сказала, что попрошу мать прислать наш экземпляр. Томас согласился и пообещал расписку в получении.

Примерку перенесли: герцог не спустится к завтраку. Нас с Леей поведут в его комнаты, там же будет лекарь Рук. Я завернула камзол в чехол, убрала конверт в сумку и взяла жестяной лоток с влажным холстом. Подтянула пропитку по волокнам привычным усилием дара; складки не разошлись, когда я подняла край. Лея забрала лоток, и мы пошли за Томасом.

У раскрытого окна в комнате герцога стоял стол с металлическими подставками и разобранным держателем для кварца. Худой мужчина в сером жилете протирал пальцы салфеткой. Лукас сидел в рубашке с расстёгнутым воротом; волосы у виска были влажными, хотя тянуло прохладой. Он поднял глаза на чехол раньше, чем на меня.

— Госпожа Вейс. Сегодня без зрителей?

— С помощницей. Она подержит ткань, если понадобится.

— Обычно при дворе охотнее держат язык.

Я поставила сумку на свободный стул, а Лея открыла лоток.

— Мне понадобится, чтобы вы встали и подняли руки. Если больно, скажите сразу. Через зубы тоже можно, но я могу не расслышать.

Лея отвернулась, пряча лицо. Лукас встал. Поверх рубашки с расстёгнутым воротом был надет тонкий светлый жилет; у левого бедра виднелся край плоского держателя. Я достала мерную ленту, стараясь не разглядывать его дольше необходимого.

— Бастиан Рук, — представился мужчина у окна. — Если захотите перенести что-нибудь на внутреннем жилете, сначала покажете мне.

— Госпожа Сар передала размеры. Она сказала, каналы менять нельзя.

— Пока нельзя. Между ремонтом и переделкой есть разница. Сегодня посмотрим, что вам мешает снаружи.

Бастиан проверил держатель и пощупал запястье герцога. Лукас смотрел в окно. Получив разрешение, я взяла камзол за плечи, и Лея помогла надеть его. Лекарь сам соединил полоски в подкладке с жилетом. На синем сукне серебряные крючки казались ещё крупнее, чем на чёрном.

На спине легла косая складка. Я оттянула боковой шов: под камзол добавили защитный слой, а прибавки оставили прежними. Ткань тянуло и в груди, и в боках. Я попросила герцога повернуться.

— Вы всегда так подробно осматриваете заказчика? — спросил он.

— Если собираюсь шить ему одежду, да.

— А если не собираетесь?

Стоял он близко, и привычное «ваша светлость» мешало: слишком много слов, когда нужно попросить не двигать плечом. Я подняла глаза от шва.

— Тогда не трачу на него утро. Левую руку можно чуть в сторону?

Он отвёл локоть, но недостаточно. Я присела и подцепила нитку распарывателем. Тесёмка крючка вытянулась от напряжения. Герцог молчал; на вопрос, больно ли ему, вряд ли ответил бы охотнее.

— Если можете стоять прямо, покажите, пожалуйста. Если нет, я буду подгонять под то, как вы стоите сейчас.

Лукас выпрямился. Ворот упёрся в кожу под челюстью; я сразу сняла мерку и сказала, что достаточно. Бастиан разрешил смягчить наружный ворот, а внутренний велел оставить. Тут в дверь заглянул его помощник: в соседней палате понадобилась помощь. Лекарь взял свой футляр, оставив запасной на столе, и показал мне влажный холст: при нагреве его накладывали поверх одежды, не прижимая к коже. До его возвращения мы должны были только снять мерки.

Я отметила припуск. Лея подошла поправить рукав, но герцог отступил, избегая её пальцев. Она замерла с поднятыми руками. Я забрала чехол и попросила её разложить чистую салфетку. Девушка с готовностью отошла. Лукас посмотрел на неё и негромко произнёс:

— Вам не нужно меня жалеть.

— Хорошо. Тогда не заставляйте меня угадывать. Я подниму рукав до локтя, вас это устроит?

— Да.

Я отвернула обшлаг. Ткань возле его ладони была тёплой, как нагретая солнцем скамья; в прохладной комнате это чувствовалось отчётливо. Нижний шов тоже натянулся. Камзол словно шили на мужчину, которому не понадобится дотянуться до дверной ручки.

— Сядьте, пожалуйста. Проверим, как полы ложатся.

Он сел на край стула, опираясь правой рукой на стол. Я наклонилась отметить длину, и в этот момент у бока сухо щёлкнуло. Сначала я подумала, что сломался один из крючков. Лукас схватил меня за предплечье и отодвинул от себя прежде, чем я успела выпрямиться.

— Назад.

Меловой обломок выпал у меня из пальцев. Сквозь открытую полу потянуло жаром, а затем запахло палёной шерстью. Камзол снаружи не загорелся, но у внутреннего шва поднялся тонкий дым. Лукас вдавил ладонь в край стола; ногти коротко скребнули по дереву.

Томас распахнул дверь и позвал Бастиана. Лея побежала к соседней палате. Я отступила, но увидела, что левая пола прилипла к жилету: подкладка у шва собиралась тёмными складками. Если тянуть, можно было сорвать вместе с ней защитный слой.

Я ухватила верхний крючок. Он вышел легко, а второй перекосило. Лукас попробовал поднять руку, и дым стал гуще. Я выдернула распарыватель из кармана.

— Не двигайтесь. Я сейчас разрежу тесёмку.

Металл ударился о пол, камзол раскрылся. Прилипший бок я не тронула: взяла холст из лотка, сложила в несколько раз и приложила снаружи к дымящейся подкладке. Лукас вздрогнул. Мокрый край потемнел, над рукой поднялся пар; ткань ещё держала пропитку, но надолго её бы не хватило.

— Отойдите, — выговорил он, опираясь на стол. Я уже чувствовала жар сквозь верхние складки. Даром стянула волокна, не позволяя им разойтись: так бывало в красильне, когда горячий состав попадал на шов рукавицы. Здесь я не знала, сколько осталось времени.

— Сейчас. Нужно, чтобы край отошёл.

Бастиан вошёл, когда под холстом снова треснуло. Он удержал герцога за плечо и потянулся к держателю. Внутри светилась грязным оранжевым кварцевая пластинка.

— Держите ещё, — сказал лекарь. — Томас, запасную. Щипцы рядом.

У меня заныл старый ожог у большого пальца. Я удерживала холст на прежнем месте, боясь и прижать сильнее, и отпустить. Нижний слой принимал жар, верхний оставался влажным.

— Не ближе, — выговорил Лукас.

Я почти висела над его коленом, стараясь не коснуться рубашки. Томас раскрыл футляр и подал лекарю белую пластинку. Защелкал держатель; под холстом стало тише.

— Край отошёл? — спросил Бастиан. Я приподняла угол, и вместе с ним от жилета отделился ломкий кусок подкладки. На белом полотне под ним проступило бурое пятно. Я кивнула. Лекарь велел убрать ткань от себя.

Я потянула холст вниз вместе с обугленной тканью и положила в лоток. По краю оставалась красная точка; Бастиан накрыл её металлической крышкой. Томас помог снять камзол с правого плеча. Левый рукав я освободила сама, держа только наружное сукно. Одежда упала на спинку стула, и из неё ещё несколько мгновений шёл дым.

Лукас дышал через нос, выдавливая каждый выдох сквозь зубы. Бастиан расстегнул край жилета. Я отвернулась. Пальцы дрожали так сильно, что убрать распарыватель в карман не получилось; положила его рядом с чашей.

Помощники принесли перевязочную коробку и металлический сосуд. Я уступила место, отступив к окну. За дверью мелькнула коса Леи; хотелось выйти к ней, но меня ещё могли спросить о застёжках.

Бастиан говорил с герцогом тихо. Я разобрала только «кожа цела» и «сегодня больше никаких проб». Лукас ответил что-то сердито, лекарь отрезал:

— Сядете как следует или я позову людей, которые помогут вам сесть. Выбор у нас небольшой.

Я посмотрела на предплечье. От пальцев Лукаса остались красноватые следы, болезненные, как после слишком крепкого рукопожатия. Ожога не было: он успел оттолкнуть меня раньше, чем жар прошёл через одежду.

***

Через четверть часа Бастиан велел отменить прогулку в оранжерею. Испорченный жилет он снял, а возле стула поставил сосуд, соединённый с другим гасителем. Лукас сидел в свежей рубашке. Из-под сползшего ворота виднелся старый неровный след ожога. Я заставила себя смотреть на камзол, хотя там было куда неприятнее.

— Госпожа Вейс, руки покажите, — сказал лекарь.

Я протянула ладони. Он проверил пальцы, задержался на давнем ожоге и спросил, мой ли холст.

— Мастерской. Я только сложила и укрепила волокна перед тем, как идти сюда.

— На следующий раз берите два пакета. Этот выдержал, но полагаться на него дольше нельзя. Снимайте наружную одежду сразу, как начинает тянуть шов. Если его светлость говорит, что всё в порядке, можете не верить.

— Я ещё здесь, Бастиан, — произнёс Лукас.

— Именно поэтому объясняю при вас.

Бастиан взял лоток и разрешил оставить обгоревший камзол для ремонта. Жилет до вечера трогать запретил. Когда он вышел с помощниками, Томас задержался у двери, но герцог посмотрел на меня.

— Закончите мерки?

— Если господин Рук разрешит.

Томас вернулся из коридора с разрешением закончить мерки без камзола и защитного жилета. Лекарь оставался в соседней комнате. Лукас кивнул.

— Тогда оставьте нас. И скажите помощнице, что её мастерица цела.

Дверь закрылась. Я подобрала ленту, расправила её на столе, но подходить сразу не стала. Герцог заметил это и опустил глаза на мои руки.

— После такого вы можете отказаться от заказа.

— Мне сначала нужно понять, что именно вы хотите получить. Камзол для завтрака или одежду, в которой можно поднять руку?

— Желательно обе вещи сразу.

— Тогда распущу плечо и уберу ленту из наружного ворота. И сделаю шов, который можно открыть без ножниц. Внутреннюю защиту покажу лекарю.

Лукас посмотрел на срезанную тесёмку. Я подняла её: крючок остался целым. Такая маленькая вещь могла продержать нас возле дымящейся подкладки ещё несколько мучительных мгновений.

— Вы часто раздеваете заказчиков ножом? — спросил он.

— Это распарыватель. Ножом я бы испортила сукно.

Угол его рта дрогнул. Я положила крючок на стол и попросила не вставать: большую часть новых мерок можно было снять так. Он посмотрел на моё предплечье.

— Больно?

Я не сразу поняла, потом отодвинула рукав.

— Не обожгли. Вы крепко схватили, но следы пройдут.

— Иначе вы бы не отошли.

— Отошла бы, если бы вы сказали раньше.

— Не всегда получается раньше.

Он отвёл взгляд. Я наложила ленту на плечи, придержала возле ворота рубашки. На этот раз он позволил коснуться ткани. Посадка менялась, когда ему не приходилось скрывать боль: левый бок он берёг, но хотя бы не вытягивал шею вперёд. Я уже видела, как перекроить плечо, и всё-таки несколько мгновений не ставила отметку. После материнской травмы я долго ловила себя на том, что забираю у неё даже лёгкие вещи. Она однажды швырнула в меня пустую корзину и велела прекратить. Здесь хотелось отнести камзол прочь и сказать, что герцогу нужен отдых. Только одежда ему тоже была нужна, а разрешения решать за него я не получала.

— Вы останетесь?

Я остановилась. Сказать «мне нужны деньги» было бы проще всего, но я вспомнила его лицо, когда начала дымиться подкладка.

— У меня есть договор. И я не люблю бросать вещь, которую уже распарывала. Только мне нужны прежние подкладки. Те, что не успели выбросить. И точный состав пропитки, без слов «лучшая при дворе».

— Томас достанет.

— Ещё мне нужно, чтобы вы говорили, когда начинает греться ткань. Даже если не хотите прерывать примерку.

Лукас кивнул. Я записала мерку возле его чаши; пальцы ещё помнили влажный холст, почерк вышел хуже обычного. Он отодвинул чашу от листа и больше не мешал работать.

В конце он медленно поднялся, и я отметила длину бока. В зеркале мы отражались вместе: мужчина в расстёгнутой рубашке и женщина с мелом на фартуке, почти касавшаяся лбом его руки. Дома я тоже стояла рядом с заказчиками. Почему сейчас приходилось следить, куда смотрю, объяснять себе не хотелось.

— На сегодня всё, — сказала я. — До вечера можно поправить ворот и плечо. Подкладку сначала покажу господину Руку.

Я собрала инструменты, оставив крючок на столе: пусть видит, почему красивую застёжку придётся заменить. У двери Лея забрала чехол и заглянула мне в лицо.

— Он тебя не обжёг?

— Нет. Помоги донести. И найди нам стол подальше от платьев.

На лестнице я попросила её принести чернила. Денежный конверт лежал в сумке; после сегодняшнего особенно хотелось, чтобы он поскорее оказался дома.

Камзол я разложила у окна. Свет падал прямо на левую полу, и выгоревший участок стал виден целиком: длинный узкий след вдоль канала, куда входил держатель гасителя. Я перевернула ткань, проверила наружную сторону. Ни дыры, ни копоти. Сукно только чуть стянулось, а серебряная отделка даже не потемнела. Лея принесла лист с размерами, и я приложила его к шву. Всё совпадало, вплоть до маленького изгиба под рукой.

— Это ведь здесь должно остывать? — спросила она, глядя на бурый край.

— Здесь должен уходить жар, — ответила я, раскрывая шов по стежку. Обугленные волокна цеплялись за целые. Я отогнула край и снова посмотрела на чистое наружное сукно. Внутри камзол выгорел именно там, где его собирались охлаждать, а снаружи можно было пройти весь завтрак, не заметив повреждения. Я велела Лее не отдавать обрезки в мусор. Вечером нужно было показать лекарю всю полосу — прежде, чем я зашью её новой красивой подкладкой.

Глава 3. Невесты, ножницы и чужие правила

Лея потянулась к ниткам, когда я заметила на её манжете чёрную крошку и велела отряхнуться над листом. От камзола сыпалось при каждом движении. Вокруг лежали светлые ткани, возле окна ждали примерки два платья, а за дверью спрашивали, почему служанка не принесла стул. Я сдвинула обгоревшую полу на бумагу и попросила Лею накрыть старым чехлом.

Вошла Иветта с двумя работницами. Обе посмотрели на меня; одна перевела взгляд на предплечье. Рукав я подвернула, и следы пальцев Лукаса были видны.

— Его светлость снова заболел? — спросила Иветта.

— Был приступ. Бастиан сменил вставку, сейчас всё спокойно. Подкладку я оставила для осмотра.

— Отдайте камзол старшей помощнице. Завтра вы нужны на примерках участниц. Остальные не успевают.

Я положила ладонь на чехол. Утром платьями велели заниматься другим. Теперь повреждённую одежду мог получить человек, который послушно вырежет бурую полосу, нашьёт такую же и не станет задерживать работу вопросами.

— Я покажу его лекарю и закончу ворот. Герцог ждёт к вечеру.

Иветта поправила очки. Старшая помощница смотрела на стойку с чёрным камзолом, не желая брать ещё и синий. Начальница велела закончить к шести и явиться завтра к примеркам. Важные заказы здесь делили быстро, неприятные — со спорами.

Я написала матери, пока Лея распарывала ворот. О церемонии умолчала: узнав, что меня объявили невестой, Агата явилась бы прежде посыльного. Сообщила, что получила аванс, попросила передать договор господину Ренну. Перечитала и убрала «у меня всё хорошо». Мать знала, когда я это писала. Внизу осталось: «Еду дают. Комната тёплая. Не забудь торговаться за уголь».

Вечером Бастиан принёс две старые подкладки и пропитку, о которых обещал позаботиться Томас. Лекарь не обрадовался ещё одной сгоревшей вещи, но выслушал до конца.

— Здесь полоса целая, — я показала наружное сукно. — А под ней выгорело вдоль канала. Жар наружу почти не прошёл.

Он склонился над тканью, проверил застёжки и потрогал металлическую нить.

— Каналы рассчитаны на ровный отвод. Во время приступа поток меняется. Вставка забирает часть, остальное задерживается в одежде. Пока не удаётся отвести достаточно, чтобы освободить его надолго.

— Тогда новую подкладку так же шить?

— Сегодня — так же. Изменённый канал сначала проверяют на образце, не на человеке. Вы можете принести мне рисунок, если заметите что-то ещё.

Я показала распущенный ворот, добавила, что уберу складку в обшлаге. Саму манжету тоже разрешили раскрывать: проводящая полоса проходила выше, жёсткий наружный край ей не требовался. Я пометила место. Пузырёк Бастиан велел подписать, чтобы никто не взял эту пропитку для праздничных платьев.

К шести я не успела. Камзол отнесли после ужина. Томас передал, что ворот больше не давит, левое плечо лучше поднимать медленно. Я уточнила, из-за ткани или бока. Управляющий ушёл спросить и вернулся с ответом:

— Его светлость сказал: «Из-за бока. Пусть уже поест».

— Мне понадобится копия заявки, — сказала я. — Пока договор не привезли, хочу хотя бы перечитать, какие ещё условия я якобы приняла.

Томас обещал прислать её с остальными бумагами. Я взяла хлеб, пряча улыбку от слов герцога. Он вряд ли заметил бы, сколько раз я перешивала короткий участок плеча. Хорошо, что хоть раз ему оказалось удобно.

***

Утром Одри Летт потребовала другую ленту. Моя уже касалась чужих талий; Одри не хотела, чтобы её мерили после дочери аптекаря. Лея замерла с булавками. Я вымыла ленту, промокнула полотенцем и вернулась, пока леди рассматривала свой профиль.

Одри оглянулась на дверь и подняла руки. У нас заказчица всякий раз просила свежие булавки, будто они тупели от чужого тела. Мы с матерью завели для неё коробочку и закрывали после каждой примерки. Здесь я ещё не знала, какие хитрости разрешены прислуге. Леди терпеливо стояла, пока я мерила талию, потом положила две монеты на край стола. Я не взяла их: мерки входили в заказ. Одри решила, что я торгуюсь, и добавила третью. Пришлось объяснить ещё раз. Кошелёк захлопнулся гораздо громче, чем открывался.

Сабина Мор торопилась на прогулку и разговаривала с компаньонкой через мою голову. Мира краснела, когда я просила повернуться, но сама держала ткань и не жаловалась. Я записала её мерки и велела позвать Розалин.

Вместо неё вошла Кларисса с отрезом бледно-зелёного шёлка. Я освободила место, но девушка приложила ткань к себе перед зеркалом.

— Этот пойдёт Розалин. Ей обещали из общего запаса, но госпожа Сар согласилась взять нашу ткань. Отец передал всё для первых встреч.

— Леди Фер сама выбрала цвет?

— Она сказала, что благодарна. Я бы не стала заставлять её выбирать из того, чего она всё равно не купит.

Шёлк был дорогой, но тяжёлый. Кларисса достала рисунок: высокий ворот, поперечные оборки над талией, рукава до самого широкого места предплечья. Художник будто решил укоротить женщину со всех сторон.

Вошла Розалин в голубом платье без перчаток. Посмотрела на отрез и остановилась рядом с Клариссой.

— Я думала, мы говорили о гладкой юбке.

— Такая выглядит бедно. И открытая шея тебе не пойдёт. Госпожа Вейс, вы сможете сделать ворот выше, чтобы не было видно этих косточек?

Розалин коснулась ключицы. Я рассердилась сильнее, чем от жалобы Одри на ленту. Женщина жила со своей длинной шеей без обязанности оправдываться перед дочерью графа.

— В этом шёлке ворот будет натирать, — сказала я. — Лучше оставить вырез ниже. И убрать верхние оборки: они добавят толщины там, где её нет.

— Их и нужно добавить. Розалин слишком худая.

— Я не хочу такое платье, — негромко произнесла Розалин.

Кларисса повернулась к ней, потом протянула мне рисунок. Загнутый уголок был тщательно разглажен ногтем.

— Госпожа Сар сказала, что вы хорошо повторяете образцы. Не нужно ничего выдумывать. Ткань передана для этого фасона.

Я не взяла лист, и Кларисса посмотрела на дверь. Иветта уехала выбирать кружево, вернуться должна была к полудню.

— Шить для леди Фер будут по её меркам. Ей и носить. Если она отказывается от фасона, мы подберём другой.

Пальцы Розалин дрогнули на краю стола. Она отодвинула отрез.

— Если подарок требует именно такого платья, я обойдусь тканью из запаса.

— Я не говорила о требованиях. Как грубо вы всё понимаете.

Кларисса отдала рисунок служанке, напомнила, что её платье нужно раньше остальных, и вышла. Отрез остался. Я сказала, что Лея проверит запись в запасах, а пока предложила Розалин снять мерки.

Она встала на подставку, глядя в зеркале на шею. Я не стала хвалить: после замечания похвала звучала бы как утешение. Приложила ткань, убрала складку и показала, как ляжет от плеча. Розалин потрогала шёлк. Когда я попросила согнуть руку, сразу согнула, не беспокоясь за вид.

— Вы сейчас поссорились из-за меня с дочерью графа, — сказала она.

— Пока только из-за ворота. Остальное она сама добавила.

— Вы ведь и сейчас числитесь участницей?

— На бумаге. Её проверяют.

Розалин помолчала. Я ждала совета не отказываться от счастливого случая, сочувствия к поношенному фартуку. Она спросила, как мне удобнее — чтобы держала отрез у плеча или подождала Лею. Я протянула край и впервые за утро перестала торопиться. На подставке леди была выше меня почти на голову; когда понадобилось поправить плечо, она сама наклонилась. Я придержала ткань у её ключицы. Кларисса могла бы подобрать ей красивый фасон без всякого труда. Оттого и было противно смотреть на рисунок: ошибка слишком аккуратно повторялась в каждой детали.

Лея нашла запись: ткань поступила в общий запас, без имени получательницы. Кларисса выбрала себе кремовый шёлк. Розалин кивнула, будто позволила себе выдохнуть. Мы остановились на гладкой юбке и мягком вырезе, из остатков решили сделать отделку на манжетах.

Мира заглянула спросить, правда ли на завтрашней пробе придётся снимать перчатку. Записку лекаря она перечитывала так часто, что край размохрился. Розалин позвала её внутрь и сказала, что можно сначала поговорить с Бастианом: терпеть дурноту их не обязуют.

Мира сложила записку. Я отвернулась к шву. От испуганной девушки очень легко было потребовать доказательств преданности. На открытии говорили о возможности для достойных женщин; никто не объяснил, куда девать локти, если женщина боялась прикоснуться к жениху.

К вечеру Бастиан вернул камзол с пометками. Подкладку менять не разрешил, но одобрил раскрывающийся наружный шов рукава. Я сделала его на временной нити, спрятав под отделкой петлю: потянешь — край разойдётся. Внутренние полосы остались на месте. На моём рисунке под локтем сходилось слишком много слоёв. Образец ещё предстояло сшить.

***

Наутро нас отправили в галерею возле лечебных комнат. Здесь стулья расставили вдоль стены, сосуды с водой и раскрытые футляры стояли на столе рядом с часами. Кварц лежал на тёмной ткани. Слуга убрал ковёр, чтобы не пришлось тушить ещё и его. Я заметила это раньше, чем герцога.

Лукас стоял у окна в синем камзоле. Ворот лёг ниже, и он свободно повернул голову, услышав моё имя. Посмотрел на холсты у Леи, затем на сумку.

— Ножницы с собой?

— Да. Но рукав теперь можно открыть без них.

— Надеюсь, демонстрация не понадобится.

Лея поставила холсты возле стены. Я проверила крышки и осталась рядом: лекарь попросил меня присутствовать на случай, если одежду придётся быстро снять.

Розалин вошла в зелёном платье, ещё без отделки на манжетах. Кларисса прошла к отцу, сидевшему рядом с Иветтой. В галерее были сопровождающие и распорядитель. Праздника не получилось, но зрителей хватало.

Бастиан показал два кольца с тонкой цепочкой. Одно будет держать Лукас, второе — участница: это краткая проба отклика. Убрать руку можно в любой момент, сигнала через силу ждать не следует. Он предупредил о временной слабости и сонливости, велел позвать помощника при головокружении.