История Галлии. Том I. Галльские вторжения и греческая колонизация

Сделали ли эти владыки западных и южных морей больше? Признали ли они относительную близость этих двух линий портов остановки — линии Средиземноморья и линии Океана, что было отличительной чертой строения Галлии? Отдали ли они себе отчёт, что между двумя великими морями есть перешеек и что им было бы выгодно перевозить товары по земле от Сены до Роны, от мыса Фигье до мыса Крё? Это не невозможно. Первая общая идея, которую древние имели о Галлии, состояла в том, что эти два мыса принадлежали одной цепи, что Пиренеи шли от одного берега до другого и что между их морскими оконечностями было лишь семь дней пути[362]. Возможно, уже до шестого века караваны, нагруженные оловом, медью, янтарём и каллаисом, организовывались у северного подножия Пиренеев, между областью Пасахес и областью Пор-Вандр.

Иностранные и туземные торговцы, признавая и используя естественные пути, прокладывали первые черты единства Галлии.

XVIII. — О ЛИГУРИЙСКОМ ГЕНИИ

Таковы были характер и жизнь лигурийских народов Галлии. Я не скрываю от себя, что в этой картине есть неопределённого и что почти по всем пунктам обсуждение возможно. Но история до текстов всегда будет лишь предположительной реконструкцией, где исследователь заменяет дедукциями ответы, которые ему отказывают анонимные и молчаливые памятники.

Нужно ли к этим гипотезам о лигурах прошлого добавить другие об их этнических судьбах? Можно ли найти их способ быть у миллионов людей, которые обитали после них на почве Галлии и которые под разными именами являются по большей части прямыми продуктами их крови? Унаследовали ли их сегодняшние потомки их физический и моральный характер? — Вот главный ответ, который был дан некоторыми на эту проблему.

— Большинство французов состоит из людей небольшого роста, тёмного цвета кожи и волос, с сухой и нервной конституцией, с гибкими и быстрыми жестами. Они более чем что-либо — упорные пахари, терпеливые и ловкие работники, неутомимые пешеходы. — Эти общие качества народа — наследство, никогда не скомпрометированное, лигурийских племён. Крестьяне наших деревень сохранили за двадцать пять веков культ тех же вершин и тех же источников: темперамент людей имел ту же силу сопротивления, что и святость Гениев страны.

— Именно лигурийским атавизмом объяснялись бы также собственные нравы различных регионов Франции, те, которые их удалённость от центра, необъятность их лесов, худоба их земель или трудность их гор держали в стороне от великих вторжений севера и опасных вожделений. — Южанин — гасконец, лангедокец, провансалец — с чёрными волосами, крикливым тоном, смелый, хитрый и хвастливый, является истинным правнуком лигура, fallax Ligus. — Но этот последний оставил других не менее подлинных наследников у бретонцев и басков, которые сохранили его упрямство, его доблесть моряка, его лёгкость бегуна. Некоторые из его физических привычек ещё перешли к каменотёсам Лимузена и Пьемонта, к лесорубам Морвана, Ландов и Перигора, к тщательным пахарям Виваре, к полудиким пастухам Руэрга и Жеводана. Некоторые черты, некогда общие всем лигурам Галлии, стёрлись у части наций, которые они образовали, и закрепились у других[363]. —

Вот что было сказано о пережитках лигурийского темперамента, и что не невероятно. — Однако я не хочу брать на себя эти новые гипотезы. До какой степени, действительно, можем мы утверждать, что эти качества француза, эти недостатки южанина — продукты крови и тела, а не нынешний итог привычек, навязанных их предкам небом, которое они видели, землёй, которую они возделывали, воздухом, почвой, впечатлениями и нуждами, которые их окружали? Бретонские моряки, баскские бегуны — не являются ли они наследниками способностей и вековых традиций, взятых в горах и на море? Что у них характер в крови, я охотно допускаю: но страна или лигурийская раса создала эту кровь, эту физическую и моральную конституцию? И если столько французов похожи на лигуров, то в силу внешних, материальных и социальных законов или специфических добродетелей их внутреннего организма? — До того дня, когда антропология сумеет различать в характерах человека или группы людей те, что происходят от расы, и те, что происходят от окружающей природы, можно лишь указывать эти сходства и ждать. — Но нужно избегать говорить «темперамент», «раса» или «лигурийский гений».

Впрочем, темперамент народа не неизменен и, более чем темперамент человека, может беспрестанно трансформироваться. Нам часто говорят о кельтской душе, германском гении, латинском духе. Если под душой или гением понимают отличительные и постоянные характеры вечных рас, я отказываюсь произносить эти слова: ибо я не знаю, что означает слово «раса», применённое к этим именам народов, и я отрицаю, что эти имена всегда обозначали народы одного характера. Те, кого мы назовём лигурами, кельтами, латинами и германцами, были комбинациями индивидов, происходящих от разнообразных и неизвестных предков, неточными массами, образованными существами, невидимыми для нас, и непрестанно проникаемыми новоприбывшими: и никто не может сказать, в чём состояла раса, свойственная каждому из этих людей. Конечно, в данный момент латины или кельты имели определённый гений, коллективную Душу, как все объединения людей, которые приобретают общие привычки. Но этот гений менялся со временем: он был поочерёдно рабским или завоевательным, инертным или активным, умным или глупым, артистичным или грубым, в зависимости от революций, которые его потрясали, господ, которые его вдохновляли, почвы, где он жил, физических бедствий, которые обрушивались на его земли. Знают ли точно, не впадут ли самые живучие нации однажды в состояние общей депрессии, наиболее противоположное их нынешней природе? Посмотрите теперь на малое морское честолюбие басков Лабурда, которые были от Эдуарда I до Кольбера самыми предприимчивыми из народов французского моря? Никто не подумал бы во времена Карла Простоватого, что пираты Севера, неспособные к покою, по видимости чуждые всякому земному очагу, станут в Нормандии мудрыми, стабильными и добросовестными земледельцами. Кто может сказать, не выйдет ли из тёмных, апатичных и аморфных народов однажды, после веков абсолютной неподвижности, неодолимый порыв? Пусть вспомнят об этом грозном движении ислама, самом прочном и самом мощном, которое когда-либо исходило от человечества и которое так внезапно вырвалось из самой молчаливой земли древнего классического мира[364]!

Будем же остерегаться говорить о лигурийском гении и верить, что раса этих людей фатально обрекала их на банальность материальных нужд и посредственность полезных работ. Мы хотели искать здесь лишь то, чем они были и что делали в определённый момент своей истории. — В седьмом веке до нашей эры народы Галлии жили тесно связанными со своей почвой; горизонт их обычных мыслей, влияние их обычных богов не выходили за пределы племени. Именно торговые интересы более всего сближали людей. Но у них не было ни вкуса к вещам духа, ни желания далёких завоеваний. Им не хватало памяти и амбиций, они не умели смотреть ни в прошлое, ни в будущее. Ни одно мощное дыхание не волновало эту массу, чтобы превратить её в нацию, способную производить или разрушать.

ГЛАВА V. — ОСНОВАНИЕ МАССИЛИИ [1]

I. — ЗНАЧЕНИЕ ШЕСТОГО ВЕКА

Именно из Греции дух впервые повеял на лигурийские земли Галлии: они приобщились к общей истории мира[2] лишь тогда, когда фокейцы высадились в Массилии около 600 года до нашей эры.

Шестой век увидел несколько событий, которые были решающими в судьбе средиземноморских народов.

Тогда появились города, идеи и империи, которым этим народам предстояло позже подчиняться и которые превратят их в компактный мир и однородную цивилизацию. — Персидская империя была создана Киром и Камбисом: впервые, по крайней мере насколько нам известно, мечта о всеобщей монархии вышла из долин восточных рек и достигла берегов и островов Внутреннего моря: города и эгейские лиги мало-помалу привыкали к имперской идее. — Но в то же время греческий флот заявлял свои права на наследие финикийской талассократии; и если Карфаген рос на Западе, то моряки Ионии, в свою очередь, проникали туда, а с ними — те боги, те гомеровские поэмы, те мифы и те формы искусства, которые подчинили все берега, от Александрии до Массилии, культу эллинской мысли. — Наконец, под мощным действием своих этрусских династов Рим становится очень большим городом и готовится извлечь выгоду из своего положения в центре Италии.

Но тогда же народы Севера спускаются против народов Юга победоносными массами. Кельтское вторжение современно правлению Кира: и оно — первое известное из этих великих миграций людей, которые задержат средиземноморское единство, а затем его разрушат [3].

II. — ФОКЕЙЦЫ В ЗАПАДНОМ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ[4]

Из этих новых хозяев фокейцы первыми появились на берегах Галлии[5]. Они были из греков моря теми, кто имел больше всего смелости и зашёл дальше всех. Теснота их территории и сухость её почвы заставляли их жить рыболовством, торговлей и пиратством[6]. Но Понт Эвксинский, Эгейское море, Великая Греция, Сицилия были заняты соперниками: только Западное Средиземноморье было ещё свободно от всякого эллинского влияния. Именно к западу и направились фокейцы.

Первыми среди греков они сознательно отважились[7] в воды Сардинского моря[8]. До седьмого века эллины оставляли эти воды и берега древнейшим народам моря. Единственным греком, приходившим туда, был легендарный моряк Улисс: и он пришёл туда против своей воли, как бродяга, а не как завоеватель; из своих приключений на островах Запада он принёс лишь воспоминание об ужасных опасностях и соблазнах хуже опасностей: Цирцея-чародейка на итальянских берегах[9], лестригоны-людоеды в бухтах северной Сардинии[10], Калипсо наконец близ Гибралтарского пролива[11]: чем ближе он подходил к Океанской реке, тем больше испытывал страх смерти, коварную силу богов, злобу людей и острое желание возвращения.

Фокейцы разрушили чары Цирцеи и Калипсо, хранительниц северных и западных путей, и победоносно обогнули мысы и острова, где эти богини до тех пор останавливали предприятия греков[12].

Помимо духа приключений и любви к наживе, которые они разделяли со всеми греками, обитатели азиатской Фокеи обладали особыми способностями к искусству кораблестроения[13]. Они выбрали род корабля, пригодный для далёких плаваний. Ионийской лодке с округлым корпусом, тяжёлой массе, медленной, всегда тяжело нагруженной, они предпочитали длинный, узкий и лёгкий корабль с угрожающим тараном, со стройным профилем, управляемый и приводимый в движение командой из пятидесяти гребцов[14]: что произвело революцию в жизни Средиземноморья. Фокейское судно было уже не просто большой транспортной баркой: это была машина, созданная для скорости[15], атаки, борьбы и внезапных нападений, повинующаяся с совершенной точностью приказу, который ею управлял. Оно одно было способно тягаться с быстрыми пирогами, бороздившими берега Запада: в нём было необходимое орудие для рискованных исследований, длинных переходов вдали от берегов, внезапных пиратств, стратегии морских битв. Фокейцы готовили флот завоевания.

Когда они появились в западном бассейне Средиземного моря в конце седьмого века, три или четыре морские силы делили там выгоды рыболовства, доходы от торговли, прибыли от разбоя[16]. Все северные берега к северу от мыса Ла-Нао, Балеар и Арно были оставлены туземцам — иберийской империи или лигурийским племенам. Этрусская империя, простиравшаяся к югу от этой последней реки до плодородных равнин Кампании, господствовала без соперника над водами Тирренского моря[17]. От мыса Ла-Нао до мыса Сан-Висенти[18] царствовали цари Тартесса или Гадеса, избавленные после гибели Тира от финикийского влияния или конкуренции[19]. К югу и востоку от Испании появлялись также флоты Карфагена: он занял юг Сардинии[20] и Балеарские острова (654–653?)[21]; он угрожал испанским берегам; он обнаруживал амбицию вернуть себе на крайнем Западе роль Тира и обратить в свою пользу славу и величие Гадеса. От одного конца Средиземноморья до другого — в Лидии Мермнадов и Египте Нехо[22], в Риме этрусских Тарквиниев и Андалусии Аргантония — повсюду кипела торговая жизнь невероятной энергии. Казалось, великие государства седьмого века направляли свои усилия к мирным завоеваниям новых рынков и полагали свою амбицию в богатстве, труде и торговле[23]. Фокейцы, в свою очередь, мечтали основать торговую империю.

Сначала они подумали также о Гадесе, несравненном Тартессе[24]. Гадес с бесчисленными флотами был отправной точкой плаваний по Океану к рынкам олова и янтаря. Затем он царствовал над Андалусией, единственной из далёких земель, где были соединены все блага, зажигающие вожделения народов: урожаи и виноградники, драгоценные металлы и металлы войны, скот, дичь и рыбные промыслы накопляли в городе и земле Тартесса неисчерпаемые богатства[25]. Как будто чтобы увеличить его престиж, Гадес открывался на Внешнее море, к югу и к западу одновременно, к концу земель и к концу людей: он казался убежищем счастья, дарованного богами на краю мира людей[26]. Он принадлежал теперь очень древней династии кротких и гостеприимных царей, могущественных на земле и на море[27]. В средиземноморских гаванях ходили трогательные рассказы о царе Тартесса Аргантонии, самом счастливом, самом богатом, самом старом из людей, которого боги оставляли жить вечно, как его соседку Калипсо[28].

Реальное богатство и сказочная слава Испании, отдалённое и обходное положение берегов Галлии привели к тому, что в великие периоды античной истории первая всегда появляется на несколько веков раньше своей пиренейской соседки. Она всегда предшествовала ей в цивилизованной жизни. Первый текст, касающийся Испании, упоминает за одиннадцать веков до христианской эры[29] основание тирской колонии в Гадесе, и лишь 500 лет спустя дата и имя города окончательно закрепляются, с Массилией, на почве Галлии. — И даже в конце седьмого века немного недоставало, чтобы греки, удержанные соблазнами Тартесса, надолго отвлеклись от лигурийских берегов.

Фокейцы отправились, следовательно, к Гадесу. Они миновали пещеру Калипсо, дочери Атласа, прошли пролив, высадились и остались в Андалусии. Аргантоний принял их с обычной щедростью: они понравились ему, он дал им столько серебра, сколько они могли пожелать, и предложил им земли, какие они захотят выбрать[30] (между 620–601?[31]).

Но фокейцы не обосновались навсегда в области Гвадалквивира. Ни одна колония не была основана ими в окрестностях Океана. Проведя некоторое время в Тартессе, они вернулись к Средиземному морю.

Вероятно, непреодолимая сила удалила их от Гадеса. Карфаген должен был идти по следу этих столь быстрых и столь опасных соперников и, когда пришло время, закрыть им войной или соглашением Гибралтарский пролив и доступ к блаженным землям[32] (около 601?).

Фокейцы отхлынули к Внутреннему морю. Но и тогда они направились не прямо на север. Следуя по вехам, уже отмеченным греческими колониями, они шли вдоль западных берегов Италии. За Кумами они встретили новые земли этрусских стран; никакое очарование или защита не помешали им обогнуть мыс Цирцеи; они вошли в Тибр и, как в Испании с Аргантонием, имели с Тарквинием Древним беседы дружбы и торговли[33].