Возвращение Солдатова. Книга 6

Утром она ушла так же молча, как пришла. Но Агата, встречавшая её у выхода, заметила: глаза княгини были сухими, а в походке появилась твёрдость, которой не было прежде.

Вторая пришла через три дня. Боярыня Мария Черниговская была моложе, лет двадцати, с живыми глазами и быстрой речью. Она не молчала, как Анна, а говорила, говорила без остановки – об отце, которого убили мыши, о брате, который боится поднять голову, о землях, которые отдают католикам.

– Ты нужен нам, – сказала она, глядя Дмитрию прямо в глаза. – Не как мужчина. Как знамя. Если мы пойдём за тобой, за нами пойдут наши отцы, братья, сыновья. А без нас ты – никто. Просто пленник, который тешит себя надеждой.

Дмитрий усмехнулся. Эта ему нравилась. Живая, дерзкая, не сломленная.

– А если я не оправдаю надежд? – спросил он.

– Тогда я сама отрежу тебе голову, – ответила она с улыбкой. – Но сначала дай мне то, зачем я пришла.

Она сама потянулась к нему, сама раздела его, сама легла на его плащ. И в эту ночь не было ни боли, ни страха – только жар, только страсть, только обещание, которое она взяла с него кровью и семенем.

К концу января таких ночей было уже больше десятка. Каждая женщина приходила со своей болью, со своей надеждой, со своей ценой. Княгини, вдовы, купчихи, дочери воевод. Дмитрий слушал, запоминал, обещал. И каждую ночь скреплял обещание так, как требовал обычай.

Агата вела счёт. В её записной книжке было уже тридцать имён. Тридцать женщин, чьи братья, отцы, сыновья командовали отрядами. Тридцать нитей в паутине, которая опутывала замок, город, всю Болотную страну.

– Ещё семьдесят, – сказала она Лизе, когда та пришла за новой порцией записок. – Нам нужно сто. Сто женщин, сто родов. И тогда мы сможем говорить с Радзивиллом не как просители, а как равные.

– А он? – Лиза кивнула в сторону покоев Дмитрия. – Он выдержит?

Агата усмехнулась.

– Он – солдаткин, – сказала она. – Он выдержит всё. Иди. Тебя ждут.

А в замке, в роскошных покоях, где мышиные советники пили вино и строили планы, никто не замечал ничего. Для них Дмитрий был просто пленником, который тешит себя женщинами. Пусть тешится. Так он будет сговорчивее. Так они легче сделают его своей марионеткой.

Они не знали, что каждая ночь приближала час, когда марионетка перережет нити и сама станет кукловодом.

Глава 12. Зимний бал

Февраль 7096 года, замок Вильно, Большая зала

Замок гудел. Сотни свечей горели в тяжёлых паникадилах, отражаясь в зеркалах, в золоте кафтанов, в драгоценных камнях на пальцах знатных гостей. Мышиные советники в расшитых кунтушах, рейховские офицеры в строгих чёрных мундирах, болотные магнаты, приехавшие засвидетельствовать почтение победителям, – всё смешалось в пёстрой, шумной толпе. Вино лилось рекой, музыка гремела, и даже обычно хмурые стражники улыбались, пригубливая заморские вина.

Дмитрия вывели в залу под конец вечера, когда все уже достаточно выпили, чтобы не обращать внимания на лишние детали, но ещё не настолько, чтобы потерять способность наблюдать. На нём был простой, но дорогой кафтан – подарок Радзивилла, который должен был подчеркнуть «почётный» статус пленника. Ни оружия, ни знаков отличия. Только лицо – спокойное, почти скучающее, как у человека, который уже смирился со своей участью.

– Идите, идите, зятёк, – Радзивилл, раскрасневшийся от вина, подтолкнул его в спину. – Покажитесь гостям. Пусть видят, какой у меня будет царь!

Дмитрий шагнул в залу, и на мгновение разговоры стихли. Все взгляды обратились на него – мышиные советники с любопытством, рейховцы с надменным равнодушием, болотные магнаты с плохо скрываемым интересом. Но Дмитрий смотрел не на них. Он смотрел на женщин.

Они стояли у стен, в тени колонн, среди свиты. Княгини, вдовы, жёны воевод. Те, кто уже приходил к нему в подземелье. Те, кто ещё только ждал своей очереди. Их взгляды были разными – кто-то смотрел с надеждой, кто-то с любопытством, кто-то с вызовом. Но все они смотрели. И Дмитрий знал: каждая из них – это нить в паутине.

– Смотрите, как он хорош, – усмехнулся мышиный советник, обращаясь к соседу. – Настоящий царевич. Жаль только, что в клетке.

– В клетке? – переспросил другой. – Да он сам рад, что его взяли. Где ему было тягаться с нами?

Они засмеялись, не заметив, как рядом с ними, в тени колонны, замерла княгиня Анна Волынская. Её лицо было бесстрастным, но пальцы, сжимавшие веер, побелели от напряжения.

Дмитрий прошёл в центр залы, остановился, давая себя рассмотреть. Ни тени страха, ни тени смущения. Стоял прямо, смотрел спокойно, и в этой спокойной уверенности было что-то, от чего даже самые надменные рейховцы на мгновение отвели взгляды.

– Подойди, – раздался голос сбоку.

Дмитрий обернулся. К нему приближалась женщина – высокая, статная, в тёмно-вишнёвом платье, расшитом серебром. Он узнал её сразу. Княгиня Ганна. Та самая, что приходила к нему первой. Она шла через залу, не скрываясь, не таясь, и гости расступались перед ней, кланяясь, заискивая.

Она остановилась напротив, оглядела его с ног до головы. Взгляд её был холодным, оценивающим, но Дмитрий видел: за этим холодом – огонь.

– Говорят, вы любите женщин, царевич, – сказала она громко, так, чтобы слышали все. – Это правда?

– Правда, – ответил он, глядя ей в глаза. – Но я люблю не всех. Только тех, кто достоин.

Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то такое, от чего мышиные советники, стоявшие рядом, переглянулись и зашептались. Они не понимали. Для них это было просто кокетство, игра, забава. Они не видели того, что видел Дмитрий: как её пальцы коснулись его рукава, оставляя едва заметный знак. Как она чуть заметно кивнула в сторону колонны, где замерла княгиня Анна. Как её губы беззвучно прошептали: «Скоро».

– А меня вы сочли бы достойной? – спросила она, и в голосе её зазвучала та же сталь, что и в подземелье.

– Сочёл бы, – ответил он. – И сочту. Когда придёт время.

Она рассмеялась – громко, звонко, так, что эхо разнеслось под сводами. И в этом смехе было столько вызова, что даже Радзивилл, сидевший во главе стола, поднял голову и нахмурился.

– Что там, сестра? – крикнул он.

– Ничего, брат, – ответила Софья, появляясь из-за его спины. – Просто княгиня Ганна знакомится с нашим гостем. Пусть развлекаются. Это же царевич, в конце концов.

Радзивилл усмехнулся, отмахнулся. Для него это было просто баловство. Женщины, царевич, танцы – всё смешалось в пьяном угаре.

Он не видел, как княгиня Ганна, отойдя от Дмитрия, скользнула к группе воевод, стоявших у окна. Не видел, как она что-то шепнула старому, седому воину, и тот чуть заметно кивнул. Не видел, как боярыня Мария Черниговская, стоявшая у противоположной стены, обменялась взглядами с молодым сотником в новом кафтане. Не видел, как по зале, среди танцующих и пьющих, пробежала едва заметная волна – люди переглядывались, кивали, опускали глаза.

Они видели. Те, кто должен был видеть. Воеводы, чьи сёстры и дочери уже побывали в подземелье. Сотники, чьи жены вернулись оттуда с новыми надеждами. Солдаты, чьи матери шептали им на ухо имя царевича, который вернёт им землю и веру.

Дмитрий стоял в центре залы, окружённый врагами, и чувствовал, как вокруг него, невидимая для чужих глаз, смыкается сеть. Сеть, которую он плел всю зиму. Сеть, которая должна была выдержать вес целой армии.

– Ещё вина, царевич? – подскочил к нему услужливый слуга.

Дмитрий взял кубок, поднял его, словно приветствуя кого-то в толпе. И многие – те, кто знал, те, кто ждал, те, кто надеялся – ответили ему тем же.

Они пили за победу. Каждый за свою.

Глава 13. Сто ночей

Февраль – Март 7096 года, замок Вильно и окрестности

Счёт шёл на десятки. Агата вела его в записной книжке, которую прятала под половицей. Каждое имя – история. Каждая история – боль. И каждая боль – нить, которая вела к Дмитрию.

Княгиня Анна Волынская – первая. Привела брата-воеводу и пятьсот лучников.

Боярыня Мария Черниговская – вторая. Её род владеет тремя крепостями на границе.

Купчиха Елена Смоленская – третья. Сыновья служат сотниками у Радзивилла.

Десяток. Два десятка. Три.

Каждая женщина приходила в подземелье ночью. Кто-то – с воинами за спиной, кто-то – с золотом, кто-то – с ключами от крепостей, которые завоеватели считали неприступными. Каждая отдавала Дмитрию не только тело – судьбу своего рода. И каждая уходила с клятвой, скреплённой кровью и семенем.

Четвёртый десяток открыла вдова из-под Гродно. Её звали Таисия, и она была старше других, лет под пятьдесят, с лицом, изрезанным морщинами, и руками, привыкшими к топору. Она пришла не за мужем – за правдой.

– У меня три сына, – сказала она, стоя перед Дмитрием в подземелье. – Все трое воюют в армии Радзивилла. Они хорошие воины, царевич. И они пойдут за тобой, если я скажу.

– Что ты хочешь взамен? – спросил он.

– Хочу, чтобы мои внуки носили моё имя, – ответила она. – Чтобы земля, которую мой род обрабатывал сто лет, осталась моим детям. Чтобы никто не мог отнять её потому, что я – баба.

Они не ложились в ту ночь. Дмитрий просто сидел рядом, держал её за руку и слушал. А на рассвете, когда она уходила, поцеловал в лоб, как мать.

– Ты достойна большего, чем постель, – сказал он. – Ты достойна памяти. Я сделаю так, что твоё имя будут знать.

Она усмехнулась, покачала головой и исчезла в темноте. Но Агата, ждавшая у выхода, заметила: глаза женщины были сухими, а в походке появилась та твёрдость, которая бывает у людей, нашедших смысл.

Пятый десяток пришёл в конце февраля. К тому времени слухи о царевиче-защитнике разнеслись уже далеко за пределы Вильно. Женщины ехали из дальних поместий, рискуя быть замеченными, рискуя потерять всё, что у них ещё оставалось.

Они приходили в подземелье и уходили оттуда другими. Не потому, что Дмитрий был искусным любовником – хотя и это имело значение. А потому, что он давал им то, чего они были лишены: надежду.

– Ты вернёшь мне моё имя? – спрашивала одна.– Ты защитишь моих детей? – спрашивала другая.– Ты сделаешь так, чтобы моя дочь могла править землями, которые я ей оставлю? – спрашивала третья.

И он отвечал: «Да». И скреплял обещание так, как требовал обычай. И каждая уходила, унося с собой частицу его силы, его воли, его веры.

Завоеватели видели только одно: женщины приходят и уходят. Для них это была похоть, разврат, признак слабости. Они посмеивались, пожимали плечами, приписывали успехи Дмитрия своей щедрости.

– Пусть тешится, – говорил Радзивилл, поднимая кубок. – Чем больше баб, тем сговорчивее. К весне он будет нашим.

Мышиные советники кивали. Рейховцы усмехались. Они не знали, что в подземелье, пока они пируют наверху, куётся их гибель.

Шестой десяток. Седьмой. Восьмой.

К середине марта Агата перестала помещаться в своей каморке. Записная книжка была исписана до последней страницы, и новые имена пришлось вписывать на полях.

– Сколько их? – спросила Лиза, когда они встретились в прачечной.

– Восемьдесят семь, – ответила Агата. – Скоро будет сто.

– А он? – Лиза кивнула в сторону покоев Дмитрия. – Он не сломается?

Агата усмехнулась. Она видела его на днях, когда передавала очередную записку. Он сидел у окна, смотрел на закат и улыбался. Не той дежурной улыбкой, которой встречал женщин, а настоящей, спокойной, уверенной.

– Не сломается, – сказала она. – Он только начал.

Последняя, сотая, пришла в конце марта. Её звали Милолика, и она была старостихой из южных волостей. Она привела с собой не воинов, не золото, не ключи от крепостей. Она привела веру.

– Мой народ ждёт, царевич, – сказала она, глядя ему в глаза. – Ждёт, когда ты придёшь и вернёшь нам землю. Ждёт, когда ты скажешь: «Вставайте, братья и сёстры, наше время пришло». Ты скажешь это?

– Скажу, – ответил Дмитрий.

– Тогда прими от меня дар, – она сняла с шеи древний, почерневший от времени крест. – Это носили мои матери. Они верили, что он спасёт нас. Теперь он твой. Носи и помни: за тобой – не просто женщины, за тобой – вера. Не предай её.

Дмитрий принял крест, надел поверх своего.

– Не предам, – сказал он.

Ночью он лежал в темноте, перебирая в памяти лица. Сотня женщин. Сотня судеб. Сотня родов, готовых идти за ним. Паутина, которую он плел всю зиму, наконец сомкнулась. Осталось сделать последний шаг.

На рассвете он написал письмо Радзивиллу. Всего несколько слов: «Князь, нам нужно поговорить. Приходи один. Придёт время».

Магнат, получив записку, только усмехнулся. «Пленник зовёт хозяина на переговоры», – подумал он. Но всё же пришёл.

Он не знал, что в этот момент в подземелье, под его собственным замком, собрались сто женщин, готовых отдать свои жизни за царевича, который обещал им вернуть право быть собой. И что эта встреча изменит всё.

Глава 14. Марина

Февраль 7096 года, замок Вильно, покои дочери магната

Комната Марины была лучшей в замке. Высокие окна выходили на заснеженный парк, стены обтянуты итальянским шёлком, на полу – персидские ковры. В золочёной клетке на окне томилась канарейка, и её пение казалось Марине самым тоскливым звуком на свете.

Она сидела у окна, перебирая чётки, и смотрела, как внизу, на замковом дворе, гвардейцы гоняют лошадей. Ей было семнадцать, и она уже год как вдова. Муж, старый князь, за которого её выдали по расчёту, умер в первую брачную ночь – сердце не выдержало. С тех пор она жила здесь, в отцовском замке, никому не нужная, никому не интересная, кроме как разменная монета в политических играх.

– Княжна, – служанка вошла бесшумно, как тень. – К вам служанка от мышиного советника. Спрашивает, не нужно ли чего.

Марина хотела отказать, но любопытство пересилило. Она редко видела новых лиц.

– Пусть войдёт.

Лиза переступила порог, держа в руках корзину с вышивкой. На ней было простое шерстяное платье, какие носили служанки, но держалась она с таким достоинством, что Марина невольно выпрямилась.

– Что у тебя? – спросила княжна.

– Вышивка, ваша милость, – Лиза опустила корзину на столик. – Госпожа велела показать. Может, что присмотрите для себя.

Она развернула холстину, и Марина увидела узор – диковинных птиц, золотых рыб, цветы, каких не бывает в здешних краях. Работа была тонкой, искусной, и княжна залюбовалась.

– Кто это вышивал? – спросила она.

– Сама, – улыбнулась Лиза. – В деревне выучилась.

– В деревне? – Марина подняла глаза. – Ты не похожа на деревенскую.

Лиза не ответила, только опустила глаза. И в этом молчании было что-то такое, что княжна вдруг почувствовала: эта служанка знает больше, чем говорит.

– Оставь вышивку, – сказала она. – Я посмотрю.

Лиза поклонилась и вышла. А Марина осталась сидеть, глядя на диковинных птиц, и чувствуя, как в груди разливается странное, давно забытое волнение.

Они встретились снова через три дня. Лиза принесла новые узоры, и Марина, притворяясь, что выбирает подарок для отца, задержала её надолго. Они говорили о пустяках – о погоде, о вышивке, о канарейке, которая всё пела и пела в своей клетке. А на прощание Лиза, словно невзначай, обронила:

– Говорят, у нас в замке царевич живёт. Из Посконии.

Марина насторожилась.

– И что о нём говорят?

– Разное, – Лиза опустила глаза. – Кто говорит, что он пленник. Кто – что он будущий царь. А кто – что он настоящий мужчина. Не то что эти… – она кивнула в сторону двери, за которой слышались голоса мышиных советников.

– Ты его видела? – спросила Марина, и голос её дрогнул.

– Видела, – Лиза улыбнулась. – Он красивый. И умный. И говорят, он умеет слушать женщин. По-настоящему.

Она ушла, оставив Марину в смятении. А ночью княжна долго не могла уснуть, ворочаясь на мягких подушках и чувствуя, как в груди разгорается странный, запретный огонь.

Через неделю Лиза принесла письмо. Маленький, сложенный вчетверо листок, без подписи.

«Княжна, – прочитала Марина дрожащими руками. – Простите, что пишу вам. Я слышал о вас много хорошего. Говорят, вы умны, образованы и одиноки. Я тоже одинок. Может быть, мы могли бы стать друзьями? Не бойтесь. Я не причиню вам зла. Если вы согласны, пришлите знак с Лизой. Дмитрий».

Она перечитала письмо три раза, потом спрятала под подушку и долго сидела, глядя в темноту.

– Что мне делать? – прошептала она, обращаясь к канарейке. Та не ответила, только взъерошила перья и спрятала голову под крыло.

Утром она передала Лизе вышитый платок. Белый, с одной-единственной алой нитью, продёрнутой по краю. Знак. Согласие.

Переписка длилась месяц. Письма приходили каждую неделю, и Марина ждала их, как воздуха. Дмитрий писал о своём детстве в деревне, о матери, о звёздах над полем, о том, как пахнет сено в августе. Он не писал о политике, не просил помощи, не заигрывал. Он просто рассказывал о себе, и в этих рассказах Марина узнавала человека, которого никогда не встречала.

Она отвечала. О своём одиночестве, о книгах, которые читала, о страхе перед будущим. Она писала, что боится выйти замуж снова, что боится стать разменной монетой в руках отца, что боится прожить жизнь в золотой клетке, как её канарейка.

А потом пришло письмо, которое изменило всё.

«Княжна, – писал Дмитрий. – Я хочу встретиться с вами. Не как пленник с дочерью хозяина. Как мужчина с женщиной. Я хочу посмотреть вам в глаза и сказать то, что нельзя написать. Если вы согласны, передайте Лизе, когда. Я приду».

Марина сидела у окна, сжимая письмо в руке, и смотрела на закат. Канарейка в клетке затихла, будто тоже ждала ответа.

– Скажи ему, – прошептала она Лизе, когда та пришла за ответом. – Пусть приходит. Завтра. Ночью.

И впервые за долгие месяцы она улыбнулась. По-настоящему.

Глава 15. Сто отрядов

Март 7096 года, Вильно, каморка Агаты

Агата пересчитывала список в десятый раз. Сто имён. Сто судеб. Сто родов, готовых подняться по первому зову. Она знала каждое имя наизусть, но всё равно пересчитывала, боясь ошибиться. Слишком многое зависело от этих цифр.

– Сто, – сказала она вслух, откладывая книжку. – Ровно сто.

Лиза, сидевшая напротив, выдохнула. Напряжение последних месяцев отпускало, но не до конца. Ещё рано. Ещё слишком рано.

– Сколько воинов? – спросила она.

Агата развернула другой список – длинный, исписанный мелким почерком.

– Считай сама. Княгиня Ганна – три тысячи. Её брат-воевода держит южные рубежи. Софья Радзивилл – тысячу пятьсот. Люди её покойного мужа, верные только ей. Княгиня Анна Волынская – пятьсот лучников. Боярыня Мария Черниговская – три крепости на границе, восемьсот воинов. Купчиха Елена Смоленская – сыновья-сотники, тысяча двести. Вдова Таисия – три сына, четыре сотни. Старостиха Милолика – крестьянское ополчение, две тысячи.

Она перечисляла, загибая пальцы, и в тесной каморке, пропахшей травами и сыростью, вырастала армия. Тысячи. Десятки тысяч.

– Пятнадцать, – подвела итог Агата. – Пятнадцать тысяч воинов, вплетённых в армию Радзивилла. Его собственные полки не знают, что половина их командиров – наши люди. Мышиные наёмники думают, что охраняют замок, а сами спят на пороховой бочке. А Радзивилл… – она усмехнулась, – Радзивилл считает, что его зять развлекается с бабами.

Лиза молчала, глядя на исписанные листы. Сто имён. Сто женщин, которые пришли в подземелье и ушли оттуда другими. Сто родов, чья кровь теперь была связана с кровью Дмитрия. Пятнадцать тысяч воинов, готовых выступить по первому слову.

– Он знает? – спросила она. – Дмитрий?

– Он знает всё, – ответила Агата. – Каждое имя, каждую цифру, каждого воеводу, который ждёт его сигнала. Он готов.

Она подошла к окну, глядя на заснеженный двор, где гвардейцы Радзивилла гоняли лошадей, не подозревая, что творится у них под носом.

– А Радзивилл? – спросила Лиза. – Он скоро поймёт?

– Не скоро, – усмехнулась Агата. – Он слишком уверен в себе. Слишком привык считать, что бабы – это слабость. Он не видит, что за каждой из этих «баб» – род, воины, крепости. Не видит, что его собственная сестра уже на нашей стороне. Не видит, что армия, которой он так гордится, через месяц станет нашей.

Она обернулась, и в глазах её горел тот же огонь, что и у Ганны, и у Софьи, и у всех, кто приходил в подземелье.

– Он думает, что держит царевича в клетке. А царевич за зиму стал хозяином его страны. Каждая ночь, проведённая с новой женщиной, приносила ему новый отряд. Каждая клятва, скреплённая кровью и семенем, добавляла ещё одну нить в паутину. И теперь, когда сеть сплетена, осталось только дёрнуть за нить.

В тот же вечер Дмитрий принимал последнюю из ста. Её звали Милослава, и она была дочерью старого воеводы, который командовал крепостью на западной границе. Она пришла не одна – с ней были два брата, молодые, горячие, готовые биться за царевича.

– Мы знаем, что вы задумали, – сказал старший, глядя Дмитрию в глаза. – Наши сёстры рассказали. Мы готовы. Только скажите когда.

– Скоро, – ответил Дмитрий. – Весной, когда просохнут дороги. А пока… – он посмотрел на Милославу, стоявшую в тени, – пока пусть ваша сестра останется. Нам нужно поговорить.

Братья поклонились и вышли. Милослава шагнула в свет, и Дмитрий увидел её лицо – юное, испуганное, но решительное.

– Не бойся, – сказал он. – Я не сделаю тебе больно.

– Я не боюсь, – ответила она. – Я знаю, зачем пришла. Моя мать говорила: если отдаёшь себя мужчине, отдавай так, чтобы он запомнил.

Она подошла сама, сама раздела его, сама легла на плащ. И когда он вошёл в неё, не зажмурилась, не отвернулась – смотрела прямо, открыто, и в этом взгляде было столько силы, что Дмитрий почувствовал: эта запомнит. И её род запомнит.

Утром, когда она ушла, он остался один. Сто ночей. Сто женщин. Пятнадцать тысяч воинов, вплетённых в армию Радзивилла. Паутина, которую он плёл всю зиму, наконец сомкнулась.

Он подошёл к окну, глядя на восток, где за лесами и болотами лежала его страна. Весна была близко. Дороги скоро просохнут. И тогда он выйдет из этой клетки не пленником – хозяином.

– Скоро, – прошептал он. – Скоро.

Глава 16. Колебания магната

Март 7096 года, замок Вильно, покои Радзивилла

Князь Юрий Радзивилл сидел в своём кабинете, глядя на догорающие угли в камине. Перед ним на столе лежали донесения, карты, списки полков, но он не смотрел на них. Мысли его были далеко.

Зима подходила к концу. Скоро просохнут дороги, и можно будет выступать. Армия собрана, провиант заготовлен, мышиные союзники ждут только его сигнала. Царьград, Шуйский, вся Поскония – всё должно было стать его. Он чувствовал это, нюхом старого политика чуял близкую победу.

И всё же что-то было не так.

В дверь постучали. Вошла Софья, сестра, та самая, что вечно смотрела на него с лёгкой насмешкой, которую он так ненавидел и так ценил.

– Не спишь, брат? – спросила она, садясь в кресло напротив. – Думаешь?

– Думаю, – ответил он, не оборачиваясь. – О зяте.

– О Дмитрии?

– О нём. – Радзивилл повернулся, и лицо его было хмурым. – Я смотрю на него уже полгода, сестра. И не могу понять. Он покорен, он согласен на всё, он даже не пытается бежать. Но в глазах его… в глазах его что-то есть. Что-то, чего я не понимаю.

Софья усмехнулась, поправила складки платья.

– Может быть, он просто умён, брат? Может быть, он понимает, что бежать некуда, и решил играть по-нашему?

– Или, может быть, он играет в свою игру? – Радзивилл подался вперёд. – Ты знаешь, что говорят? К нему ходят женщины. Местные. Каждую ночь. Служанки, прачки, торговки… и не только.

– И что? – Софья подняла бровь. – Мужчина есть мужчина. Ты сам ему разрешил.

– Разрешил, – кивнул Радзивилл. – Но я не разрешал ему встречаться с княгиней Ганной. А она, говорят, была. И не одна она.

Софья молчала, глядя на брата. В глазах её мелькнуло что-то, чего он не заметил – торжество, смешанное с презрением.

– Брат, – сказала она после паузы, – ты слишком много думаешь. Дмитрий – пленник. Твоя дочь станет его женой. Твои внуки будут править Посконией. А эти женщины… что они могут? Пожаловаться на жизнь? Поплакать в жилетку? Пусть развлекается. Так он будет сговорчивее.

– Ты так думаешь?

– Я знаю, – ответила Софья, и голос её был твёрд. – Я сама говорила с ним. Он не глуп, но он один. Без нас он никто. И он это понимает.

Радзивилл долго смотрел на неё, потом кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Пусть будет по-твоему. Но я хочу ускорить свадьбу. Чем скорее Марина станет его женой, тем скорее я буду уверен.

Марина узнала об этом вечером того же дня. Она сидела у окна, перебирая чётки, когда в дверь вошёл отец. Лицо его было довольным, даже весёлым.

– Дочь, – сказал он, подходя и целуя её в лоб. – У меня для тебя хорошие новости. Ты выходишь замуж.