Возвращение Солдатова. Книга 6

Ганна слушала, и лицо её каменело. Когда он закончил, она спросила только одно:

– Ты вернёшь мне всё это?

– Всё, – ответил Дмитрий. – Клянусь.

Она шагнула к нему, взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза.

– Если обманешь, – сказала она тихо, – я сама отрублю тебе голову. Даже если ты станешь царём.

– Не обману, – ответил он.

Она поцеловала его первой. Жёстко, требовательно, словно ставила печать на договоре, который нельзя нарушить. Он ответил, и в этом поцелуе было больше, чем страсть. Была клятва. Была кровь. Была судьба.

Потом была ночь. Долгая, тяжёлая, полная боли и открытий. Ганна не была нежной – она брала своё, проверяла, испытывала, и Дмитрий отвечал ей той же силой, той же страстью. К утру, когда за окнами начало сереть, они лежали обессиленные, переплетясь телами, и молчали.

– Теперь ты мой муж, – сказала она наконец. – По праву. По крови. По обычаю.

– А ты – моя жена, – ответил он. – И мать моих будущих детей.

Она усмехнулась, провела рукой по его груди.

– Детей? Посмотрим. Сначала – война. Я дам тебе брата. Ты дашь мне справедливость. А дети подождут.

Она поднялась, оделась, накинула плащ. У двери обернулась.

– Я пришлю гонца, когда всё будет готово. Мой брат знает. Он ждёт твоего слова. А пока… береги себя, царевич. Ты теперь мне нужен живым.

И исчезла в темноте, оставив после себя запах кожи, крови и той особенной, древней силы, которая была сильнее любых клятв.

Дмитрий остался один. Он лежал на холодных камнях, укрытый плащом, и улыбался. Первый союз был заключён. Первая нить вплетена в паутину.

Глава 7. Ночь с Ганной

Декабрь 7095 года, замок Вильно, подземелье

Факелы догорали, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дмитрий стоял у каменного стола, на котором Агата заранее разложила немудрёные дары: кусок холста, горсть монет, материнский крестик, который он носил на шее с детства. Простые вещи, но для Ганны они значили больше, чем любое золото.

Она подошла к столу, взяла крестик, повертела в пальцах.

– Это твоя память? – спросила она, не оборачиваясь.

– Мать дала, – ответил Дмитрий. – Когда я уезжал из деревни. Сказала: «Носи, сынок, он тебя сбережёт».

Ганна повернулась. В глазах её, таких жёстких ещё час назад, мелькнуло что-то человеческое, живое.

– А теперь ты отдаёшь его мне?

– В знак клятвы, – сказал Дмитрий. – Как ты отдашь мне себя. Это не подарок. Это обмен. Кровь на кровь. Судьба на судьбу.

Она усмехнулась, надела крестик поверх кольчуги. Старый, потёртый металл смотрелся странно на груди воительницы, но Ганна не стала его снимать.

– Хорошо, – сказала она. – Моя очередь.

Она вынула из-за пазухи кинжал в простых кожаных ножнах. Лезвие было старым, зазубренным, но рукоять хранила следы многих рук.

– Это кинжал моего мужа, – сказала она. – Тем, кто убил его, я всадила этот клинок в горло. Теперь он твой. Носи. И помни: если ты предашь меня, я найду способ достать тебя даже из Царьграда.

– Не предам, – ответил Дмитрий, принимая кинжал. – Клянусь.

Она шагнула к нему, положила руки на плечи. Кольчуга холодила даже сквозь ткань рубахи.

– А теперь, – сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом, – теперь я хочу знать, чего ты стоишь. Не как царевич. Как мужчина.

Он обнял её. Она была твёрдой, как камень, напряжённой, готовой к бою. Он чувствовал это напряжение, эту силу, которую никто не смел сломить.

– Расслабься, – тихо сказал он. – Ты не на войне. Ты дома.

– Мой дом отняли, – ответила она. – Вместе с землёй, с правом, с именем.

– Я верну тебе всё, – сказал он. – А сейчас… сейчас позволь мне дать тебе то, чего у тебя никто не отнимал.

Он поцеловал её. Не требовательно, не жёстко, как она целовала его в подземелье. Медленно, терпеливо, словно она была не воительницей, а хрупкой вещью, которую можно разбить неосторожным движением. Она не отвечала сначала. Стояла неподвижно, руки её висели вдоль тела, как плети. Но постепенно, очень постепенно, напряжение начало уходить. Она выдохнула, прижалась, ответила.

Они опустились на плащ, расстеленный на каменном полу. Дмитрий раздевал её медленно, словно читал книгу, которую хотел запомнить наизусть. Кольчуга звякнула, упав на камни. Под ней оказалось простое льняное платье, потом рубаха, потом – тело. Женское, сильное, покрытое шрамами. Шрамы от мечей, от когтей, от жизни, которая не щадила никого.

– Боишься? – спросил он, касаясь пальцами старого рубца на её плече.

– Чего? – усмехнулась она. – Тебя? Я не боюсь ничего.

– Неправда, – сказал он, целуя шрам. – Ты боишься верить. Боишься, что это сон. Что завтра всё исчезнет.

Она замерла. Потом вдруг обхватила его лицо ладонями, заглянула в глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Я тоже так боялся, – ответил он. – Всю жизнь. Пока не понял, что вера – это выбор. Каждый день, каждую минуту. Я выбираю верить, что мы победим. Что я верну тебе твои земли. Что у нас будут дети, и они будут жить в мире. Ты можешь выбрать то же.

Она смотрела на него долго. Потом поцеловала – сама, впервые, не жёстко, не требовательно, а так, как целуют, когда перестают бояться.

Потом была ночь. Ночь, в которой не было торга, не было проверок, не было политики. Только два человека, нашедшие друг друга в темноте. Дмитрий чувствовал, как её тело, привыкшее к войне, к боли, к одиночеству, постепенно тает, открывается, принимает. Она не стонала, не шептала нежных слов. Только дышала тяжело, часто, и в этом дыхании было больше, чем в любых клятвах.

К утру, когда факелы догорели и в подземелье стало совсем темно, она лежала у него на плече, и он чувствовал, как её пальцы блуждают по его груди, изучают шрамы, запоминают.

– Теперь ты мой муж, – сказала она тихо. – По праву. По крови. По обычаю.

– А ты – моя жена, – ответил он. – Первая среди равных.

– Не первая, – усмехнулась она. – Я знаю про княгиню Ганну. Про других. Но мне всё равно. Главное – чтобы ты слово держал.

– Сдержу, – пообещал он. – Клянусь.

Она поднялась, оделась, накинула кольчугу. Уже у двери обернулась:

– Мой брат выступит, когда я дам знак. Три тысячи лучших воинов. Он ждал этого дня три года. Не заставь его ждать дольше.

– Не заставлю, – ответил Дмитрий.

Она ушла. Остался только запах – кожа, железо, и что-то ещё, неуловимое, женское. Дмитрий лежал в темноте, сжимая в руке кинжал её мужа. Первый союз был заключён. Первая нить вплетена в паутину. Впереди было ещё много ночей. Много женщин. Много клятв. Но эта ночь была особенной. Она пахла кровью и надеждой.

Глава 8. Софья Радзивилл

Декабрь 7095 года, замок Вильно, покои мышиного советника

Лиза шла по коридору, опустив глаза, как и полагалось служанке. На подносе – кувшин с вином и два кубка. Простая работа, которую ей поручили в тот день, когда она устроилась в замок. Простая работа, которая давала ей доступ туда, куда другим ходу не было.

Она постучала в дверь, услышала небрежное: «Войдите», – и переступила порог.

В покоях мышиного советника было накурено, пахло ладаном и чем-то сладким, приторным. Сам советник, толстый, с заплывшими жиром глазками, сидел в кресле у камина. Напротив него – женщина. Лиза узнала её сразу. Софья Радзивилл, сестра самого князя. Вдова, умная, образованная, одна из немногих, кто сохранил влияние после того, как городское право отняло у женщин их земли.

– Ставь сюда, – бросил советник, не глядя на Лизу.

Она поставила поднос, сделала шаг назад, замерла у двери. И ждала.

Софья смотрела на неё. Взгляд её был цепким, изучающим, и Лиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эта женщина видела больше, чем показывала.

– Оставь нас, – сказала Софья советнику, не оборачиваясь.

– Но, княгиня…

– Я сказала – оставь.

Советник поднялся, недовольно хмурясь, но перечить не посмел. Вышел, плотно затворив за собой дверь.

Софья подошла к Лизе вплотную, взяла её за подбородок, заставила поднять голову.

– Ты не служанка, – сказала она тихо. – У служанок другие руки. Другие глаза. Ты – жена царевича.

Лиза побледнела, но глаз не отвела.

– Откуда вы знаете?

– Я много чего знаю, – усмехнулась Софья, отпуская её. – Знаю, что мой брат, старый дурак, собирается выдать за него Марину. Знаю, что вы, женщины царевича, уже плетёте сеть по всему замку. Знаю, что княгиня Ганна была здесь. И не одна она.

Лиза молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Не бойся, – Софья отошла к окну, глядя на заснеженный двор. – Я не предательница. Напротив, я хочу того же, что и вы. Мой брат думает, что я буду молча сидеть и смотреть, как городские судьи отнимают мои земли, моё право, моё имя. Он ошибается.

Она обернулась, и в глазах её горел тот же огонь, что Лиза видела у Ганны.

– Я хочу встретиться с Дмитрием. Передай ему: я приду, когда он назначит. И приду не с пустыми руками. Мой брат – ключ к этой стране. А через меня ты получишь его.

Лиза кивнула, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти забытое чувство – надежда.

– Я передам, – сказала она. – Когда?

– Сегодня ночью, – ответила Софья. – В подземелье. Там, где он встречался с Ганной. Я знаю этот ход.

Она подошла к двери, уже взялась за ручку, но задержалась.

– Скажи ему… скажи, что я не девка, которую можно купить красивыми словами. У меня есть земли, есть люди, есть влияние на брата. Я хочу получить за это. Не пустые обещания – власть. Настоящую. И я готова заплатить любую цену.

Она вышла, оставив Лизу в пустой комнате, среди догорающих свечей и запаха ладана.

Ночь опустилась на замок глухая, безлунная. Дмитрий ждал в подземелье, прислонившись к стене, в которой всё ещё держался запах Ганны – кожа, железо, кровь. Рядом, в тени, стояла Лиза.

Шаги послышались издалека. Лёгкие, уверенные, без страха. Софья Радзивилл выступила из темноты, и даже в тусклом свете догорающих факелов было видно, что она не воительница. Тонкое, бледное лицо, длинные пальцы, унизанные кольцами, дорогой плащ из тёмного бархата. Но в глазах – та же сталь, что и у Ганны.

– Царевич, – произнесла она, останавливаясь в двух шагах. – Я рада наконец видеть вас не через стражу и не через слухи.

– Княгиня, – Дмитрий шагнул навстречу. – Лиза передала, что вы хотите говорить.

– Хочу, – она скинула капюшон, открывая лицо. – Мой брат считает, что я буду послушно сидеть в своём поместье и ждать, пока он решит мою судьбу. Но я не из тех, кто ждёт.

– Что вы предлагаете?

– Союз, – она подошла ближе, и в голосе её зазвенел металл. – Я знаю о вашем плане. Женщины, обычное право, матриархат. Вы хотите вернуть нам то, что отняли. Я готова помочь. Но не за красивые глаза.

– Что вы хотите?

Она усмехнулась, провела пальцем по его груди.

– Я хочу быть вашей женой. Не одной из многих. Не младшей. Я хочу, чтобы мои дети наследовали мои земли по моему праву. И чтобы вы признали это перед всем миром.

– Это можно устроить, – ответил Дмитрий, глядя ей в глаза. – Но что вы дадите взамен?

– Брата, – просто сказала она. – Мой брат – ключ к Болотной стране. Через меня вы получите его доверие, его армию, его влияние. А без него… без него вы будете воевать годами. Я сокращу этот путь до месяцев.

Дмитрий молчал, обдумывая. Софья ждала, не торопила.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я согласен. Но есть условие.

– Какое?

– Вы будете моей женой, но не первой. Лиза – главная. Это не обсуждается.

Софья посмотрела на Лизу, стоявшую в тени. Та выпрямилась, встретила взгляд, не отводя глаз.

– Принимаю, – сказала Софья после долгой паузы. – Умная женщина понимает, когда надо уступить. Но я буду второй. И мои дети будут вторыми после её детей.

– Это справедливо, – кивнул Дмитрий.

Она протянула руку, и он поцеловал её, как того требовал обычай.

– Тогда договорились, – сказала Софья. – Теперь я ваша жена. А вы – мой муж. И горе тому, кто попробует нас разлучить.

Она рассмеялась – тихо, почти по-девичьи, и в этом смехе Дмитрий вдруг услышал то, чего не ждал: надежду. Ту самую, которую он сам искал все эти годы.

– А теперь, – сказала она, приближаясь, – покажите мне, чего вы стоите. Как мужчина.

Он обнял её, и в этом объятии не было ни торга, ни расчёта. Только два человека, которые нашли друг друга. И которые знали: эта ночь – начало чего-то большего.

Глава 9. Второй брак

Декабрь 7095 года, замок Вильно, подземная часовня

Старая часовня, вырубленная в скальном основании замка, помнила ещё литовских князей. Здесь молились перед битвами, здесь венчались, здесь хоронили тех, кто не доживал до рассвета. Теперь в полумраке, при свете нескольких свечей, должно было свершиться таинство, о котором не узнает никто в замке – кроме тех, кому положено.

Дмитрий стоял перед самодельным аналоем. На нём – чистая рубаха, подаренная Агатой. Ни украшений, ни оружия – только крест на шее, тот самый, что когда-то дала мать. Рядом, чуть поодаль, замерла Лиза – свидетельница, хранительница тайны.

Из темноты выступила Софья. На ней было простое белое платье, волосы распущены по плечам, без княжеских регалий, без украшений. Только на пальце – тонкое серебряное кольцо, снятое с руки матери.

Она подошла к Дмитрию, остановилась напротив. Глаза её, обычно такие цепкие и насмешливые, сейчас были серьёзны, почти торжественны.

– Никогда не думала, что буду венчаться в подвале, – усмехнулась она тихо.

– Лучше в подвале, чем никогда, – ответил Дмитрий. – И потом, это не навсегда. Когда всё кончится, мы обвенчаемся в соборе. При всём народе.

– Обещаешь?

– Клянусь.

Мать Евпраксия выступила из тени. Старая, сгорбленная, в ветхой рясе, но глаза её, глубокие и мудрые, смотрели так, будто она видела не только их, но и всех, кто когда-либо молился в этой часовне.

– Дети мои, – сказала она, и голос её звучал глухо, но твёрдо, – вы знаете, что делаете. Союз этот – не только для постели. Он для крови. Для земли. Для будущего. Если кто из вас передумал – говори сейчас. Потом будет поздно.

Софья взяла Дмитрия за руку. Пальцы её были холодными, но сжимали крепко.

– Не передумала, – сказала она.

– Я тоже, – ответил Дмитрий.

Мать Евпраксия начала молитву. Слова были древние, на непонятном уже языке, но Дмитрий чувствовал: они правильные. Они падали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами по подземелью, по замку, по всей этой чужой земле, которая скоро должна была стать своей.

– Венчается раб Божий Димитрий и раба Божия София, – произнесла старица, возлагая на их головы венки из сухих трав. – Отныне и навеки. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

Софья подняла на Дмитрия глаза. В них не было слёз, но было что-то большее – обещание. Она протянула ему чашу с вином, и он отпил, передал ей. Она допила до дна.

– Теперь ты мой муж, – сказала она.

– А ты – моя жена, – ответил он.

Мать Евпраксия благословила их и отошла в тень, оставив вдвоём. Лиза тоже исчезла бесшумно, как тень.

Софья подошла к каменной плите, служившей алтарём, и вынула из-за пазухи сверток.

– Это карта, – сказала она, разворачивая пергамент. – Здесь помечены все земли моего брата. Все крепости. Все дороги. Все, кто ему служит. Те, кто верен, и те, кто готов перейти на другую сторону.

Дмитрий взял карту, вгляделся. Знакомые имена, знакомые места. Паутина, которую он начал плести, обретала плоть.

– Ты это всё запомнила? – спросил он.

– Я это всё знала, – усмехнулась Софья. – Я не просто сестра магната. Я была его советницей, пока он не решил, что бабам не место в политике. Глупец. Я знаю о его делах больше, чем он сам.

Она придвинулась ближе, ткнула пальцем в одну из точек на карте.

– Здесь стоит его личная гвардия. Тысяча человек. Командует ими старый воевода, который помнит ещё моего отца. Он ненавидит городское право и всё, что с ним связано. Через меня он перейдёт на твою сторону.

– А Радзивилл? – спросил Дмитрий. – Твой брат? Он что, не догадывается?

– Мой брат, – голос Софьи стал жёстче, – думает только о золоте и власти. Он не видит дальше своего носа. Он считает, что женщины – это товар, который можно обменять на земли. Он даже не подозревает, что я уже три года готовлю ему замену.

Она подняла глаза, и в них горел тот же огонь, что и у Ганны, но более холодный, расчётливый.

– Я не хочу его смерти, – сказала она. – Он всё-таки мой брат. Но я хочу, чтобы он понял: есть вещи важнее золота. И я добьюсь этого. С твоей помощью.

Дмитрий кивнул, пряча карту.

– Что дальше? – спросил он.

– А дальше, – Софья взяла его за руку, повела к плащу, расстеленному на каменном полу, – дальше мы скрепим наш союз так, как положено. Не только молитвой, но и кровью. И семенем.

Она легла первой, протянула к нему руки. И в этом жесте не было ни кокетства, ни вызова – только уверенность женщины, которая знает, чего хочет, и готова платить любую цену.

Дмитрий лёг рядом. Ночь была длинной. Под сводами часовни, где когда-то молились князья, теперь заключался союз, который должен был изменить судьбу целой страны.

Утром, когда за окнами засерело, Софья ушла первой. На прощание она поцеловала его в губы – коротко, крепко, по-хозяйски.

– Теперь ты мой, – сказала она. – И я сделаю всё, чтобы ты стал царём. А ты сделаешь всё, чтобы я стала царицей. Договорились?

– Договорились, – ответил он.

Она исчезла в темноте коридора. Дмитрий остался один, перебирая в памяти карту, имена, обещания. Вторая жена. Вторая нить в паутине. Впереди было ещё много ночей, много женщин, много клятв. Но теперь он знал: сеть работает. И скоро она захлестнёт весь этот замок, всех этих мышей и рейховцев, которые считали его своей марионеткой.

Глава 10. Женская сеть

Декабрь 7095 года, замок Вильно и окрестности

Слух пришёл откуда-то из прачечной. Сначала его заметили служанки, стиравшие бельё мышиных советников: болтали, что царевич, тот самый, что томится в почётном плену, обещает вернуть женщинам их права. Не везде, конечно, не сразу, но обещает.

– Врёте, – усомнилась толстая кухарка, вытирая руки о передник. – Какой царевич? Мыши его в клетке держат, он и пикнуть не смеет.

– А вот и смеет, – шепнула ей прачка, наклоняясь ближе. – Мне свояченица сказывала, её сестра служит у княгини Ганны. Та сама к нему ходила. И не одна. Говорят, он бабам нашим правду вернёт. Землю, наследство, всё.

Кухарка перекрестилась. Прачка перекрестилась следом. Разговор утонул в шуме воды и плеске, но зерно было брошено.

Агата знала: так и надо. Слух должен расти сам, как трава, которую не сеяли. Его нельзя навязывать, нельзя кричать о нём на каждом углу. Он должен прорастать изнутри, из тех мест, где боль всего сильнее.

Она сидела в своей каморке на окраине Вильно, перебирая записки. Лиза приносила их каждую неделю, завёрнутыми в тряпицу, спрятанными среди овощей или сушёных грибов. Имена. Имена женщин, которые потеряли всё из-за городского права. Вдовы, чьи земли отдали дальним родственникам-католикам. Княгини, чьи сыновья не могли носить материнское имя. Купчихи, чьи лавки конфисковали за «неправильную» веру.

Имён становилось всё больше. Десяток, два, три.

– Передай княгине Ганне, – шепнула Агата служанке, пришедшей за товаром, – что мы готовы. Пусть назовёт время.

Служанка кивнула, взяла корзину с мочёными яблоками и исчезла в толчее рынка.

Лиза работала в другой части сети. Она была служанкой мышиного советника – должность, которая давала ей доступ к самым разным уголкам замка. Она слышала, как говорят господа, и запоминала. Она видела, кто с кем встречается, и делала выводы. И – главное – она знала, к кому можно обратиться.

– Слышала я, – сказала она однажды прачке, с которой вместе полоскала бельё, – что у вас сестра замуж выходит? За купца из Могилёва?

– Выходит, – вздохнула прачка. – Да только радости мало. По городскому праву её муж всё заберёт. А ей даже имени своего не оставят.

– А если бы можно было по-другому? – Лиза говорила тихо, почти шёпотом. – Если бы нашёлся человек, который вернул бы вам ваше право? Вашу веру? Ваши имена?

Прачка подняла голову. Глаза её, усталые, покрасневшие от щёлока, вдруг блеснули.

– Какой человек?

– Царевич, – ответила Лиза. – Тот, что сидит в башне. Он хочет вернуть обычное право. Он хочет, чтобы женщины снова правили своими родами. И он ищет союзниц.

Прачка молчала долго. Потом перекрестилась украдкой.

– Что нужно делать? – спросила она.

– Говорить, – улыбнулась Лиза. – Рассказывать своим сёстрам, кузинам, соседкам. Царевич придёт, когда придёт время. Но он должен знать, что за ним есть кому идти.

Сеть росла. Торговки на рынке, узнав от своих покупательниц о царевиче-защитнике, сами начинали распускать слухи. Им верили – они были своими, не чужими. Они говорили на понятном языке, о понятных вещах: о земле, о детях, о вере, которую попирают чужаки.

– Говорят, он уже взял в жёны княгиню Ганну, – шептала торговка рыбой своей постоянной покупательнице. – И не только её. Он женится на всех, кто пойдёт за ним. А его дети будут наследовать по материнской линии.

– Это правда? – ахала покупательница.

– А то! Моя свояченица служит в замке, она сама видела, как княгиня к нему ходила. Ночью, тайно. И не одна она.

К вечеру слух облетал весь квартал. К утру – соседний. За неделю – половину Вильно.

Агата сидела в своей каморке, перебирая новые имена. Их было уже больше полусотни.

– Хорошо, – сказала она Лизе, когда та пришла в очередной раз. – Теперь надо готовить следующий шаг. Не просто слухи – встречи. Каждая из этих женщин должна увидеть его своими глазами. Поговорить с ним. Убедиться.

– А если не поверят? – спросила Лиза.

– Поверят, – усмехнулась Агата. – Ты же видела Ганну. Она поверила. И Софья поверила. А они не из тех, кто верит на слово.

Она поднялась, подошла к окну. Внизу, на улице, толпились торговки, служанки, жёны ремесленников. Все они говорили об одном. О царевиче, который придёт и вернёт им их права. О царевиче, который женится на них и сделает их детьми сильными. О царевиче, который сидит в клетке, но уже плетёт сеть, чтобы освободить не только себя.

– Скажи ему, – сказала Агата, не оборачиваясь. – Сеть готова. Пора начинать охоту.

Глава 11. Первые ласточки

Январь 7096 года, замок Вильно, покои Дмитрия и подземелье

Зима в тот год стояла лютая. Мороз сковал реки, снег занёс дороги, и даже мышиные наёмники, привыкшие к европейским зимам, кутались в тулупы и ругались на чужом языке. Но в замке жизнь не замирала. Напротив, в его недрах, под присмотром беспечных стражников, творилось то, что должно было изменить судьбу целой страны.

Агата вела счёт. В маленькой записной книжке, спрятанной под половицей в её каморке, появлялись всё новые имена.

Княгиня Анна Волынская – вдова, владелица соляных копей. Брат командует пограничной заставой. Приведёт 500 воинов.

Боярыня Мария Черниговская – дочь старого воеводы, отца убили мыши, брат в опале. Ищет защиты. Род владеет тремя крепостями.

Купчиха Елена Смоленская – торгует с Посконией, знает все дороги. Сыновья – сотники в армии Радзивилла.

Список рос. Каждое имя – судьба, каждая судьба – боль, и каждая боль – ниточка, которая вела к Дмитрию.

Первой пришла княгиня Анна Волынская. Высокая, худая, с глазами, в которых застыла такая тоска, что Дмитрию стало не по себе. Она молчала всю дорогу по подземному ходу, молчала, когда Лиза вела её мимо спящих стражников, молчала, пока не осталась с ним наедине.

– Говорят, ты вернёшь нам земли, – сказала она, и голос её звучал глухо, как из могилы. – Это правда?

– Правда, – ответил Дмитрий. – Если ты поможешь мне.

– Чем я могу помочь? – она усмехнулась горько. – Я – вдова. У меня нет мужа, нет сыновей. Только брат, который воюет на границе, да старый замок, который мыши хотят отобрать.

– Твой брат – воевода, – сказал Дмитрий. – Его люди – пятьсот лучников. Они нужны мне.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом спросила:

– А что получу я?

– Ты получишь обратно свои земли, – ответил он. – И имя, которое носили твои предки. И ещё… – он помолчал, – если захочешь, ты получишь мужа. Не для постели – для защиты. Для того, чтобы никто никогда больше не посмел отнять у тебя то, что принадлежит тебе по праву.

Она шагнула к нему, коснулась его лица холодными пальцами.

– Ты? – спросила она.

– Я, – ответил он.

Она не сказала больше ни слова. Только разделась сама, без кокетства, без игры, и легла на плащ, расстеленный на каменном полу. И когда Дмитрий вошёл в неё, она не стонала, не шептала нежных слов. Только дышала тяжело, часто, и в этом дыхании было всё: и боль потери, и надежда, и страх, и вера.