Закалка Солдатова, книга 4

Закалка Солдатова, книга 4

Пролог: Дорога в Царьград

Часть 1: Серебряный купец

Это случилось на исходе третьего дня пути. Дмитрий с Дядькой и двумя гайдуками остановился на ночлег в торговом селе, где тракт сворачивал на Царьград. Постоялый двор «Разгуляй» гудел как улей – купцы, приказчики, гонцы, беглые холопы, ищущие счастья в столице. Пахло щами, перегаром и прелым сеном.

Дмитрий сидел в углу, хлебал похлебку и думал о Лизе, когда вдруг почувствовал его. Тот самый холод, что в детстве предупреждал о нечисти. Только теперь он был странным – не тягучим, как от болотной твари, а каким-то… сверкающим, что ли.

Он поднял глаза.

За дальним столом, в самом центре залы, восседал купец. Богатый, сразу видно – кафтан из алого сукна, шапка соболья, пальцы в кольцах. Но кольца те были не простые – серебряные, массивные, с каменьями, и сидели на пальцах так плотно, будто вросли в кожу. На шее – серебряная цепь в три ряда, тяжелая, как кандалы. Пуговицы на кафтане – серебряные, крупные, литые. Даже подковы у сапог, выглядывавшие из-под стола, отливали серебром.

Купец ел жадно, чавкал, прихлебывал, и никто вокруг не обращал на него внимания. А Дмитрий видел. Видел, как под слоем серебра, въевшегося в плоть, клубится тьма. Как глаза купца, вроде бы человечьи, на миг вспыхивают зеленым, когда он облизывает жирные губы. Как тень его на стене не повторяет движений, а живет своей жизнью.

– Дядька, – тихо сказал Дмитрий, – глянь на того купца.

Дядька посмотрел, пожал плечами:

– Купец как купец. Богатый. А что?

– Ничего. Ешь.

Дмитрий понял. Серебро не защищало тварь – оно скрывало её. Отводило глаза людям. Вся эта груда металла работала как морок, заставляя видеть человека там, где сидела нечисть. Только его дар, перепекший его в печи Шептуньи, видел правду.

Он машинально потянулся к сабле, висевшей на поясе. Но тут же одернул себя. Вскочить, зарубить купца на глазах у полусотни людей? Его схватят, посадят на цепь, а то и повесят за убийство безвинного (как им покажется) торгового человека. Ни царевич, ни связи графини не помогут, если он начнет столичную карьеру с виселицы.

– Дядька, – прошептал он, – у нас сколько денег осталось?

– Счесть? – насторожился старый воин.

– Не надо. Достаточно, чтобы нанять лихих людей на одну ночь?

Дядька посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:

– Есть тут одна шайка, при дороге промышляет. Я их атамана знаю, вместе в ополчении ходили. Что задумал, граф?

– Купца того ограбить надо. Всё серебро с него снять. До последней пуговицы.

– Зачем?

– Затем, что под серебром этим – не купец. Нечисть. А нанять воров надо, чтобы нечисть сама наружу вылезла. Тогда и рубить можно будет без оглядки.

Дядька крякнул, почесал бороду, но спорить не стал. Он привык доверять чутью графа.

Часть 2: Ночная охота

Атаман Пашка Косой оказался мужиком битым, хитрым и без лишних вопросов. За полтину серебром (настоящим, не купеческим) и обещание графского слова в случае чего он согласился на дело. Пятеро его молодцов, с ножами и дубьем, подкараулили купца, когда тот вышел по нужде в задний двор.

Дмитрий наблюдал из тени конюшни.

Воры налетели быстро, сбили купца с ног, принялись обдирать. Кольца с хрустом сходили с пальцев, цепь порвали, пуговицы с мясом отдирали от кафтана. Купец сначала орал, звал на помощь, но, когда серебра на нем почти не осталось, орать перестал.

Он захохотал.

Смех был страшный – утробный, булькающий, нечеловеческий. Тело его пошло рябью, кожа лопнула, и наружу полезла тьма. Длинные руки с когтями, горящие зеленым глаза, пасть полная игольчатых зубов. Воры шарахнулись в стороны, кто-то упал, кто-то побежал, но Дмитрий уже был тут.

– Прочь! – крикнул он, заслоняя их собой. – Я сам!

Тварь прыгнула. Дмитрий встретил её саблей – наискось, целя в шею. Удар пришелся в плечо, отрубил руку, но тварь даже не замедлилась, попыталась достать его когтями другой. Дмитрий ушел в сторону, рубанул снова – по ногам. Тварь рухнула, но поднялась на обрубках, шипя и харкая черной кровью.

– Голову, граф! – крикнул Дядька, выбегая из тени с топором. – Голову руби!

Дмитрий и сам знал. Он прыгнул вперед, перехватывая саблю двумя руками, и обрушил её на шею твари. Лезвие вошло в гнилую плоть, хрустнули позвонки, и голова, отделившись от тела, покатилась по снегу, разбрызгивая черную слизь. Тело забилось, задымилось и рассыпалось прахом.

На снегу остались только кучка пепла да валявшиеся рядом серебряные украшения – кольца, цепь, пуговицы, подковы. Они тускло поблескивали в лунном свете, и от них больше не веяло мороком.

Воры, пришедшие в себя, крестились и плевались. Пашка Косой подошел к Дмитрию, глянул на него с уважением и страхом.

– Ты, граф, это… прости, что сомневались. Теперь мы твои навеки. Что хочешь проси.

– Молчите о том, что видели, – ответил Дмитрий, вытирая саблю о снег. – Скажете – купца ограбили, а он сам… сам сгинул. Поняли?

– Поняли, – закивали воры. – Само собой.

Утром на постоялом дворе только и разговоров было, что о богатом купце, который то ли сбежал, то ли его черти унесли. Никто не жалел – купца не любили, а добро, что воры принесли в общаг, поделили по справедливости.

Дмитрий, сидя в седле и выезжая на тракт, чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. Дар не обманул. И в столице, где нечисть умеет прятаться за золотом и серебром, этот дар будет нужен как никогда.

– Слышь, граф, – окликнул его Дядька, – а чего это тварь серебром-то обвешалась? Обычно нечисть его боится.

– Не боится, Дядька, – ответил Дмитрий, вспоминая книгу батюшки. – Серебро – не защита от них. Это их маскировка. В серебре они людей дурачат. А сталь – вот наша сила. Сталь человеческая.

Он похлопал по сабле и пришпорил Бурана. Впереди, за лесом, уже угадывалось зарево тысяч огней – Царьград ждал своего нового защитника.

ГЛАВА 1. РЫНДА (7091 год)

Часть 3. Въезд в Царьград

Дорога вилась меж холмов, и когда отряд поднялся на последний из них, Дмитрий придержал Бурана. Город открылся сразу весь, от края до края, и у него перехватило дыхание.

Царьград лежал в огромной чаше, раскинувшись на семи холмах, и каждый холм венчала маковка собора или шатёр княжеского терема. Золото куполов горело в лучах закатного солнца так ярко, что глазам было больно. Кремль, обнесённый белокаменной стеной с башнями, возвышался над всем этим великолепием, как огромный зверь, охраняющий свою добычу. А внизу, у подножия холмов, дымили трубы, теснились избы, тянулись к небу чёрные пальцы мастерских и складов. Город жил, дышал, гудел, и гул этот доносился даже сюда, за несколько вёрст.

– Ну, граф, – Дядька подъехал ближе, попыхивая трубкой, – любуйся. Столица.

Дмитрий молчал, вбирая в себя это зрелище. Он думал о том, что где-то там, за этими стенами, решается судьба не только его, но и Лизы, детей, всей губернии. И от этой мысли внутри похолодело.

– Поехали, – сказал он коротко и тронул поводья.

Въехали в город, когда уже стемнело. Но тьма здесь была не деревенской, не тихой и звёздной. Тьму Царьграда разрывали факелы, смоляные бочки, свет из окон кабаков и богатых домов. Крики, смех, брань, грохот колёс по бревенчатой мостовой – всё смешалось в единый, оглушительный гул. Пахло дымом, жареным мясом, конским навозом и ещё чем-то пряным, чужим.

Подворье, снятое людьми графини, оказалось на окраине, но в добротном месте – двухэтажный дом с конюшней и высоким забором. У ворот их уже ждали.

– Граф Дмитрий Оленин-Вронский? – низко кланяясь, спросил сухонький старичок в длинном кафтане. – Милости прошу. Меня Агафоном кличут, я от графини Анны Ильиничны. Всё для вас приготовлено.

В доме было чисто, тепло, пахло сдобой и сухими травами. Дмитрий, оставив гайдуков распрягать коней, прошёл в горницу. Агафон суетился, наливал чай, выкладывал на стол пироги.

– С дороги-то, граф, откушайте, – приговаривал он. – А потом и потолкуем.

Дмитрий ел молча, чувствуя, как усталость отпускает. Старик сидел напротив, внимательно разглядывая его цепкими, умными глазами.

– Графиня писала о вас, – наконец заговорил Агафон, понизив голос. – Много писала. И о ваших подвигах, и о даре вашем. Здесь, в столице, это пригодится. Ох как пригодится.

– Что здесь происходит? – спросил Дмитрий, отодвигая пустую тарелку.

Агафон вздохнул, погладил редкую бородёнку:

– Всё как везде, граф. Интриги, свары, борьба за место у трона. Князь Шуйский со своими людьми против царевича. Царевич Иван Иванович – молод ещё, но умён. Только доверять никому не может. После трёх покушений, что на него были, – он замолчал, перекрестился на образ в углу, – никому не верит. А тут вы.

– Покушений? – насторожился Дмитрий.

– Было дело, – кивнул Агафон. – Люди гибли, верные слуги. Царевич с тех пор сам не свой. Потому и письмо графини так быстро в дело пошло. Он ждёт вас. Присматривается пока, но ждёт.

Старик помолчал, потом достал из-за пазухи сложенный лист, запечатанный сургучом.

– От Лизы вам письмо, – тихо сказал он. – И от графини наставления. А я, граф, буду при вас. Все ходы-выходы знаю, людей нужных знаю. Помогу, чем смогу. Только вы уж… берегите себя. Здесь, в столице, глаза и уши повсюду. Золото слепит, а серебро обманывает. Верьте только своему нутру.

Дмитрий взял письмо, сжал в руке. В груди разлилось тепло. Лиза ждала, верила, любила. Ради этого стоило терпеть любые испытания.

– Спасибо, Агафон, – сказал он. – Я всё понял.

– Отдыхайте, граф, – старик поднялся, поклонился. – Завтра во дворец. Утро вечера мудренее.

Он вышел, а Дмитрий остался один. Долго сидел, глядя на огонёк свечи, потом развернул письмо и погрузился в чтение, слыша сквозь строчки родной голос, что звал его домой.

Часть 4. Представление двору

Утро началось затемно. Дядька, хлопотавший с ночи, разбудил Дмитрия ни свет ни заря:

– Поднимайся, граф. Во дворце раньше встают, чем в деревне. Негоже перед царевичем заспанным являться.

Дмитрий одевался тщательно, как учила Ольга. Кафтан тёмно-зелёного сукна с серебряным шитьём, сапоги из мягкой кожи, сабля на перевязи – та самая, что рубила головы упырям. В рукав зашит материнский крестик – на удачу. Перед выходом перекрестился на образ в углу, хоть и не был уверен, кто там изображён – Праматерь или кто из новых святых.

До Кремля добирались через весь город. Улицы уже гудели народом: торговцы раскладывали товар, бабы тащили коромысла с водой, приказчики бежали по делам. Дмитрий смотрел по сторонам, стараясь запомнить дорогу, но в этом лабиринте кривых переулков легко было заблудиться.

Кремль встретил их воротами, перед которыми стояли стражи в длинных кафтанах с топориками на плечах. Дядька предъявил бумаги с печатью, и их пропустили.

Внутри Дмитрий едва не замер, разглядывая соборы, терема, палаты. Всё было огромным, величественным, чужим. Люди сновали по делам – кто в богатых шубах, кто в простых сермягах, – но никто не обращал на провинциалов внимания.

Их провели в Разрядный приказ – длинное низкое здание, где пахло чернилами, воском и мышами. Дьяк, сухой как щепка, в очках на кончике носа, долго листал какие-то книги, сверялся с бумагами, бормотал под нос:

– Вронский-Оленин, граф Дмитрий… из губернии… от графини Анны Ильиничны… Слышали, слышали. Охотник, стало быть.

Он поднял глаза, оглядел Дмитрия с ног до головы и, кажется, остался доволен.

– Должность тебе, граф, определена рынды. Будешь при особе царевича Ивана Ивановича в карауле стоять. Дело почётное, но хлопотное. Стой смирно, смотри в оба, рта не раскрывай без надобности. А если что – докладывай десятнику.

Дмитрий кивнул, принимая назначение. В душе шевельнулась обида – он, граф, воин, убийца нечисти, будет просто стоять статуей? Но он тут же подавил это чувство. Ольга учила: в столице всё иначе. Здесь терпение и умение ждать ценятся не меньше, чем сила.

Из приказа их повели дальше, через анфиладу комнат, мимо портретов в тяжёлых рамах, мимо зеркал в золочёных простенках. Дмитрий старался ступать тихо, но сапоги всё равно стучали по паркету. Наконец они оказались в просторной зале, где вдоль стен стояли рынды – рослые, статные молодцы в одинаковых белых кафтанах, с топориками на плечах. Они походили на изваяния – ни один не шелохнулся при появлении чужака.

– Жди здесь, – велел провожатый и исчез за тяжёлой портьерой.

Дмитрий встал у стены, стараясь принять такую же неподвижную позу. В зале было холодно, от стен веяло древним камнем. В высоких окнах лился мутный утренний свет. Время тянулось бесконечно.

Наконец портьера колыхнулась, и вошёл он. Дмитрий узнал царевича сразу – по осанке, по тому, как почтительно склонились рынды, по дорогой одежде. Иван Иванович Соколов был молод, лет двадцати двух, строен, с умными серыми глазами и тёмными волосами, которые вечно выбивались из-под шапки. Он держался с достоинством, но без спеси, и в его взгляде чувствовалась привычка оценивать людей.

Царевич остановился напротив Дмитрия, оглядел его внимательно, изучающе. Взгляд скользнул по лицу, по плечам, по сабле на поясе. На мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, но тут же сменилось привычной настороженностью.

– Граф Вронский? – спросил он негромко.

– К вашим услугам, государь, – Дмитрий поклонился, как учила Ольга – с достоинством, но без подобострастия.

Царевич чуть приподнял бровь. Кажется, он ожидал другого – провинциального увальня, мнущегося и заискивающего. А перед ним стоял воин, смотревший прямо и спокойно.

– Слышал о твоей охоте, – сказал Иван после паузы. – Говорят, ты упырей голов рубил лучше любого палача. Здесь, в столице, другая охота. Здесь враг улыбается и носит парчу.

– Я заметил, государь, – ответил Дмитрий. – Золото здесь слепит глаза.

Царевич усмехнулся одними уголками губ. В этом жесте мелькнуло что-то человеческое, тёплое, но тут же исчезло.

– Служи исправно, граф. Твоё время покажет. А пока… – он кивнул на стену, – становись. Научат.

Он уже повернулся уходить, когда тяжёлая дверь в другом конце залы отворилась, и вошёл князь. Дмитрий сразу понял, кто это. Не по роскошной одежде, не по важной поступи – по тому самому холодку, что вдруг прокатился под ложечкой, заставив сердце биться чаще.

Князь Василий Шуйский был высок, плотен, с окладистой бородой и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели цепко, как у хорька. Он пересёк залу, бросив на Дмитрия мимолётный взгляд, скользнувший, как лезвие. В этом взгляде не было открытой враждебности – только оценивающий холод, прикидка: свой? чужой? опасен?

Царевич, заметив его, чуть напрягся, но приветствовал вежливо, как требовал этикет. Шуйский ответил поклоном, и между ними, в этом коротком обмене любезностями, Дмитрий почувствовал то, что нельзя было увидеть глазами – глухую, застарелую вражду, спрятанную под слоем парчи и улыбок.

Когда князь вышел, Иван обернулся к Дмитрию и сказал тихо, чтобы слышал только он:

– Вот, граф, тот самый враг, что улыбается. Присматривайся. И запоминай.

Он вышел, оставив Дмитрия в зале. Рынды стояли неподвижно, как статуи. А Дмитрий думал о том, что холодок под ложечкой не обманул. Шуйский был опасен. Очень опасен. И, кажется, он тоже что-то почуял.

Часть 5. Первые дни службы

Служба оказалась тем, чего Дмитрий меньше всего ожидал. Она была… никакой.

День начинался затемно. Вместе с другими рындами – рослыми, молчаливыми молодцами – он занимал место у стены в приёмной зале или у дверей царевичевых покоев. И стоял. Час, два, три, четыре. Пока шли доклады, пока бояре перешёптывались в углах, пока дьяки шуршали бумагами, Дмитрий стоял статуей, сжимая в руках бесполезный топорик.

Ноги затекали, спина немела, но он держался. Ольга учила терпеть. В деревне он терпел девок в бане, считая доски, чтобы не сойти с ума. Здесь он считал трещины на потолке, блики на золочёных рамах, шаги важных господ, входящих и выходящих.

И наблюдал.

Первые дни лица сливались в безликую массу – бояре в шубах, дьяки в длинных кафтанах, приказные в сермягах. Но постепенно Дмитрий начал различать. Вот этот, с окладистой бородой, входит с улыбкой, а выходит – с хищным прищуром. Значит, выпросил что-то. А этот, молодой, вертлявый, слишком долго задерживается у дверей, прислушивается к разговорам. Соглядатай, видно.

Их учили не замечать рынду. Рында – мебель, часть интерьера. И Дмитрий пользовался этим. Стоя неподвижно, он видел, кто с кем переглядывается, кто кому суёт бумажку, кто после доклада царевичу выходит бледнее мела.

Особенно он присматривался к тем, от кого веяло холодком. Тот самый детский страх, что просыпался в избе, когда тьма тянулась из угла, здесь возникал внезапно, от людей в золоте и парче. Дмитрий не видел тварей – золото скрывало их, – но чувствовал. И запоминал лица.

– Князь Шуйский, – шепнул ему однажды Дядька, когда тот проходил мимо. – Глава клана, враг царевичев. Гляди в оба.

Дмитрий и глядел. Шуйский не вызывал у него того ледяного ужаса, что другие, но от него несло опасностью, как от затравленного зверя.

В короткие перерывы между дежурствами он встречался с Агафоном. Старый ключник появлялся всегда неожиданно – у конюшни, в трапезной, на заднем крыльце. Передавал новости, объяснял, кто есть кто, предупреждал об опасностях.

– Ты, граф, запоминай, – говорил он, понижая голос. – Кто с кем в родстве, кто кому должен, кто на кого зубы точит. Здесь всё через это.

Дмитрий запоминал. И чувствовал, как с каждым днём в нём нарастает глухая тоска.

Вечерами, возвращаясь на подворье, он садился у окна и смотрел на закат. Там, за горизонтом, осталась усадьба. Лиза. Дети. Тридцать шесть жён, которые ждали его по ночам не из интриги, а потому что скучали. Здесь всё было иначе. Здесь даже бабы улыбались с расчётом.

На пятый день Агафон передал ему письмо. Маленький, сложенный вчетверо листок, пахнущий сухими травами. Дмитрий узнал почерк Лизы ещё до того, как развернул.

Письмо было коротким, скупым на слова – Лиза никогда не умела писать длинно. Но каждое слово ложилось на сердце теплом.

«Митяй мой родный, здравствуй. У нас всё хорошо. Анастасия выросла, уже сама ходит и говорит "тятя". Жёны скучают, спрашивают, когда вернёшься. Я молюсь за тебя каждую ночь. Береги себя. Твоя Лиза».

Он перечитал письмо три раза, потом спрятал у сердца, рядом с материнским крестиком. В груди защемило так, что пришлось зажмуриться.

– Ничего, граф, – Дядька, сидевший в углу, затянулся трубкой. – Потерпи. Здесь все терпят. Кто вытерпит – тот и выиграет.

Дмитрий кивнул. Он вытерпит. Он всегда терпел. Но как же хотелось домой.

Часть 6. Придворный бал

Бал давали в Грановитой палате – огромном зале, где своды терялись в полумраке, а стены были расписаны древними ликами и узорами. Тысячи свечей горели в паникадилах, отражаясь в золоте окладов и драгоценных камнях, и от этого света кружилась голова. Музыка – не деревенские дудки, а настоящий оркестр с заморскими инструментами – лилась откуда-то сверху, заполняя зал тягучей, сладкой мелодией.

Дмитрий стоял у колонны, как и положено рынде, – неподвижно, с топориком на плече, глядя прямо перед собой. Но глаза его видели всё.

Мимо проплывали дамы в парче и шёлке, с высокими воротниками и глубокими декольте, из-под которых вздымалась грудь, обсыпанная перламутровой пудрой. Кавалеры в шитых золотом кафтанах, с кружевными воротниками и напомаженными волосами, кланялись, шаркали, целовали кончики пальцев. Воздух был густым от запахов французских духов, пота и сладкого вина.

Дмитрий смотрел и учился. Вот княгиня Ирина, та самая, что строила ему глазки на прошлой неделе, сейчас вьётся вокруг старого боярина с орденской звездой. Прижимается, смеётся, а глаза – холодные, расчётливые. Вот молодой княжич, весь в золоте, целует ручку боярыне, а сам косится на её дочь. Искусство, сплошное искусство.

Вдруг его пронзило.

Холод пришёл неожиданно, как удар ножом под дых. Тот самый, детский, липкий, от которого волосы встают дыбом и сердце проваливается в пятки. Дмитрий едва удержался, чтобы не схватиться за саблю. Он медленно повёл глазами, стараясь не шевелить головой.

В центре зала, в кругу расступившихся гостей, стоял князь Шуйский. На нём был кафтан, сплошь расшитый золотом, – пуговицы, позументы, даже нитки, казалось, были золотыми. На груди – массивная цепь с двуглавым орлом, на пальцах – перстни с крупными камнями, оправленные в золото. Он улыбался, говорил что-то соседям, но от него исходила волна такого леденящего ужаса, что Дмитрию захотелось закричать.

Но тут же всё прошло. Шуйский повернулся, взглянул на него – мельком, равнодушно, и холод исчез, будто его и не было. Остался только обычный, человеческий холодок опасности.

Дмитрий перевёл дыхание. Что это было? Он смотрел на других вельмож, стараясь уловить тот же страх. Вот боярин с окладистой бородой – золотая шапка, золотая цепь, ничего. Вот молодой князь в венгерском кунтуше – тоже золото, но внутри пусто. А вот…

Он замер. Рядом с Шуйским стоял его приближённый, худощавый, с длинными, неестественно бледными пальцами, унизанными золотыми кольцами. На шее – золотая гривна, на поясе – сабля с золотой рукоятью. И от него исходил тот же ледяной страх. Слабее, чем от Шуйского, но явственный, тошнотворный.

Дмитрий впился в него взглядом, стараясь разглядеть за золотом истинное лицо. На миг ему показалось, что черты плывут, искажаются, что под кожей проступает что-то чужое, древнее, с горящими глазами. Но тут же морок вернулся – перед ним снова стоял обычный, чуть бледный человек в золоте.

Музыка гремела, пары кружились в танце, а Дмитрий стоял у колонны и чувствовал, как по спине течёт холодный пот. Он понял: это оно. То, о чём предупреждала Шептунья. Нечисть, которая прячется не в лесах, а во дворцах. Которая носит не серебро, а золото, и становится невидимой.

После бала, когда гости разъехались и зала опустела, Дмитрий долго не мог прийти в себя. Дядька, заметив его состояние, подошёл, тронул за плечо:

– Ты чего, граф? Бледный весь.

– Ничего, – ответил Дмитрий, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Просто… душно здесь.

Но он знал: это не духота. Это страх. Тот самый, что жил в нём с детства и теперь вернулся, чтобы предупредить: враг рядом. Враг в золоте. И его надо найти.

Часть 7. Тайная встреча с Агафоном

Ночь опустилась на Царьград тяжёлым, непроглядным пологом. Луна спряталась за тучи, и даже факелы у ворот Кремля горели тускло, словно нехотя. Дмитрий вышел с подворья, когда город уже затих, но тишина эта была обманчивой – то там, то здесь слышались пьяные выкрики, лай собак, далёкий женский смех.

Он шёл пешком, без охраны. Агафон велел приходить одному. Дорога петляла по кривым переулкам, где впору заблудиться, но Дмитрий запоминал путь по приметам: кривое дерево, облупившаяся икона на углу, колодец с покосившимся журавлём.

Чем дальше он уходил от центра, тем беднее становились дома, тем грязнее улицы. Здесь пахло не духами и сладким вином, а кислой капустой, прелым сеном и ещё чем-то тошнотворным, болотным. Дмитрий почуял этот запах и внутренне подобрался – нечисть? Но нет, слишком слабо, слишком бытово. Просто городская грязь.

Лавка Агафона пряталась в подвале старого дома на окраине. Снаружи ни вывески, ни опознавательных знаков – только покосившаяся дверь, обитая проржавевшим железом. Дмитрий постучал условленным стуком: три коротких, два длинных.

Дверь приоткрылась, блеснул глаз, и через миг Дмитрий уже стоял внутри. Пахло сушёными травами, воском и мышами. В тусклом свете лучины он разглядел полки, уставленные пузырьками, связками кореньев, стопками старых книг.

– Проходи, граф, – Агафон запер дверь на тяжёлый засов и жестом указал в глубину лавки, где стоял стол и две лавки.