История Галлии. Том I. Галльские вторжения и греческая колонизация

Эта линия островков и священных мысов, окаймлявших Европу, оставалась вблизи христианской эпохи следом бурного культа, воздаваемого лигурами Земле на этих крайних пределах берега, где почва в свою очередь, кажется, рождается из Моря. Кельтские друиды позже рассказали Юлию Цезарю, что Великобритания сохраняла самые чистые традиции их религиозной науки и что именно туда они ходили её изучать[183]: возможно, наряду с галльскими уроками, которые им давали их бретонские братья, они искали также автохтонные тайны лигурийских святилищ и посещали далёкие океанские братства, вечные семьи служителей Земли-Матери[184], весталок или Арвальских братьев Севера, которые хранили неподвижные обряды древнейшего универсального культа человечества[185].

IX. — КУРГАНЫ И ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КАМЕРЫ [186]

Лигурийская земля беспрестанно заряжалась новыми богами. К Духам, одушевлявшим природу, добавлялись те, что оставались от людей: народы того времени верили в продолжение жизни за пределами того, что мы называем смертью.

Возможно, что в более далёком веке право на бессмертие не давалось всем человеческим существам и считалось прерогативой высших семей, вождей или богатых[187]. Возможно, именно различие такого рода объясняет разницу в обращении, которое применяли к умершим, сжигая одних и погребая других: те, предназначенные стать пеплом и пылью, были теми, кто должен был действительно погибнуть; другие, чьи тела благочестиво сохранялись, должны были продолжать жить[188].

Но в приближении исторических времён я сомневаюсь, что это различие людей перед смертью принималось как догма. В конце концов, то, что главным образом порождает веру в бессмертие, — это страх или сожаление о своих близких и надежда им понравиться или их снова увидеть; и, поскольку такие чувства не являются привилегией никакой души, выживание не могло остаться монополией никакого класса: каждый, по своим мыслям, давал новое существование своим близким.

Было в шестом или седьмом веке несколько способов обращения с останками умерших: все, казалось, reveal желание человека отправить своих мёртвых к верховным богам — Солнцу, Земле или Огню.

Самый разрушительный состоял в том, чтобы отдавать тела зверям или хищным птицам: обычай, очевидно, включающий глубокое презрение к трупу, но не исключающий убеждения в вечном Духе, могущем одушевить в другом месте другое тело. Народы, практиковавшие этот обряд, думали, что души умерших, перенесённые стервятниками или высоко летающими птицами, уходили присоединиться через небо к Солнцу и звёздам-богам, где им предстояло жить[189]. Никакое формальное доказательство не позволяет утверждать, что лигуры всегда сохраняли эту веру и эту практику: но разные признаки позволяют предположить, что они не были им чужды[190]. — Чаще тело оставалось навсегда прикреплённым к земле, где оно жило, было ли оно сожжено или погребено: и эти два обряда, столь противоположные по видимости, погребение и кремация, одинаково и так же хорошо, как предыдущий, приспосабливались к вере в бессмертие. Возможно, каждый из них означал особый способ достижения новой жизни: пламя вело одних, другие достигали её сами, со своими прежними телами. Но пепел или трупы, отданные Огню или Земле, мёртвые получали от выживших одинаковые заботы: им давали похожие жилища, они казались предназначенными для существования, похожего на только что закончившееся[191].

Мёртвые имели те же нужды и те же вкусы, что живые: следили за тем, чтобы они могли перенять те же привычки. Поэтому им строили как гробницы каменные жилища, напоминавшие те гроты или пещеры, в которых жило столько людей. Иногда для них открывали склепы в склоне холмов[192]; иногда создавали с нуля погребальные камеры на поверхности земли. — Эти камеры, которые мы сегодня называем дольменами, были очень разнообразны по виду и форме: одни состояли просто из длинных крытых галерей, скорее коридоров, чем залов; другие, более разумно понятые, были обширными хорошо закрытыми пространствами, часто предваряемыми большим вестибюлем доступа[193]. Иногда склеп был, как дом дверью, закрыт плитой, обрамлённой порогом, стойками и перекладиной[194]; и иногда ещё одна из широких плит, образующих камеру умершего, была пробита отверстием, как будто чтобы позволить его Духу приходить и уходить по своему желанию[195]. — Это жилище не было видно снаружи: дело случая, времени и непогоды, что дольмены показывают сегодня обнажёнными свои мощные скелеты опор и столов. Некогда они были полностью покрыты и обёрнуты огромной грудой земли и сухих камней: они исчезали под искусственным холмом, как гроты скрываются в горах. Можно почти сказать об этих гробницах, что они были наивно стилизованными пещерами.

Разумеется, многие дольмены предшествуют седьмому веку: было, без сомнения, тысяча и гораздо более лет, как знали употребление этого типа гробницы: но это употребление не исчезло, по крайней мере, как я думаю, и принципы, которые его распространили, всё ещё царствовали над душами. Однако уже века лигуры не обитали исключительно в пещерах. Но некоторые ещё жили там[196], и их предки имели там своё любимое жилище. Когда люди изменили способ обитания, они не тронули облик своих гробниц: он остался пережитком примитивного типа человеческих домов. Привычки умерших меняются медленнее, чем привычки живых: можно подумать, что смерть преобразует существ по образу человека прошлого.

В своей хорошо укрытой камере мёртвый был простёрт с предметами, которые давали ему его смысл как человека, то есть как воина: у него были свои стрелы, свои ожерелья, свой кинжал, свой топор из бронзы или камня[197]. Каменный топор особенно был для него необходимым спутником: он был веками любимым оружием живых, он оставался ещё дольше атрибутом мёртвых. Часто, чтобы сделать их жилище более надёжным и более неприкосновенным, рядом с ними высекали на потолке или стенах камеры изображение топора, и никакая злая сила не приходила тогда тревожить покой того, кого защищало священное оружие людей[198]. Своего рода религия топора сохранялась на Западе через погребальные обычаи. Мёртвым обеспечивали пищу в изобилии, размещённую в сосудах, которые были у них под рукой. Редко они были одни: и некоторые дольменные погребения — настоящие оссуарии, где погребены несколько поколений, как если бы семья или племя встречались в смерти[199].

Конечно, эти народы не имели очень точного представления о том, как мёртвые живут и едят[200]. И кто может похвастаться, что имеет его об этой вещи, самой неопределённой из всех, что предлагаются нашим мыслям? Но поскольку Гении деревьев могли питаться, Гении умерших, без сомнения, умели брать плоды, которые им предназначались.

Оставались ли они вечно под каменным сводом, который построили над их телом? Не было ли у них какого-нибудь далёкого царства, где они собирались, чтобы жить вместе? Пища, которую им оставляли, должна была просто служить дорожными припасами, или нужно было её обновлять, чтобы обеспечить умершим периодическое пропитание? Вероятно, наши предки, как и мы сами, давали на эти вопросы очень разные, противоречивые и одновременные ответы. Говоря, что их отцы отправлялись в долгое путешествие, они могли верить, что те обитают в своих гробницах: стали бы они делать им такое компактное жилище, если бы оно должно было быть лишь станцией на несколько мгновений?

Из этих забот о мёртвых не будем заключать, что их всегда уподобляли богам. Можно было служить предкам и кормить их, не поклоняясь им. Содержание умерших не обязательно является обрядом культа. Оно должно было мало-помалу породить этот культ; возможно, что изначально оно было от него отлично[201].

Я всегда думал, что лигуры поклонялись лишь Духам некоторых высших людей — царей, колдунов или жрецов. Божественность была reserved для элиты. Лишь гробницы величайших должны были быть местами молитв и жертвоприношений[202]. Особенно в больших дольменах, таких как Манне-Люд в Локмариакере, были найдены остатки очагов или кости животных, которые указывают на жертвы. У лигуров был по-своему культ их героев, полулегендарных основателей их племён: позже грекам показывали на острове Лерин (Сент-Маргерит) гробницу вождя, реального или мифического, чьё имя получил остров[203]. Первые святилища, сделанные руками человека, были холмами земли и камня, которые покрывали неизменные места упокоения самых славных предков. Эти холмы на армориканских мысах, как и на провансальских островах, господствовали над окружающей страной, как вершина горы господствует над равниной. Ещё сегодня погребальные курганы Гавр'инис, Сен-Мишель-де-Карнак[204], Тюмиак, Манне-эр-Хроэк в Локмариакере — настоящие холмы, командующие обширными пространствами земли и моря, замыкающие горизонт венетских пустошей или заливов Морбиана. Людям, которые их воздвигли, Духи мёртвых, чью нетленную камеру они покрывали, не казались, без сомнения, очень отличными от Духов источников или гор, скрытых тоже под землёй; и эти мёртвые могли в свою очередь стать Гениями-хранителями страны, защитниками полей, которые простирались у их подножия, лодок, которые плыли в их виду.

X. — ВСТАВЛЕННЫЕ КАМНИ

Современная наука, следуя по стопам Евгемера, свела к роли гробниц те дольмены, в которых столько поколений видели святилища или алтари богов[205].

Но она ещё очень нерешительна в отношении другого класса больших камней того времени — этих длинных вставленных столбов, которые возвышаются то совершенно изолированно, менгиры, то сближенные в числе, чтобы образовать либо обширные круги, кромлехи, либо длинные прямые ряды, аллеи.

О менгирах предполагали почти всё возможное, но почти всем гипотезам можно возразить. — Они иногда, говорят, на границе двух городов или двух племён, лигурийских или галльских: но уверены ли, что их первоначальное назначение было служить межевым знаком и что они не были выбраны как ориентиры гораздо позже их возведения? — Вставленные камни Галлии и всех стран мира часто были и ещё являются предметом поклонения как боги, святые, гении или фетиши[206]: но как богов их вставили? — После победы, говорит Ветхий Завет, Самуил поставил близ Мицпы стоячий камень как памятник[207]: но это происхождение менгира Мицпы не было бы предположением редактора этого рассказа? и действительно, было бы столько битв в пустошах Арморики, где менгиры изобилуют? — У некоторых варварских народов воздвигают каменную колонну в память умерших, чей труп не могли или не хотели сохранить или иметь[208]: были бы менгиры Галлии кенотафами? — Или, скорее, не были ли они то одним, то другим из этих вещей, но всегда и во всяком случае свидетелем или напоминанием о существе или событии, камнем памяти?

Из всех условий, предложенных для менгира, именно кенотаф, или, точнее, погребальный столб, я более всего склонен принять, по крайней мере в настоящий момент; к памяти или культу мёртвых я привязал бы его чаще всего[209]. — Более одного погребального холма предварялся или увенчивался менгирами; тот из Манне-Люд содержал в своих глубинах вставленные камни, некоторые из которых, настоящие столбы жертвоприношений, несли ещё скелеты голов принесённых в жертву лошадей[210]. — Одним из первых набросков скульптуры на почве Галлии была установка менгиров в форме мужчины или женщины[211]: подумали бы об этом превращении столба в изображение, если бы он часто не был изначально знаком тела, каменным двойником исчезнувшего существа[212]? — Рядом с погребёнными или сожжёнными мёртвыми были те, кого оставляли на воздухе или отдавали хищным зверям: не отмечали бы менгиры иногда следы таким образом исчезнувших умерших, места, где тела были выставлены?

Самые известные и самые многочисленные из аллей менгиров — карнакские: три квинконса столбов — Менек, Кермарио, Керлескан — растягивают до потери зрения свои прямолинейные ряды и аллеи почти регулярной ширины. И это странное, монотонное, мрачное и мощное зрелище — эта неподвижная и беловатая армия сотен неравных камней[213], отмечающая на протяжении лье унылую, бесплодную почву с чахлыми травами, крепкие массы гранита с разнообразными формами, обширные каменные мумии, искривлённые, расчленённые и покрытые патиной времени, солнца и дождей. И здесь ещё из бесконечных гипотез, которые вызвал Карнак, я предпочитаю ту, которая делает его местом памяти о изумительном поле мёртвых первобытных времён, откуда мёртвые, сожжённые или обнажённые, ушли в своё новое жилище[214]

XI. — АРМОРИКА, ЗЕМЛЯ МЁРТВЫХ[215]

Это, я предполагаю ещё, религиозные верования лигурийской Галлии сделали из берегов Арморики предпочтительное убежище мёртвых того времени. Не случайность могла умножить в этих краях дольмены, менгиры и аллеи. Их слишком много в окрестностях Океана, чтобы мощный мотив не связал их строительство с соседством моря. Из всех регионов Франции именно Арморика наиболее в контакте с ним, и она почти единственная, обладающая обширными аллеями; у неё самые высокие погребальные курганы, самые высокие менгиры, дольмены с самыми широкими столами: в самой Арморике, чем ближе к побережью, тем многочисленнее эти памятники и тем они больше [216]. Самые значительные нагромождены на нескольких лье берега, и именно в этой земле Морбиана, которую море глубоко проникает быстрыми течениями, разрывает повсюду на мысы, заливы и эстуарии, как если бы хотело сжать её тысячью рук и вырвать у неё со всех сторон жертвы или приношения. Полуостров Киберон изобиловал мегалитами; малейшие острова открытого моря и венетского залива[217] имеют свои, иногда так близко к воде, что она их затопляет в прилив[218]; затем между Кибероном и заливом, и всегда в виду волн или пляжей — Плуарнель и его дольмены, Карнак, его аллеи и его всегда священный курган Мон-Сен-Мишель[219], и в зубчатом полуострове Локмариакер, лежащие бок о бок, самые мощные свидетели этих времён, двигавших камни: дольмен Манне-Люд (Гора Пепла) с его колоссальным столом[220]; Великий Менгир Мен-эр-Хроэк (Камень Феи) с его разбитыми фрагментами, но которые ещё attest его prodigious высоту в 70 футов[221], его неслыханный вес в 200 000 килограммов; Стол Купцов, самая таинственная погребальная камера Арморики; Манне-Рютюаль, Плоские Камни, огромные склепы из плит со странными знаками[222]; и наконец, погребальный холм Манне-эр-Хроэк[223], откуда глаз охватывает это великое венетское море и этот залив Морбиана, которые сегодня обрамляют больше гробниц, чем жилищ, больше мёртвых, чем живых.

Итак, именно повелительное соседство Океана привлекло к мысам и островам этот мир усопших и особенно эту аристократию умерших, которая увенчала их своими гробницами. Древние народы Европы — кельты, германцы и другие — верили почти все и почти всегда, что бессмертные мёртвые уходят за Океан, который заканчивает землю, к другим берегам, на далёкие и блаженные острова. Лигуры, которые их предшествовали, имели, не сомневаемся, те же верования [224]: не являются ли они частью того морального наследия, которое человечество получило от своих первых предков? Но чтобы избавить духов умерших от слишком долгого путешествия по земле, кто знает, не хоронили ли современники дольменов своих близких на самих берегах этого моря, которое нужно было пересечь? Народы этих далёких веков не были неспособны перевозить своих самых прославленных мёртвых далеко от центра страны, к таинственному порогу, откуда нужно было отправиться в новую родину [225]. Это общество моря было, возможно, для этих людей, как общество гробницы святого для людей Средневековья, радостью, которую они надеялись обрести в окрестностях своей посмертной жизни [226].

Это предлагается лишь как гипотеза. Но эти берега Арморики — из всех лигурийских земель те, где древние накопили больше всего тайн. Я вижу лишь один античный регион, более пропитанный священными вещами: морская Кампания с её пещерой Сивиллы, её Флегрейскими полями, её озёрами, скрывающими Ад, её источниками, откуда спускаются к нему, с её оракулами, обрядами, чарами: и от Улисса до Вергилия [227] она была для всех средиземноморцев порогом грозного владения Мёртвых и дверью святилищ Земли. Арморика играла у варваров Запада подобную роль: у неё были свои островные религии, посвящённые также богине почвы; с её берегов отправлялись умершие; и гробницы там кишат. Как устоять перед искушением сблизить все эти факты? и представить зрелище, которое некогда предлагали эти священные берега, где на оконечности живого мира культ Земли сопровождался исходом Мёртвых?

XII. — ОБ ИСКУССТВЕ У ЛИГУРОВ [228]

Дольмены, менгиры, аллеи, все большие поднятые и вставленные камни — вот, если не произойдёт нежданного открытия, самые важные следы, которые лигурийский мир оставил на почве Галлии; вот, вместе с профилем и рисунками его бронз, его керамики, его погребальных топоров из полированного камня[229], то, что позволяет нам судить о его художественных вкусах и о природе его воображения.

За сотни, возможно, тысячи лет до того, во времена северных оленей и мамонтов, Галлия обладала народами, одарёнными чудесными художественными дарами. Они вели, возможно, более дикое существование, чем люди, о которых мы здесь говорим; они жили только в лесах и пещерах, охота и рыболовство были их главными ресурсами, и их оружие было сделано из расколотого или обтёсанного камня. Но какие удивительные художники эти лесные бродяги [230]! Они гравировали или рисовали на костях животных или на стенах своих пещер любимых зверей своих стад, своих охот или своего поклонения [231] — северных оленей, лошадей, бизонов, антилоп, мамонтов: и эти рисунки, снятые быстрой и твёрдой линией, имеют силу, точность, юношескую жизнь, которые иногда напоминают первые наброски греческого искусства [232]. Что стало с этими народами духа и вкуса, с этими существами будущего, которые занимали Галлию в самые далёкие времена человеческого интеллекта? Почти вдруг этот род людей или этот род таланта исчезли в неизвестно каком катаклизме — физическом, моральном или политическом [233]. И народы, пришедшие затем, те, чьими представителями в конце доисторических времён были лигуры седьмого века, были далеки от того, чтобы обладать тонкостью наблюдения, интеллектуальной гибкостью своих предшественников. Более одарённые, возможно, для самых грубых ручных работ, новые общества потеряли привычку уметь выражать свою мысль [234]. Было, по крайней мере в этом отношении, грозное отступление цивилизации между эпохой пещер и эпохой дольменов, между веками северного оленя и веками лигуров, своего рода долгое Средневековье, как то, что тяготело над Францией между римскими временами и готическим возрождением [235]. Лигуры седьмого века, насколько можно предположить, медленно поднимались из этой долгой депрессии, последовавшей за веком обтёсанного камня [236].

Изобилие больших камней, дольменов и менгиров, кажется, обнаруживает у этих лигуров и у их предков инстинкт, или потребность, или традицию колоссального. Погребальные курганы региона, окружающего Локмариакер, имеют от 10 до 15 метров высоты, 60–110 метров длины[237]; Великий Менгир, упавший, из того же города, был грозным столбом 23 метра высотой, 4 метра толщиной[238], и он мог казаться древним Колонной Неба[239]; стол одного дольмена в Мен-и-Луаре имеет, говорят, 22 метра длины[240]. Возможно, огромные камни, которые образовывали стены старейших городов Галлии — Сент-Одиль в Вогезах[241], Наж и Мюрвьель в Лангедоке[242], — также дело рук лигуров последних мегалитов. Они любили, следовательно, своего рода массивное, грандиозное и грубое искусство, варварский эквивалент, в западном мире, колоссальных построек восточных империй.

Могли бы лигуры прийти к созданию зданий, аналогичных этим последним, если бы остались хозяевами Галлии, если бы мало-помалу цивилизовались сами под действием внутренней работы или под влиянием иностранных путешественников? Дали бы они нам тогда, превращая в симметричные линии суровые контуры своих столбов и курганов, здания, сравнимые с пирамидами и обелисками Египта и величественными алтарями Азии? Я не знаю: но даже не пытаясь ответить на этот вопрос, история должна его поставить[243].

Однако менгиры и дольмены — лишь жалкий набросок этой престижной архитектуры Востока. Стиль погребальных камер, гротов и мегалитов не представляет никакой комбинации, которая указывала бы на глубокую рефлексию, изобретательное усилие; те, что устроены по методическому плану, с коридорами и вестибюлями, всё же остаются очень простыми[244]. Блоки едва обтёсаны (если вообще обтёсаны) сильным и неумелым ударом каменных топоров и молотков; употребление полированного камня не затронуло погребальную архитектуру: она ещё, если можно так сказать, в традиции расколотого камня. Этим плитам и столбам не хватает регулярности и разнообразия контуров, которые может дать лишь употребление металлического инструмента, благоразумно направляемого. Не то чтобы лигуры 600 года не знали употребления меди, бронзы, даже железа. Но металлы были реже камня; их обнародовали в недавнюю дату[245], и, как всегда, мёртвые были последними, кто их принял[246]. Кажется, религиозное предписание долго запрещало касаться надгробного камня металлом, неизвестным предкам[247]. Традиция противилась этим попыткам технического прогресса, из которых выходят новые формы искусства.

Без сомнения, подобный запрет помешал рождению или воскрешению пластических искусств. В отличие от охотников, современников северного оленя, народы седьмого века, кажется, не имели желания изображать зверей и людей. Фигуры живых существ чрезвычайно редки на мегалитических памятниках: менее одного процента из них содержат их, и ничто не мешает верить, что это самые недавние[248]. На стенах вестибюлей, в некоторых погребальных гротах долины Марны, смутно указаны бесформенные бюсты женщин[249]; некоторые менгиры южных Севенн были оформлены в человеческие тела неопределёнными и случайными чертами[250]. И это всё. Впрочем, нет ничего более грубого, более жалкого, более лишённого заботы, пропорции и точности, чем эти глупые попытки скульптуры, которые отверг бы даже ребёнок[251]. — Кроме того, возможно, не было во всём древнем мире population более невосприимчивой, чем лигуры, к изображению, к произведению искусства, к самому письму. Во времена Римской империи племена Апеннин оставили лишь весьма ограниченное число скульптур, надписей, говорящих гробниц; произведения скульптуры у них реже, чем где-либо в Италии: лунийские мраморы отправлялись из Лигурии и ничего там не производили.

Таким же образом семью веками ранее строители дольменов и погребальных гротов закрепили на камнях, поставленных ими, лишь монотонные и неумелые выражения своих глубоких мыслей. Многочисленные рисунки[252] украшают, правда, стены коридоров или камер больших дольменов Морбиана[253]: топоры с рукоятью или без, точки, расположенные кругом, изолированные круги, следы босых ног[254], спирали или параллельные кривые[255], которые напоминают либо ряды ожерелий[256], либо морщины кончиков пальцев и впадин ладоней[257]. В других местах на менгирах[258] или других дольменах появляются чашечки, мисочки или углубления, сделанные рукой человека и странно сгруппированные[259]. Но это были, без сомнения, не буквы алфавита и не знаки звуков или слов, а магические метки, переведённые из вида оружия и членов человека, эмблемы надежды, страха или защиты, выгравированные то чтобы помочь или остановить мёртвого, удержать его в покое или безопасности, то чтобы действовать на дух богов и указать им дар или желание [260]. — Затем эти символы были скомбинированы или переплетены столь изменчивыми способами [261], черты в них столь нерегулярны и столь ощупью, что создаётся впечатление умов, бессильных направлять руку и упорядочивать работу. Самые мощные из этих картин знаков, те из Гавр'инис, были лишь набросками и в рисунке, и в композиции. То, что люди мегалитов выгравировали наиболее регулярного и наиболее пропорционального, — это геометрические фигуры, которые украшают керамику [262] и бронзы: ещё, единообразно прямолинейные, они не предлагают ничего другого или лучшего, чем то, что находят у наименее неразумных диких народов [263].

По поводу этих старых народов венетской Арморики было произнесено слово «раса писателей» [264]. Изобилие знаков на дольменах Морбиана не оправдывает это выражение [265]. Я скорее склонен сказать противоположное обо всех этих людях, чьи руки были столь ловки, когда речь шла об охоте, войне и строительстве, и столь дрожащи, когда они служили впечатлениям души: у них нет никаких чётких следов ни письма, ни изображения. Слово Катона об итальянских лигурах — illitterati — приходит на ум, когда говорят о тех из дольменов.

XIII. — ПРОМЫШЛЕННОСТЬ

Но отсутствие художественных вкусов не исключает технической сноровки. Лигуры обретали уверенность глазомера, точность жеста, упорство физического усилия, когда речь шла об обработке материала. Они не были ниже как работники и промышленники самых трудолюбивых человеческих народов.