Закалка Солдатова, книга 4

Дмитрий сел, оглядываясь. Старик суетился, зажигал ещё одну лучину, доставал из-за пазухи свёрток.

– От графини тебе, – сказал он, протягивая запечатанный конверт. – Читай потом, наставления. А сейчас слушай меня.

Он придвинулся ближе, понизил голос до шёпота:

– Здесь, граф, глаза и уши повсюду. У стен есть уши, у половиц – языки. Кому доверять – не знаешь. Может, я сам тебя через месяц продам, если цена будет правильная.

Дмитрий нахмурился, но Агафон усмехнулся беззубым ртом:

– Не бойся, я графинин человек, до гроба. Но другие… другие продадут не задумываясь.

Он помолчал, потом заговорил снова:

– Золото здесь слепит. Ты это уже почуял, я знаю. На балах, на приёмах, везде. Они носят золото, и под ним – кто знает, что. Но ты, граф, верь своему нутру. Оно не обманет. Если страх пришёл – значит, рядом тварь. Даже если глаза её не видят.

Дмитрий слушал, впитывая каждое слово.

– Шуйский, – продолжал Агафон, – сам по себе человек. Хитрый, злой, но человек. А вот его приближённые… особенно тот, долговязый, с длинными пальцами… за ним приглядывай. И за другими тоже. Здесь многие в золоте ходят. Многие.

– Как их найти? – спросил Дмитрий. – Если я не вижу?

– Жди, – просто ответил старик. – Они себя проявят. Начнут убивать, красть, мутить воду. А ты в это время будь рядом. И слушай свой страх. Он приведёт.

Агафон протянул ему ещё один свёрток – поменьше.

– Травы тут. От сглаза, от порчи, от ночного крику. И порошок особый, ежели что – сыпни в глаза твари, она на миг ослепнет. Саблей и руби.

Дмитрий взял, спрятал за пазуху.

– Спасибо, Агафон.

– Служи, граф, – старик поднялся. – Царевичу служи, правде служи, а золоту не верь. Оно блестит, да гниль под ним.

Он проводил Дмитрия до двери, отодвинул засов.

– Ступай с Богом. И помни: нутро не обманет.

Ночь встретила Дмитрия темнотой и холодом. Он шёл назад, держась рукой за спрятанные наставления, и думал о том, что теперь он не просто рында. Теперь он – охотник. И дичь его ходит в золоте и улыбается с придворной лестью.

Часть 8. Первое поручение

Прошла неделя после разговора с Агафоном. Дмитрий нёс службу, стоял в караулах, наблюдал, запоминал, но ничего не происходило. Холод под ложечкой больше не возвращался, и он начал думать, что, может, показалось. Может, это просто нервы, новая обстановка, усталость.

Но царевич не забывал о нём.

Вызов пришёл на исходе дня, когда Дмитрий уже собирался сменяться с поста. Молодой стольник, почти мальчик, запыхавшись, подбежал:

– Граф, за тобой. Царевич велит явиться.

В покоях Ивана Ивановича было темно – горели только две свечи на столе, заваленном бумагами. Царевич сидел в кресле, устало потирая переносицу. При виде Дмитрия он выпрямился, и лицо его стало обычным – спокойным, непроницаемым.

– Граф, – сказал он без предисловий, – дело есть. Тайное.

Дмитрий молча ждал.

– Завтра на рассвете из города выйдет человек. Купец, с виду обычный. Но под товаром у него – грамоты, важные для меня. Надо проводить его до первой заставы, чтобы никто не перехватил. И чтобы никто не знал, что он мой человек.

– Понимаю, государь, – кивнул Дмитрий.

– Возьми с собой кого хочешь из своих, но тихо. Никаких рындов, никаких гайдуков в форме. Обычные люди, обычная охрана. И смотри в оба. Враги знают, что я жду вестей. Могут попытаться.

Дмитрий поклонился и вышел. Внутри закипал азарт – первый раз за все эти недели он чувствовал себя живым, нужным, настоящим.

На рассвете они выехали. Дмитрий, Дядька и двое гайдуков, переодетые в простые сермяги, верхом на неказистых лошадях, смешались с обозом купца. Купец – невысокий, плотный мужичок с хитрыми глазами – оказался человеком бывалым. Он только глянул на Дмитрия и кивнул: мол, знаю, делайте что велено.

Выехали за заставу, когда солнце только поднялось. Дорога вилась через поля, перелески, мимо проснувшихся деревенек. Дмитрий ехал чуть поодаль, не выпуская из виду обоз, но стараясь не привлекать внимания. Всё было тихо, спокойно, даже слишком.

И тут он почувствовал.

Холодок пробежал по спине, заставил насторожиться. Он оглянулся. Позади, на холме, мелькнули три всадника. Остановились, смотрят в их сторону. Потом медленно поехали дальше, не приближаясь, но и не отставая.

– Дядька, – тихо сказал Дмитрий, – за нами хвост.

– Вижу, – старый воин прищурился. – От самой заставы плетутся.

Дмитрий прибавил ходу, подъехал к купцу, шепнул:

– За нами слежка. Гони к лесу, там развилка. Мы задержим.

Купец побелел, но кивнул и хлестнул лошадей. Обоз рванул вперёд, а Дмитрий с гайдуками отстал, пропуская их, и развернулся лицом к преследователям.

Те, увидев это, прибавили шагу. Трое, вооружённые, в добротных кафтанах – не простые разбойники, чьи-то люди.

– Кто такие? – крикнул Дмитрий, выхватывая саблю.

Вместо ответа они бросились в атаку. Двое на Дмитрия, один на Дядьку. Бой был коротким и жестоким. Дмитрий, забыв про столичные манеры, рубился как в лесу, когда за спиной – жизнь. Первого снял с коня одним ударом, второй успел полоснуть ножом по руке, но тут же получил саблей в шею.

Оглянулся – Дядька уже добивал своего. Гайдуки справились с теми, кто пытался обойти.

– Живы? – крикнул Дмитрий.

– Вроде да, – крякнул Дядька, вытирая окровавленный нож.

Трупы обыскали быстро. Ни бумаг, ни опознавательных знаков – только кошели с деньгами да хорошее оружие. Наёмники, ничего не скажешь.

– Бросаем, – скомандовал Дмитрий. – Догоняем обоз.

Они нагнали купца уже у леса. Тот, увидев их целыми, перекрестился и погнал дальше. До заставы добрались без приключений.

Назад, в столицу, Дмитрий возвращался уже в сумерках. Рука ныла, но он не обращал внимания. В голове крутилась одна мысль: его заметили. Враги знают, что он существует. И теперь охота начнётся всерьёз.

Вечером он доложил царевичу. Иван выслушал, кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое – может, благодарность, может, одобрение.

– Молодец, граф. Ступай отдыхай. Завтра поговорим.

Дмитрий вышел, чувствуя, что первое испытание пройдено. Но впереди были новые, и они будут страшнее.

Часть 9. Царевич присматривается

На следующий день после поручения Дмитрий снова предстал перед царевичем. На этот раз Иван принял его не в официальной обстановке, а в малой горнице, где не было ни стольников, ни дьяков, только они вдвоём да тусклый свет зимнего утра, сочившийся сквозь слюдяные оконца.

Царевич сидел у стола, на котором стоял кувшин с квасом и два кубка. Жестом указал Дмитрию на лавку напротив.

– Садись, граф. Пей. У нас разговор долгий будет.

Дмитрий сел, принял кубок, но пить не стал – ждал. Иван усмехнулся, заметив это.

– Осторожный. Это хорошо. В столице без осторожности – пропадёшь.

Он отпил сам, помолчал, потом заговорил:

– Расскажи мне о своей губернии. О графине, о жене, о том, как ты на нечисть охотился. Не по бумагам, а по правде.

Дмитрий рассказывал. Просто, без прикрас, но и не скромничая. О том, как в детстве Шептунья перепекла его в печи. О том, как впервые почуял холод – предвестник нечисти. О том, как рубил головы упырям, как те рассыпались прахом. О графине, о Лизе, о гареме. О том, как в охоте погиб Петька, и как он, Дмитрий, нёс его тело на руках.

Иван слушал не перебивая, только иногда кивал или задавал короткие уточняющие вопросы. Когда Дмитрий замолчал, долго сидел, глядя в стену.

– Ты не врёшь, – сказал он наконец. – Это я умею отличать. У меня тут каждый врёт. Бояре, дьяки, даже слуги. А ты… ты как из другого мира.

Он повернулся к Дмитрию, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на зависть.

– Хорошо у вас там, в губернии. Просто. Враг пришёл – руби. Любишь – так и говоришь. А здесь… здесь всё шиворот-навыворот. Здесь враг улыбается и в глаза заглядывает, а сам нож точит. Здесь любовь продают и покупают, как товар на торгу.

Дмитрий молчал, понимая, что царевич не ждёт ответа – он просто говорит то, что наболело.

– Ты, граф, меня трижды спас, – продолжал Иван. – Я считаю. Первый раз – когда на охоте наёмников отбил. Второй – когда тень в покоях зарубил. Третий – вчера, с гонцом. И каждый раз ты делал то, что должен, а не то, что выгодно. За это я тебя и ценю.

Он отпил ещё квасу, посмотрел на Дмитрия долгим, изучающим взглядом.

– Я думаю о твоей дальнейшей судьбе, граф. Рында – это хорошо для начала, но ты не для того рождён, чтобы стены подпирать. Ты воин, охотник. Таким при дворе место особое. Но спешить нельзя. Шуйский уже на тебя косится. Если я сразу возвышу тебя, он озлобится пуще. Надо подождать, подготовить почву.

– Я понимаю, государь, – ответил Дмитрий. – Я умею ждать.

– Это я уже понял, – усмехнулся Иван. – Ты многое умеешь. И это… чутьё твоё… оно здесь, в столице, дорогого стоит. Ты, главное, верь ему. Если почуешь что – сразу ко мне. Не к десятнику, не к воеводе, прямо ко мне. Понял?

– Понял, государь.

Иван поднялся, давая понять, что разговор окончен. На прощание он положил руку Дмитрию на плечо – жест, который при других обстоятельствах мог бы показаться покровительственным, но сейчас был просто человеческим.

– Ступай, граф. Отдыхай. Завтра снова в караул. А там… там видно будет.

Дмитрий вышел от царевича с лёгким сердцем. Впервые за все эти недели он почувствовал, что его здесь не просто терпят, а ценят. Что у него есть не только враги, но и союзник. И этот союзник – сам царевич.

Вечером он написал письмо Лизе. Длинное, подробное, тёплое. О том, что скучает, что ждёт встречи, что всё идёт как надо. Обещал вернуться. И сам поверил в это обещание.

Часть 10. Первая зима в столице

Зима в Царьграде оказалась не такой, как в губернии. Там мороз кусал за щёки, снег скрипел под ногами, а в избе пахло печным теплом и пирогами. Здесь снег быстро становился грязным, мороз пробирал до костей в нетопленых переходах, а в каменных мешках дворца не было того уюта, к которому он привык.

Дмитрий нёс службу. Стоял в караулах, сменял других рындов, учился застывать статуей на долгие часы. Тело привыкло к неподвижности, но душа… душа ныла.

Особенно тяжело было, когда мимо проходили знатные дамы. Они скользили по коридорам, шурша парчой и атласом, и каждая считала своим долгом одарить рынду оценивающим взглядом. Молодые, красивые, разодетые в пух и прах, они смотрели на Дмитрия так, как дома смотрели на жеребца-производителя – оценивая стать, силу, возможную пользу.

Иные не ограничивались взглядами. Одна боярыня, пышная, с тяжёлой грудью, едва прикрытой кружевами, проходя мимо, задела его рукой и шепнула:

– А ты ничего, рында. Заходи, если скучно станет.

Другая, моложе, но с такими же холодными, расчётливыми глазами, остановилась напротив, разглядывая его откровенно, с головы до ног, и усмехнулась:

– И что такого красивого в этих провинциалах? А впрочем… может, попробовать?

Дмитрий стоял не шелохнувшись, глядя прямо перед собой, но внутри всё холодело. Это было не то. Совсем не то. Дома жёны смотрели на него с теплом, с любовью, с желанием, в котором была не только похоть, но и нежность. Здесь же в глазах этих женщин была только оценка: сгодится – не сгодится, какой прок, какую выгоду можно извлечь.

Вечерами он возвращался на подворье, садился у окна и писал письма Лизе.

«Родная моя, здравствуй. У нас всё хорошо, служба идёт, царевич мной доволен. Но скучаю я по вас так, что сердце щемит. Здесь всё не так, как дома. Люди здесь другие – улыбаются, а глаза холодные. Снятся мне часто наши ночи, твои руки, твой смех. Береги детей, целуй их за меня. Скоро увидимся, обещаю».

Писал он и жёнам – коротко, но каждой находил тёплые слова. Марфе – что помнит её огонь, Софье – что ценит её ум, Анне – что скучает по её нежности. Это было важно – они ждали, они верили.

Однажды, стоя в карауле у покоев царицы, он увидел сцену, которая запомнилась надолго. Молодой рында, совсем мальчишка, стоял у дверей. К нему подошла знатная дама, что-то шепнула, и парень, покраснев до корней волос, кивнул. Вечером Дмитрий узнал, что его нашли мёртвым – зарезанным в чужой постели, когда муж вернулся не вовремя.

– Здесь так, граф, – сказал Дядька, когда Дмитрий рассказал ему об этом. – Красивые женщины – они как яд. Пьёшь – сладко, а проснёшься – в гробу.

Дмитрий кивнул. Он уже понял это. И чем дольше он смотрел на столичную жизнь, тем яснее осознавал: дом, Лиза, жёны, дети – это не просто его прошлое. Это его якорь, его спасение, его правда.

А здесь, во дворце, всё было ложью. И золото, и улыбки, и даже женская ласка. Всё продавалось и покупалось, всё имело цену.

В одну из таких ночей, лёжа без сна, Дмитрий вдруг отчётливо понял, что именно здесь, в этой фальшивой роскоши, он по-настоящему полюбил Лизу. Не так, как любил раньше – по долгу, по привычке, по нежности. А новой, взрослой любовью, которая не требует присутствия, а живёт в сердце, согревая даже в самый лютый холод.

– Вернусь, – прошептал он в темноту. – Обязательно вернусь.

За окнами выла метель, заметая следы, и казалось, что сама зима плачет вместе с ним, разделяя его тоску по дому.

Часть 11. Вести из дома

Зима тянулась долго, как старая песня. Дмитрий уже сбился со счёта, сколько раз сменился на посту, сколько раз наблюдал за придворными играми, сколько раз подавлял в себе желание бросить всё и уехать домой. Но служба есть служба, и он нёс её исправно, заслужив репутацию молчаливого, надёжного рынды, на которого можно положиться.

В один из вечеров, когда метель завывала за окнами особенно тоскливо, в дверь подворья постучали. Дядька, ворча, пошёл открывать и вернулся с Агафоном. Старый ключник был весь в снегу, но глаза его светились радостью.

– Граф, – сказал он, отряхиваясь, – тебе письмо. От Лизы.

Дмитрий выхватил конверт, разорвал печать. Руки дрожали, когда он разворачивал листок. Письмо было длиннее предыдущего, и каждое слово он впитывал, как иссохшая земля воду.

«Митяй мой любимый, здравствуй. У нас всё хорошо, но скучаем мы по тебе неимоверно. Анастасия уже совсем большая, бегает по горницам и всё спрашивает, когда тятя вернётся. Я ей показываю твой портрет, что художник писал перед отъездом, она целует его и говорит: „Тятя“. Жёны твои тоже скучают. Марфа каждый день спрашивает, нет ли вестей, Софья в библиотеке твои книги перечитывает, Анна молится за тебя. Графиня здорова, шлёт тебе наставления и велит беречь себя. Мы все ждём тебя, родной. Возвращайся скорее. Твоя Лиза».

К письму был приложен небольшой рисунок – детской рукой, коряво, но старательно нарисованная фигурка мужчины в кафтане, с саблей и улыбкой. Подпись: «Тятя». Дмитрий смотрел на этот рисунок, и слёзы наворачивались на глаза. Анастасия. Его дочь. Она уже рисовала. Она помнила его.

– Спасибо, Агафон, – сказал он, пряча письмо у сердца. – Спасибо, что принёс.

– То ли ещё будет, граф, – улыбнулся старик. – Царевич тобой доволен. Очень доволен. Говорит, таких верных людей у него давно не было. Так что жди, скоро повышение будет.

– Какое повышение?

– А вот увидишь, – загадочно ответил Агафон. – Не мне о том говорить. Но ты готовься. Царевич тебя в ближний круг приблизить хочет. Это тебе не рында стоять.

Он ушёл, а Дмитрий долго сидел, глядя на огонёк свечи. На душе было тепло и тревожно одновременно. Лиза ждала, дети ждали, дом ждал. Но здесь, в столице, начиналось что-то новое, важное, что могло изменить всё.

– Дядька, – позвал он, – а ты как думаешь, надолго мы здесь?

Старый воин, сидевший в углу с трубкой, пожал плечами:

– А кто ж его знает, граф. Может, на год, может, на десять лет. Но я так скажу: ты своё дело делай честно, а судьба сама решит. Главное – домой не забывай писать. И сам не теряйся.

Дмитрий кивнул. Он не потеряется. Ради Лизы, ради Анастасии, ради всех, кто ждал, он выдержит любые испытания.

Ночью ему приснился дом. Лиза стояла на крыльце, протягивая к нему руки, а вокруг бегали дети, много детей, и все они смеялись. Проснулся он с улыбкой, и впервые за долгие месяцы на душе было легко.

Утром, когда он заступал на пост, к нему подошёл царевичев стольник и шепнул:

– Граф, после службы зайди к Ивану Ивановичу. Велел передать.

Дмитрий понял: что-то начинается. И был готов.

Часть 12. Конец первого года

Год на исходе. За окнами подворья мела метель, заметая следы и дороги, но в горнице было тепло – печь гудела ровно, сыто, отдавая жар в каждый угол. Дмитрий сидел у стола, перечитывая письма от Лизы, сложенные в стопку. За этот год их накопилось с десяток – каждое дороже золота, каждое согревало душу в самые холодные ночи.

Он изменился. Это чувствовалось даже по тому, как сидел, как держал спину, как смотрел на огонь. В столице он научился ждать, наблюдать, молчать. Научился различать фальшивые улыбки и искренние взгляды, понимать, кто чего стоит на самом деле. Но главное – он понял, что настоящая битва ещё впереди.

Шуйский затаился. После того первого столкновения на балу и неудачной слежки за гонцом он больше не предпринимал открытых действий, но Дмитрий чувствовал: враг копит силы, плетёт сети. И где-то в этих сетях, под золотыми масками, прячется та самая нечисть, которую он чуял, но не мог увидеть.

Царевич Иван был доволен его службой. Несколько раз они говорили по душам, и Дмитрий видел, как в глазах молодого правителя загорается надежда. Надежда на то, что рядом есть человек, которому можно доверять. Но оба понимали: время открытой борьбы ещё не пришло. Надо ждать, копить силы, готовиться.

Вечером, Дмитрий лёг спать рано. Усталость за этот год накопилась нечеловеческая – не столько физическая, сколько душевная. Он закрыл глаза и провалился в сон сразу, без сновидений.

А потом пришла она.

Шептунья стояла на опушке леса – та самая, что когда-то перепекла его в печи, дав дар видеть нечисть. Старая, сморщенная, голая, с длинными седыми космами, развевающимися на ветру. Она смотрела на него пустыми глазницами, но Дмитрий знал: она видит. Видит всё, что с ним было и будет.

– Золото, милок, золото, – зашепелявила она, и голос её шелестел, как сухая листва. – Они в золоте, как в утробе. Ты их не увидишь, только почуешь. По страху, по холоду, что в детстве чуял. Помнишь?

– Помню, – ответил Дмитрий во сне.

– Нечисть под золотом – самая страшная. Она не в лесах прячется, она среди людей живёт. Князья, бояре, воеводы… Многие из них уже не люди. Но ты… ты им не по зубам. Ты перепёкнутый. Ты видишь правду. Только верь себе. И не спеши. Они сами выползут, когда время придёт.

Шептунья растаяла, как дым, оставив после себя запах болотной тины и горечи. Дмитрий проснулся в холодном поту, долго лежал, глядя в потолок. За окнами уже светало – первый день нового, 7092 года.

Он встал, подошёл к окну, отодвинул занавеску. Город просыпался в снежном мареве, где-то вдали зазвонили колокола. Год прошёл. Он выжил, освоился, стал своим. Но главное – впереди.

– Спасибо, бабка, – прошептал он, глядя на серое небо. – Я понял.

Он знал теперь, что делать. Ждать, чуять, готовиться. И когда враг покажет себя – ударить. Сталью, которая не боится ни серебра, ни золота. Сталью, которая помнит тепло его рук.

В дверь постучали. Вошёл Дядька, хмурый со сна, но уже при деле.

– С Новым годом, граф. Царевич зовёт. Говорит, дело важное.

Дмитрий усмехнулся, натягивая кафтан.

– Идём, Дядька. Время пришло.

ЧАСТЬ 2. ПРИСЯЖНОЙ (7092 год)

Часть 13. Новый чин

Утро после Нового года началось не с похмелья и не с отдыха, а с вызова во дворец. Дмитрий, едва успев умыться и перекусить, уже стоял перед дверями царевичевых покоев, гадая, что его ждёт. Внутри было спокойно, но где-то глубоко, под ложечкой, шевелилось предчувствие – тот самый холодок, что предупреждал об опасности или важных переменах.

Иван Иванович принял его сразу, без обычных церемоний. В горнице, кроме них, был только дьяк с кипой бумаг и старый боярин, которого Дмитрий видел несколько раз при дворе, но имени не запомнил. Царевич сидел за столом, при свете утренних свечей, и выглядел серьёзнее обычного.

– Входи, граф, – сказал он, жестом указывая на лавку. – Садись. Разговор будет долгий.

Дмитрий сел, положил руки на колени, приготовился слушать. Иван развернул свиток, пробежал глазами по строкам, потом поднял взгляд.

– Ты служил исправно, Дмитрий. Целый год нёс караул, молчал, наблюдал, делал то, что велено. И трижды спас меня – от наёмников, от тени, от потери важных вестей. Я таких людей не забываю.

Он сделал паузу, и в этой паузе Дмитрий услышал, как скрипят перья дьяка, записывающего каждое слово.

– Отныне ты не рында. Ты – присяжной дворянин при моей особе, с чином сотника. Будешь выполнять мои личные поручения, самые важные и самые тайные. Тебе открыты все двери, кроме казны и постельных покоев царицы, – Иван усмехнулся, – но и туда, возможно, когда-нибудь попадёшь, если сумеешь заслужить доверие матери.

Дьяк протянул Дмитрию свиток с печатью. Тот принял, развернул, пробежал глазами. Всё было написано по форме: чин, обязанности, жалованье, право носить особый знак – серебряную перевязь с гербом царевича.

– Благодарю, государь, – Дмитрий поклонился. – Оправдаю доверие.

– Знаю, что оправдаешь, – кивнул Иван. – Потому и даю. Теперь у тебя будет свой угол в Кремле, небольшая, но свои люди, право свободного хода. И главное – ты будешь знать то, что другим не положено. Готов?

– Готов, государь.

Иван махнул рукой, и дьяк с боярином вышли, оставив их вдвоём. Царевич поднялся, подошёл к окну, за которым начиналась метель, и заговорил, не оборачиваясь:

– Ты, граф, не думай, что это просто награда. Это ещё и испытание. Теперь враги будут охотиться на тебя с утроенной силой. Шуйский уже знает, что ты мой человек. Он будет пытаться перекупить тебя, подставить, убить. Или, что хуже, сделать так, чтобы я сам в тебе усомнился.

– Я не продаюсь, – твёрдо сказал Дмитрий.

– Знаю, – обернулся Иван. – Потому и говорю. Но даже самые верные могут пасть, если не знают, откуда ждать удара. Поэтому слушай сюда.

Он подошёл ближе, понизил голос:

– В столице нечисть. Не та, что в лесах воет, а другая – умная, хитрая, в золоте ходит. Я чую это нутром, но не вижу. А ты, говорят, видишь. Вернее, чуешь. Так?

Дмитрий кивнул. Рассказывать о Шептунье и своём даре царевичу он пока не решался, но отрицать очевидное было глупо.

– Вот и будешь моим чутьём, – усмехнулся Иван. – Глазами и ушами. Ходи, смотри, слушай. А если что почуешь – сразу ко мне. И помни: теперь ты не просто рында. Ты – моя правая рука. Береги её.

Он протянул Дмитрию руку, и тот пожал её, как равный равному. В этом рукопожатии было больше, чем в любых указах и печатях.

Выйдя от царевича, Дмитрий долго стоял в переходе, глядя на кружащийся за окнами снег. Жизнь менялась. И он был готов к этим переменам.

Часть 14. Первое настоящее дело

Прошла неделя после получения нового чина. Дмитрий осваивался в роли присяжного, привыкал к новому положению, к тому, что теперь у него был свой угол в Кремле – небольшая каморка, где можно было передохнуть между поручениями, и право свободно ходить по коридорам, куда раньше вход был заказан.

Иван не давал ему скучать. Поручения сыпались одно за другим: проверить дьяка, подозреваемого в воровстве, сопроводить тайного гонца, проследить за подозрительным купцом. Всё это было мелко, но Дмитрий понимал: царевич проверяет его на прочность, приучает к мысли, что теперь он – глаза и уши.

А потом пришло настоящее дело.

Вызов застал его поздним вечером, когда он уже собирался возвращаться на подворье. Стольник, запыхавшись, вбежал:

– Граф, царевич требует. Немедленно.