История Галлии. Том I. Галльские вторжения и греческая колонизация

Но что исчезло в Париже, как и во всех обитаемых и возделанных местах, — это постоянный контакт человека с водой, непрерывность влажных земель и, следовательно, частота глубоких источников и бьющих ключей.

X. — ОБИЛИЕ ИСТОЧНИКОВ [205]

Обилие живых и чистых вод, бьющих из поверхности или разостланных подземными слоями, — факт, который нужно запомнить и который объяснит многие другие в истории людей и почвы. Зрелище, которое предлагает Овернь в момент дождей, этих источников, бьющих из всех скал, шумящих под каждой травяной кочкой, чистых, активных, подвижных, радостных, имеющих каждый свою собственную манеру и свой собственный шёпот, человек древности знал почти во всех галльских регионах[206]. — Именно в этих источниках он больше всего нуждается — и он, и его поля, и его скот: ибо для всякого дышащего существа жажда — более ужасная мука, чем голод; они — условия или причины жизни почвы и жизни человека, их богатства или их могущества обоих. Поэтому все регионы мира, несмотря на бесконечные различия почвы и климата, походили друг на друга в этом: что в пустыне вокруг вод оазиса, в Галлии вокруг самых обильных источников человеческие группы устанавливались на постоянное жительство и что всегда фонтан города и колодец деревни — места, где наиболее часто пересекаются люди и новости[207].

Многие из этих ручьёв исчезли. Конец лесов был в деревне концом большого числа из них[208]. Те, что образовывались в окрестностях городов, были уничтожены по мере того, как прогресс построек иссушал или портил их воды. Ибо муниципальные цивилизации, разрастаясь, испортили источники и загрязнили реки. Посмотрите, что Париж сделал с Сеной, столь прозрачной, столь красивой для взгляда, столь хорошей для питья[209], во времена императора Юлиана. Наши города превращают колодцы в клоаки, а реки в сточные канавы[210]; и, по странному возврату вещей, пока они осушают болота, эти древние очаги чумы, они создают новые центры инфекции из благодетельных источников прошлого.

Но чтобы понять, как наши города, большие и малые, родились и процветали, нужно помнить об источниках, которые производила почва, теперь замощённая. Самый счастливый из всех, конечно, — фонтан Нима: ибо это имя, Немаус, было именем источника прежде, чем стать именем города, который он вызвал; сегодня, почти столь же богатый и столь же чистый, как прежде, нимский Фонтан ещё свободно выходит из склонов горы Кавалье: обилие его вод, сыновняя религия его народа, постепенное удаление построенных кварталов обеспечивают ему бессмертие[211]. Но везде в других местах муниципальные источники — лишь воспоминания[212]. Многочисленные колодцы открывались некогда на холме, который нёс старейший Марсель[213]; живые воды бежали к морю в равнине, где построен квартал Жольет[213]. В Бордо ясные струйки воды спускались с маленьких скал Сен-Андре и Пюи-Полен или текли через болота внизу, как Одеж Общественного сада, Тропейт cours Шапо-Руж[215], и эта Дивон или Девез примитивного города, которая была некогда столь же прозрачна, как глаза Минервы[216], и которая выжила лишь, позволив превратить себя в невидимую и отвратительную сточную канаву.

XI. — ТЕРМАЛЬНЫЕ ВОДЫ [217]

Только минеральные и термальные воды были благочестиво сохранены надеждами или признательностью людей, которым они были предназначены [218]. После двадцати пяти веков социального существования они почти все сохраняют свой дебит, свою популярность и своё предполагаемое действие.

Они были некогда одним из благодеяний и одной из слав Галлии, и, возможно, ещё Франция — страна, которая удерживает больше всего купальщиков в своих внутренних курортах[219]. Ни одна страна не имела большего числа целебных источников и более разумно распределённых по всем регионам своей территории. Каждый из наших горных краёв будет иметь свою линию терм, на самой опушке низких земель: Вогезы и Арденны — от Люкёй до Ахена, Альпы — от Эвиана до Экс-ан-Прованса, Пиренеи — от Амели-ле-Бен до Дака: ибо по драгоценному преимуществу именно на галльской стороне находится главный пояс целебных вод, пришедших с пограничных гор. В центре страны горячие источники бьют почти непрерывной чередой вокруг севеннского плато: Вальс, Ламалу, Шодезг[220], Вик, Мон-Дор, Ла-Бурбуль, Руайя, Нери, два Бурбона, Виши. Ни один больной не подвергался слишком долгим путешествиям: если он был доверчив, у него рядом был источник-панацея. Наконец, что в этом отношении завершило делать Галлию полезной и знаменитой — это то, что её главные источники не были далеки от её величайших дорог. На востоке находили Экс-ан-Прованс[221] при прибытии из Италии по береговой дороге, и Экс-ле-Бен — по дорогам высоких Альп[222]. Источники Амели-ле-Бен[223], Нее Дака с почти кипящими водами[224] выходили из земли: одни у выхода Пертюса, другой — у выхода перевала Ронсеваль. Доступ к Люшону, Баньеру, Котре[225] проложен самыми весёлыми ложбинами южной Франции. Виши наконец, самый популярный из всех курортов, — в самом центре страны, в соседстве Лимани и в пределах досягаемости Лиона[226]. Самые целебные воды текли, следовательно, близ мест, где люди проходили или оставались в наибольшем числе. Галлия нигде не теряла ощущения этих вечных огней[227], которые согревали источники почвы и жизнь больных.

Это были слова «здоровье»[228], «благосостояние», «богатство», «изобилие», которые быстрее всего приходили на ум древним, когда они говорили о Галлии, думали ли они о её водах, её климате, её хлебах или её золоте. «Страна, восхитительная во всём», — говорил один из них[229]. «Она имеет в себе источники своего счастья», — говорил другой[230].

Но во время, о котором мы говорим, Галлия не знала полностью своих благ, она ещё не соединяла всех условий, которые делают хорошую жизнь земли и людей. Природа там была более свободной, более загромождающей, чем теперь; она сжимала народы со всех сторон своими лесами, своими болотами и своими живыми водами: менее дисциплинированная, она была тем самым менее разнообразной, более монотонной. Ни виноград, ни олива ещё не появились. Культуры не представляли того разнообразия, которое является маркой элегантности нашей страны. Контраст, который сельская жизнь установит позже между Севером и Югом, существовал лишь в состоянии наброска. От устьев Роны до устьев Рейна ценность почвы и элементы жизни существенно не различались.

ГЛАВА IV. — ЛИГУРЫ [1]

I. — ЛИГУРИЙСКОЕ ЕДИНСТВО ГАЛЛИИ [2]

Это были народы одной и той же природы, которые в шестом веке до нашей эры занимали почву всей Галлии. Греки, первыми заговорившие о них, называли их лигурами, Λίγυες; латиняне скажут Liguses[3] или Ligures[4]: мы не знаем, было ли это имя придумано иностранными мореплавателями[5] или было тем, которое они давали сами себе. — Гораздо позже, во времена Мария, лигуры Апеннин взяли в качестве национального названия имя амбронов[6]: не невероятно, что это слово было некогда в употреблении у большей части народов этого вида[7].

Но древние исследователи, пришедшие с юга или востока, из Гадеса или Фокеи, никогда не употребляли иного слова, кроме «лигуры», для обозначения всех обитателей галльской страны. Они давали его также племенам побережья Прованса[8], туземцам бассейна Роны[9], народам Нарбоннской равнины[10]. Лигурами, говорили, были также те, кто обитал вдоль большого залива Атлантики[11]; и это имя применяли к ещё более далёким племенам, которые бродили по берегам и в лесах Северного моря[12]. Даже в эпоху Цезаря в греко-римском мире ещё помнили о далёких временах, когда лигурийское имя безраздельно распространялось на всю Галлию[13].

Все эти люди, разумеется, не были похожи друг на друга. Но различия, разделявшие их, были менее ощутимы, чем общие черты. Они производили на тех, кто их посещал, впечатление единства, а не расхождения. Рассказы мореплавателей или традиции поэтов не говорят иначе о лигурах Внутреннего моря и о лигурах Океана[14].

Вероятно, главным элементом их единства был язык: ибо язык был в древности, как и в наши дни, самой сильной связью между людьми и более всего позволял объединённым племенам создать общее наследие обычаев, воспоминаний и богов; и из отличительных черт population именно его замечают прежде всего иностранцы.

От этого языкового единства у нас ещё много свидетелей в названиях неровностей французской почвы — гор, озёр, рек и источников. Великое большинство этих названий происходит от людей, населявших Галлию до галлов[15]. А они имеют между собой поразительные аналогии. Ручьи Прованса, Лангедока или Гаскони часто называются так же, как ручьи Нормандии, Бретани или Бельгии: у области Вар есть свои Гаронны, как у Тулузы и Бордо — свои[16]; сколько Див[17], Диветт[18] или Дивонн[19], сколько Бьевр, Бевронов или Бевронн по всей Франции[20]! Ло, бордоский Одеж, майеннский Удон — слова, образованные от одного корня: Oltis, Oldeia, Oldo[21]. Есть Жарре или Жье близ Марселя и близ Лиона[22]. Женевское озеро и Лимань — одно название и означают одно и то же. Лес Арденна существовал в Нормандии[23], и другой — в Сентонже[24].

И к этим примерам можно добавить сотни, около или более тысячи[25]. Следовательно, один и тот же идиом должен был долго быть в употреблении у всех лигуров, от Рейна до Пиренеев, от Альп до Океана. Они навязали свой язык этой обширной стране, они навсегда закрепили его слова на её реках и источниках: они были для нашей страны первым ферментом единства.

II. — О ЛИГУРИЙСКИХ ТОПОНИМАХ

Все эти названия, без сомнения, были сначала лишь нарицательными именами. Они относились к цвету или шуму реки или горы; они означали, я полагаю, белую воду или бегущую воду, чёрную воду, белую скалу или красную гору, реку бобров[26] или божественный источник[27]. Прежде чем стать, вследствие противоположных изменений, собственными именами разных ручьёв, эти слова были сначала эпитетами состояния. Они говорили о том, как человек воспринимал природу или описывал облик земли, которую населял.

Эти слова, особенно названия водотоков, имели невероятную жизнеспособность. Мы неохотно меняем термины, которые привязаны к постоянной жизни почвы: люди приходят и уходят, миграции народов проходят и разрушают: но названия рек и гор остаются почти столь же неизменными, как их склоны, и древние хозяева земли передают вместе с ней эти названия завоевателям. Альпы и Севенны, Рейн, Рона, Луара и Сена и самые скромные источники, несмотря на человеческие революции, которые всё вокруг них перевернули, вечно хранят слова, данные им нашими первыми известными предками. Лигуры, придумав эти слова, положили начало исторической жизни форм нашей почвы[28].

III. — ЛИГУРЫ ВНЕ ГАЛЛИИ[29]

Но лигуры не были population, свойственной только Галлии. Ни горы, ни Рейн, ни моря никогда не заключали их в этой обширной стране. Их находят далеко за нашими границами, во всех регионах Запада, не ища ещё дальше.

В Италии, в Испании, в равнинах и горах Германии, на островах Средиземного моря и на островах Океана они, как и в Галлии, оставили как следы названия водотоков и названия гор. Испания и Великобритания имеют свои Дивы, одноимённые французским ручьям[30]; Дуэро — то же слово, что итальянские Дойры[31]; французская Сена, Sequana, означала то же, что Хукар к югу от Пиренеев, носивший похожее название Sicana[32]. Почва Ирландии и соседнего большого острова снабжена словами, происходящими из лигурийского языка[33]: он был, я думаю, языком тех групп туземцев, родившихся на британском острове, которых галлы оттеснили внутрь и которых Цезарь ещё знал[34]. Изер Альп, Уаза бельгов, Изар Баварии все три также назывались Isara[35]. Vesuna была почти повсюду в западном мире источником, ставшим богиней, у италиотов, в Перигоре и близ Арденн[36]. Германский Рейн и болонский Рено[37] происходят от одного корня, как Мон-Визо и Мон-Везувий[38]. Даже холмы и священные источники Рима или Этрурии остались отмеченными печатью этого идиома, первого, который реализовал, до латыни, единство Запада. Древнее название Тибра, Albula[39], встречается в названии Эльбы, Albis, и эти две верховные воды римского и германского народов оказались одноимёнными[40]. Севенны, Cimenice regio[41], которые замыкали как стена горизонт равнин Лангедока, назывались так же, как те кеминские горы с глубокими лесами, saltus Ceminii, которые блокировали на севере взгляды жителей берегов Тибра[42]. Название Авентина, которое от источника, я полагаю, перешло к плебейскому холму Вечного города, напоминает название многих ручьёв лигурийской земли: гасконская Аванс, тосканская Авенца, гельветический Аванш[43]. И это перечисление могло бы быть бесконечным[44].

Сами древние сохраняли очень точное понятие о периоде, когда лигуры занимали весь Запад. Во времена римских завоеваний область Генуи рассматривалась как лигурийская страна, а её обитатели — как последние наследники этого имени: оттеснённые отовсюду, они сохраняли лишь на каменистых землях последних Альп и первых Апеннин свой диалект и свои обычаи[45]. Но знали и повторяли, что они в самой Италии господствовали над равнинами По[46] и Арно[47], и традиция говорила, что первые обитатели Семи холмов, подданные Фавна и соседи Эвандра, были не кем иным, как лигурами[48]. Легенды и топонимия везде согласовались. Корсика им принадлежала[49]. Их доводили до Сицилии[50], и о них без конца говорили в Испании[51]. Их следы находили ещё недалеко от Гадеса, и болота, через которые протекали воды Гвадалквивира, назывались некогда Лигурийским озером[52]. — Таким образом, память об этом роде людей сохранялась даже в этих двух углах мира, Рим и Гадес, откуда началась известная история Западной Европы.

Племена, которые называли этим именем лигуров, следовательно, за десять веков и более до нашей эры покрыли все западные земли своими многочисленными массами. Никакое заметное различие языка не разделяло обитателей этих обширных регионов. Самые чёткие географические границы, Альпы и Пиренеи, исчезали под слоями людей, похожих друг на друга[53].

Затем иностранные влияния или спонтанные трансформации дифференцировали полуострова Юга. Отряды чужеземцев пришли там расположиться то тут, то там поверх лигурийского фона[54]; язык там почти повсюду изменился, первоначальное имя там скрылось в неточных традициях. Организовались в Италии, в Испании отдельные группы, политические индивидуальности, каждая со своим идиомом и своей амбицией. Естественные регионы Европы постепенно освободились от тёмной монотонности первых времён. Могущественные нации сформировались в больших плодородных бассейнах самых тёплых земель. Испания имела тартессиев в Андалусии, самой богатой долине мира по её хлебам, стадам и металлам: и это было, возможно, самое древнее государство Запада, единственное, сравнимое по своему процветанию и древности с империями Нила и рек Месопотамии[55]. Иберы образовались вокруг Эбро, этруски — вокруг Арно, латины — близ Тибра[56].

Уже в шестом веке эти четыре нации имели за собой долгое прошлое фактов и имён[57]. В то время Галлия и соседние земли, остров Бретань, Альпы и Пиренеи на обоих их склонах ещё не получили внешнего вторжения или внутреннего импульса, который должен был дать толчок новой жизни. Начальный толчок там был поздним. Дольше, чем южные земли, они оставались в глазах иностранцев лигурийской зоной с плохо определёнными границами. Когда греческие географы говорили об этих народах Севера, они группировали их под этим названием Λίγυες, лигуры, в котором все они терялись в смешении [58].

IV. — ГИПОТЕЗЫ О ЛИГУРИЙСКОЙ РАСЕ И ЯЗЫКЕ [59]

Из того, что все обитатели Галлии назывались одним именем, из того, что они говорили на одном языке, не следует, что у них было общее происхождение и что они были потомками предков одной расы.

Из единства имени не будем заключать к единству расы. Древние игнорировали названия чисто этнического порядка, то есть определяющие физические признаки группы похожих людей: их названия народов имеют политическую, лингвистическую или географическую природу. Иберы, египтяне, этруски или нумидийцы означали племена, которые обитали в одном регионе, которые понимали друг друга или говорили на одном языке. Те, кого позже назовут кельтами и бретонцами [60], будут одновременно внуками иммигрировавших галлов и туземных лигуров. Кто может сказать, сколько пеласгов осталось у эллинов и аборигенов у латинов? Сами евреи, сыны Израиля, не были ли они отчасти отпрысками хананеев, которых они нашли и оставили жить на Земле Обетованной [61]? Впрочем, Израиль, Лаций, Эллада и Кельтика — национальные имена, которые народы дали сами себе, тогда как имя лигуров — возможно, необдуманное создание географов или путешественников, пришедших издалека. Единство идиома также не доказывает единства происхождения. Раса и язык — два совершенно разделимых факта [62]. Сколько людей говорят на арабском, у которых в жилах нет ни капли семитской крови! Народы древности были так же способны разучиться своему языку, как и нынешние. Возможно, даже более: ибо верность материнскому говору поддерживается сегодня чувством патриотизма и литературными традициями, которых, я думаю, не было у более древних народов. Галлии потребовалось пять или шесть веков, чтобы потерять употребление кельтского, и ещё меньше Этрурии, чтобы забыть этрусский.

Во времена Стилихона без конца повторяли слова «римляне» и «латинский язык»: и никогда в истории мира не было скопления людей более разнообразных по природе и более далёких от происхождения, указанного их именем и их идиомом, чем те, кто носил имя Рима и говорил на его языке.

Не будем поэтому рассматривать лигуров как единообразных представителей определённой расы. Они — население, обитавшее в Западной Европе до известных вторжений кельтов или этрусков, до рождения латинского или иберийского народов. Они не что иное [63]. Но сколько миграций, завоеваний, войн, империй и смешений являются их результатом? В какой пропорции они происходят от людей, сменявших друг друга на их почве? От тех, кто обитал в пещерах и рисовал тонкие и мощные фигуры гротов эпохи северного оленя? От тех, кто умел обтёсывать и полировать камень? От тех, кто изобрёл использование металлов и изготовление бронзы? Мы этого не знаем, и я боюсь, что никогда не узнаем. За племенами седьмого века стоит грозная масса человеческих жизней, половых союзов, образований и распадов государств и вторжений по земле и по морю, переплетение языков, типов и привычек, которое ускользает от всякого анализа. Лигурийская эпоха — просто конец и следствие этого долгого прошлого [64]. Что в различных элементах, образовавших физический тип лигуров, был один преобладающий; что они принадлежали в большинстве к одной из великих человеческих рас, разделяющих мир, — это весьма вероятно. Но никто в текущем состоянии науки не имеет права утверждать, что обнаружил, какой именно была эта раса.

И однако утверждения по этому вопросу были столь же категоричны, сколь противоречивы. От книги к книге наталкиваешься на абсолютные и противоположные выводы, не зная мотива, который делает утверждения столь сильными. Берберы[65], египтяне[66], галлы, баски и иберы[67], монголы — все названия народов или рас были произнесены, чтобы создать родство лигурам. — Они представляли, говорят одни, неарийские народы Запада, предшествовавшие и чуждые великим потокам людей, которые позже излила на него индоевропейская раса [68]; и это были, добавляет кто-то, обломки орд, пришедших из Африки, дочери сильной расы, которая некогда могла претендовать на все земли Средиземноморья[69]. — Другие отвечают, что большинство лигуров были арийцами в том же смысле, что и новоприбывшие, что они едва отличались от своих захватчиков и что галльские лигуры были лишь индоевропейцами первого призыва и, так сказать, кельтами до кельтского имени[70].

К этой гипотезе я склоняюсь в настоящий момент и с каждым днём всё более. Я должен, однако, признать, что она опирается лишь на один аргумент — тот, который даёт язык лигуров[71]. И этот аргумент имеет в себе две причины слабости. — Во-первых, как только что было сказано, язык не доказывает расу: лигурийский мог быть, как позже кельтский и латинский, навязан туземцам несколькими горстями завоевателей. — Затем истинный характер этого идиома ещё очень плохо установлен.

Единственные обломки, которые он нам оставил, — это лоскуты его словаря: едва полдюжины нарицательных имён с достоверным смыслом[72] и много топонимов и антропонимов, которые, без сомнения, тоже нарицательные имена, но объяснение которых предположительно[73]. — На первый взгляд ни по их созвучию, ни по способу образования, ни по возможному смыслу ни одно из этих слов заметно не отличается от индоевропейских языков[74]. Bodincus, лигурийское название По, означало «без дна»: bod- напоминало бы, следовательно, германское boden, почва или дно, и bodincus равнялось бы по смыслу и виду bodenlos[75]. Название амбронов, которое давали себе итальянские лигуры, не было ли также названием народа, галльского или германского, сопровождавшего кимвров и тевтонов? и когда амброны и лигуры столкнулись в битве при Марии, именно это имя как боевой клич было выкрикнуто с обеих варварских сторон[76]. Кажется, что berg- у лигуров означало что-то вроде «высота», или «гора», или «укреплённый замок», и думают то о berg, то о burg германских языков[78]. Garonna, которая несомненно лигурийского происхождения и, возможно, одно из их любимых определений для рек и ручьёв, заставляет вспомнить латинское garrire, garrula — «болтливая»[79]. В случае если Rodanus, Рона, переводится как «водоток», он напоминал бы литовское ritù, «я качу», ирландское rethim и бретонское redann, «я бегу»[80]. Если верно, что источники, называемые Dive или Divonne, получили это слово от лигуров и что они означают «святой» или «божественный», вот у них один из корней, div-, самых известных и самых общих в индоевропейских языках. Не была бы их [язык] их очень древней сестрой, раньше отделившейся от общей матери, чем латынь, галльский или германский[81]?

Беда в том, что, говоря это, мы строим общую гипотезу на частных гипотезах. — Ни один из предыдущих переводов не бесспорен. — Все эти слова дошли до нас обезображенными и как бы дезорганизованными латинскими или греческими транскрипциями, и они, возможно, так же отличны от своей истинной формы, как Carthago и Καρχηδών от пунического слова Kart-Hadchat, которое их определило. — Наконец, несколько сходных слов, констатированных у кельтов, германцев или латинов, могли быть заимствованы ими из идиома народов, которые их предшествовали. — Ничто в области лингвистических доказательств не является более деликатным, чем то, что даёт изучение словарей: они часто столь же богаты заимствованиями, сколь и собственным достоянием. — Чтобы судить наверняка о языке лигуров, нужно было бы знать о нём нечто иное, чем разложившиеся лоскуты, знать его механизм, способы флексии или соединения, вариации форм и правила синтаксиса. Об этом мы не будем знать ничего до момента великого эпиграфического открытия. Ни одна лигурийская фраза, хорошо охарактеризованная, до нас не дошла[82]. — Индоевропейское происхождение этого языка — наименее невероятная из гипотез, которые он внушил: это всё же лишь гипотеза.

И однако именно лингвистика даёт единственное средство предположить что-то о происхождении и семье большинства лигуров. — Антропология ещё более хромает.

Без сомнения, они оставили от себя скелеты и черепа; среди костей болотных стоянок и дольменов многие происходят от народов, которые называли этим именем. Все эти человеческие останки были в наши дни каталогизированы, измерены, сравнены с бесконечной тщательностью. — Но из этих исследований до сих пор ничего решающего не вышло. Поскольку эти гробницы не датированы наверняка, поскольку вид умершего скрывается под полнейшей анонимностью и поскольку они дали черепа двух типов — одни длинные, другие короткие, с множеством промежуточныхvariations, — вышли из затруднения лишь категорическим утверждением: символ веры заменил рассуждение. Черепа лигуров, говорит один, — это брахицефальные черепа, что указывает на монголоидную расу[83]; это, говорит другой, долихоцефальные черепа, что привязывает их к большой средиземноморской семье[84]. — Заметьте, что некоторые теперь спрашивают, образуют ли долихоцефалия и брахицефалия типичные признаки расы, а не универсальные варианты человеческого скелета[85]. Рассуждая так о лигурийских черепах, идут от неизвестного к неизвестному и применяют к неполным наблюдениям произвольные принципы. — Антропология, конечно, восхитительная наука, именно ей будущее, я думаю, готовит больше всего триумфов: только она сможет обнаружить эти бесконечно малые [элементы] мозга, скелета или органов, которые объяснят различные темпераменты людей и народов[86]. Но сегодня, как многие другие науки, она в начале пути: и в силу своей молодости она приносит лишь тяжёлые ощупью поиски в сложных проблемах лигурийских народов [87]. Каково бы ни было, впрочем, их происхождение, были ли они арийцами или нет, они полностью слились с теми, кто их завоевал. Ни в Италии, ни в Галлии, ни в Испании они не защищали вечно свой тип, свой язык, свои собственные привычки. Если некоторые из них в Альпах, Апеннинах, Пиренеях и Грампианских горах сопротивлялись дольше соседним влияниям, это зависело главным образом от природы их страны и от некоторых политических условий. Но рано или поздно это сопротивление было сломлено, кроме, возможно, Страны Басков, где вероятно, что лигурийское прошлое многое оставило [88]. Но от этого прошлого не осталось никакого сколько-нибудь чёткого следа даже в средиземноморских регионах, которые ещё принадлежали ему во времена императоров. Из варварских языков, известных древним, именно лигурийский римляне воспринимали дольше всего на итальянской земле, в апеннинском регионе: однако всякий след его исчез из нынешнего диалекта Ривьеры Генуи, и собственные черты мужчин и женщин этих земель могут объясняться природой их почвы и условиями их жизни. В Галлии менее чем через шесть веков после кельтского завоевания Цезарь больше не слышал о лигурах. Ни их раса, ни их язык не делали их невосприимчивыми к глубоким трансформациям [89].