Возвращение Солдатова. Книга 6

Александр Григорьев

Возвращение Солдатова. Книга 6

ПРОЛОГ: Две реальности (Осень 7095)

Глава 1. Почётный пленник

Осень 7095 года, замок Вильно

Покои, отведённые Дмитрию, были роскошны настолько, что это казалось насмешкой. Высокие сводчатые потолки, стены, обитые тёмно-зелёным шёлком, тяжёлые дубовые шкафы с заморскими безделушками. На столе – серебряный кувшин с венгерским вином и тарелка с засахаренными фруктами, каких в Посконии не видали. У окна – кресло с высокой резной спинкой, откуда открывался вид на замковый двор, где латинянские гвардейцы в блестящих доспехах гоняли лошадей, а слуги в ливреях сновали с подносами.

Тюрьма, обитая шёлком.

Дмитрий сидел в кресле, откинувшись на спинку, и делал вид, что дремлет. Руки его покоились на подлокотниках, голова чуть склонена, дыхание ровное. Со стороны – сломленный человек, смирившийся с судьбой. Но под опущенными веками глаза его работали.

Он слушал.

За дверью, в приёмной, шёл разговор. Голоса были приглушёнными, но Дмитрий научился различать слова сквозь дубовые створки.

– …царь-марионетка, – говорил кто-то с вальяжным, сытым акцентом. – Пусть сидит в своём Кремле, подписывает бумаги. Народ поверит, что он законный наследник. А править будем мы.

– Народ не дурак, – возразил другой, более резкий, с рейховским выговором. – Шуйский уже провозгласил себя царём. Если мы выдвинем другого, начнётся смута.

– Смута – это война, а война – это прибыль. Рейх получит железо, мыши – хлеб, а князь Радзивилл – новые земли. А этот… – говорящий понизил голос, – этот будет сидеть тихо. Куда ему деться?

Дмитрий чуть заметно усмехнулся, но тут же вернул лицу безмятежное выражение. Они даже не подозревали. Считали его крестьянским сыном, выскочкой, которому выпал редкий шанс – и который с радостью схватится за него, как утопающий за соломинку. Марионетка. Пешка. Разменная монета в большой игре.

Дверь скрипнула. Дмитрий не открыл глаз, только чуть изменил дыхание, имитируя пробуждение.

– Царевич, – раздался вкрадчивый голос. – Князь Радзивилл желает видеть вас.

Дмитрий медленно поднял веки, словно выныривая из тяжёлого сна. На пороге стоял секретарь – длинный, сухой, с лицом, напоминающим хорька. За его спиной угадывалась фигура самого магната.

– Входите, князь, – Дмитрий сделал усилие, чтобы подняться, и в этом движении было столько усталости, что секретарь удовлетворённо кивнул.

Радзивилл вошёл в покои с видом хозяина, осматривающего свои владения. Он был плотным, румяным, с окладистой бородой и маленькими хитрыми глазами, которые, казалось, всё примечали и всё оценивали. Одет в польский кунтуш из тёмно-вишнёвого сукна, расшитый золотом, на пальцах – тяжёлые перстни.

– Здравствуй, зятёк, – сказал он, усаживаясь в кресло напротив. – Как спалось? Не обижают тебя мои слуги?

– Всё прекрасно, князь, – Дмитрий говорил тихо, чуть вяло, как человек, который уже смирился с тем, что его жизнь больше не принадлежит ему. – Ваше гостеприимство… выше всяких похвал.

– И это правильно, – Радзивилл взял со стола кувшин, налил вина себе и Дмитрию, пододвинул кубок. – Ты теперь не просто пленник. Ты – мой гость. А скоро станешь и родственником.

Он сделал паузу, наблюдая за реакцией. Дмитрий не спешил. Взял кубок, отпил, поморщился – вино было кислым, незнакомым.

– Моя дочь Марина, – продолжал Радзивилл, – девушка умная, образованная. Она будет хорошей женой. А через неё… – он наклонился ближе, понизил голос, – через неё ты получишь всё. Власть, земли, признание. Мыши и рейховцы помогут нам утвердиться в Царьграде. Ты станешь царём, Дмитрий. Настоящим.

– Царём-марионеткой, – спокойно сказал Дмитрий, глядя в глаза магнату.

Тот на миг растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Называй как хочешь. Главное – ты будешь жив. И твои дети от Марины унаследуют престол. Разве это не то, о чём ты мечтал, когда шёл сюда из своей деревни?

Дмитрий молчал. В голове его крутились обрывки мыслей, которые он тщательно скрывал за маской усталости и покорности.

Они не знают. Они даже не представляют, что здесь, в этом замке, в этих стенах, уже плетётся другая паутина. Женщины, которых они считают никем, скоро станут моей армией. А этот… этот самодовольный князь думает, что купил меня. Что ж, пусть думает.

– Я согласен, – сказал он вслух, и голос его дрогнул так убедительно, что Радзивилл довольно улыбнулся. – Я сделаю всё, что вы скажете, князь. Только… позвольте мне иногда выходить из покоев. Дышать воздухом.

– Конечно, конечно, – магнат поднялся, похлопал Дмитрия по плечу. – Ты не пленник, ты – мой будущий зять. Гуляй, смотри, привыкай. Скоро здесь будет твой дом.

Он вышел, и тяжёлая дверь затворилась за ним.

Дмитрий остался один. Он медленно допил вино, поставил кубок на стол и подошёл к окну. Внизу, на замковом дворе, латинянские гвардейцы продолжали гонять лошадей. Где-то там, в толчее, суетилась Агата – переодетая служанкой, она уже вторую неделю жила в замке. Где-то ждала вестей Лиза. Где-то, в дальних деревнях, женщины, чьи права попрали завоеватели, уже шептали имя царевича, который обещал вернуть им справедливость.

Игра начинается, – подумал Дмитрий, глядя на закатное солнце. Они думают, что я их марионетка. Но ниточки, которые они тянут, ведут совсем не туда, куда им кажется.

Он отвернулся от окна, подошёл к столу и взял со стопки бумаг чистый лист. Перо лежало рядом. Дмитрий обмакнул его в чернильницу и вывел первую букву. Письмо Лизе. Начало большой игры.

Глава 2. Царьградская смута

Осень 7095 года, Царьград, Успенский собор

Успенский собор гудел тысячами свечей. Их золотистый свет стекал по древним фрескам, по тяжёлым ризам икон, по золочёному иконостасу, отражался в драгоценных камнях на окладах и в глазах молящихся. Пахло ладаном, воском и той особенной, намоленной тишиной, которая бывает только в главных храмах земли.

Но тишина эта была обманчива.

В первых рядах, у самых царских врат, толпились бояре – те, кто успел присягнуть новой власти. Их лица были каменными, глаза опущены. Кто-то крестился слишком часто, кто-то, наоборот, стоял не шелохнувшись, боясь выдать истинные чувства. За ними, на почётных местах, выделенных для «союзников», сидели мышиные советники в расшитых золотом кунтушах и рейховские офицеры в строгих чёрных мундирах. Они не крестились, не кланялись, только наблюдали – цепко, оценивающе, как смотрят на товар, который вот-вот перейдёт в их собственность.

У алтаря, в полном облачении, стоял митрополит. Золотая риза, золотая митра, золотой посох. Драгоценные камни сверкали на его перстнях, на окладе Евангелия, на всех предметах, к которым он прикасался. Лицо его казалось благостным, старческим, даже добрым – седая борода, тонкие губы, прикрытые веки. Но когда он поднимал глаза, в глубине зрачков, под седыми бровями, мелькало нечто такое, от чего даже видавшие виды бояре невольно отводили взгляды. Отблеск. Золотистый, холодный, голодный.

Шуйский вступил под своды собора. На нём были царские одежды, сшитые наспех, но богатые – золотая парча, тяжёлый венец, держава и скипетр, взятые из царской казны без спросу. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но он улыбался. Улыбался той особенной, деревянной улыбкой человека, который слишком далеко зашёл, чтобы отступать, и теперь надеется, что всё обойдётся.

– Благословен грядый во имя Господне! – возгласил митрополит, и голос его, усиленный акустикой, прокатился под сводами. – Венчается на царство раб Божий Василий!

Шуйский опустился на колени. Митрополит возложил на его голову венец. Собор замер. В тишине было слышно, как потрескивают свечи, как скрипит снег за стенами, как кто-то из бояр всхлипнул – от страха или от горя, никто не разобрал.

– Да здравствует царь! – крикнул кто-то из мышиных советников, и толпа подхватила: «Да здравствует! Да здравствует!»

Но крики эти были жидкими, неуверенными, и в них не чувствовалось той силы, той веры, что бывает на истинных венчаниях. Слишком многие помнили, что Шуйский – не Соколов. Слишком многие знали, что власть его держится не на Божьем благословении, а на копьях мышиных наёмников и рейховских мушкетах.

После коронации, когда Шуйский удалился в царские покои, а бояре разошлись по домам, митрополит задержался в соборе. Он подошёл к амвону, откуда только что венчал узурпатора, и воздел руки к иконостасу.

– Анафема! – произнёс он, и голос его, лишённый прежней благости, зазвучал глухо, древне, страшно. – Анафема на самозванца Дмитрия, мнящего себя царевичем! Анафема на еретика и слугу антихристова! Да будет он проклят во веки веков!

Голос его растекался под сводами, и тьма в углах собора шевелилась, довольно, согласно.

А за стенами Кремля, в городе, который Шуйский уже не контролировал, люди шептались:

– Слышали? Царевич Дмитрий жив. Говорят, в Вильно его держат, но он жив.

– А Шуйский?..

– А Шуйский – мышиный царь. Копейная власть. Не будет за ним земли, не будет народа.

И где-то далеко, за сотни вёрст, в замке Вильно, Дмитрий открыл глаза и посмотрел на восток. Он не слышал этих слов, но знал. Чуял. Там, в столице, началось то, что он должен был закончить.

А пока – игра. Пока – тишина. Пока – ожидание.

Глава 3. Распад гарема

Осень 7095 года, Царьград, терем

Терем, где ещё недавно жили женщины царского гарема, теперь напоминал опустевший улей. В большой горнице, где прежде смеялись и шептались десятки голосов, царила тишина. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, свечи горели редко, и в полумраке лица женщин казались бледными, призрачными.

Царица Мария Фёдоровна сидела у окна, глядя на заснеженный двор. Руки её, унизанные перстнями, лежали на коленях неподвижно, словно у изваяния. За стенами слышались голоса стражи, лязг оружия, редкие выкрики – Шуйский укреплял свою власть, но до терема ему не было дела. Здесь, в этой забытой всеми клетке, доживали свой век те, кто когда-то был символом величия Соколовых.

– Матушка, – раздался тихий голос за спиной. – Княгиня Оболенская прислала гонца. Её брат, князь Оболенский, выкупил стражу. Завтра она уезжает.

Мария Фёдоровна не обернулась. Только чуть заметно кивнула.

– Пусть едет, – сказала она ровно. – Здесь ей больше нечего делать.

За её спиной, у двери, стояла молодая княжна Наталья – одна из немногих, кто ещё оставался. Она мяла в руках край платка, не решаясь спросить то, что мучило её уже много дней.

– Матушка, а вы?.. Вы не уедете?

Царица медленно повернулась. Лицо её, осунувшееся, постаревшее за эти месяцы, сохраняло ту особенную, царственную неподвижность, которую не могли стереть ни голод, ни страх, ни унижения.

– Я останусь, – сказала она. – Я – вдова царя. Мать царевичей. Если я уеду, это будет бегство. А я не бегу.

Она замолчала, глядя на портрет покойного мужа, висевший на стене. Потом добавила тише:

– И потом, Дмитрий жив. Я знаю. Он вернётся, и я встречу его здесь.

Наталья всхлипнула, но ничего не сказала. Она уже знала: царицу не переубедить.

Внизу, во дворе, уже собирались в дорогу первые беглянки. Княгиня Елена Оболенская, закутанная в тяжёлую шубу, прощалась с оставшимися. Её брат, молодой князь, держал под уздцы двух оседланных лошадей. Стража, подкупленная щедрым посулом, делала вид, что ничего не замечает.

– Помните, – шепнула Елена на прощание, – если царевич вернётся, вы знаете, где меня искать. Я буду в своей вотчине, и мои люди будут готовы.

Её провожали молча. Никто не плакал – слёзы кончились ещё в первые дни заточения.

На следующее утро уехала боярыня Шереметева. Её отряд был больше – два десятка всадников, вооружённых и одетых в дорожное платье. Она не прощалась, только перекрестилась на образ в углу и вышла, не оглядываясь.

Через неделю уехала княжна Голицына. Ещё через две – дочь старого князя Белозерского.

Каждая увозила с собой не только драгоценности и слуг. Каждая увозила весть о том, что здесь происходит. Каждая становилась живым напоминанием о том, что Шуйский – не законный государь, что Соколовы не кончились, что где-то там, в далёком Вильно, томится настоящий царевич.

И каждая, уезжая, уносила в своём родовом гнезде искру, которая когда-нибудь разгорится в пламя.

К зиме в тереме осталось меньше дюжины женщин. Самые верные, самые слабые, те, кому некуда было идти. И царица.

Она сидела у окна и ждала. За стенами Кремля снег заносил следы, укрывал землю белым саваном. Где-то там, на западе, в замке Вильно, её приёмный сын готовил свой первый ход. Она не знала этого, но чувствовала. Чуяла, как чуют звери приближение весны.

– Держись, сынок, – прошептала она в темноту. – Я верю. Я жду.

За стенами выла метель, и в её вое ей чудились голоса погибших. Но где-то там, за лесами и болотами, ещё билось сердце того, кто мог всё изменить. И это сердце билось ровно, спокойно, уверенно.

ЧАСТЬ I. ЗИМНЯЯ ПАУТИНА (Ноябрь 7095 – Март 7096)

Глава 4. Подслушанный разговор

Ноябрь 7095 года, замок Вильно

Ночь опустилась на замок тяжёлая, тёмная. За окнами выл ветер, где-то внизу, в караулке, мышиные наёмники пили вино и горланили песни на чужом, непонятном языке. Дмитрий лежал на широкой кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Сон не шёл. Мысли крутились, натыкались одна на другую, не давая покоя.

Радзивилл. Марина. Мышиные советники. Царьград. Всё это было чужим, ненастоящим, словно он всё ещё находился в плену не только телом, но и разумом. Марионетка. Они считали его марионеткой. И он играл эту роль – усталый, сломленный, покорный.

Но внутри, глубоко, там, где жил его дар, что-то шевелилось. Ждало.

Сквозь стены, сквозь тяжёлые дубовые двери, доносились приглушённые голоса. Дмитрий прислушался. Говорили двое – местные, судя по выговору. Не наёмники, не рейховцы. Свои.

– …сестру мою, вдову, суд городской лишил наследства, – говорил один, и голос его дрожал от сдерживаемой злобы. – По ихнему праву, значит, баба не может владеть землёй. Всё дальнему родичу-католику отошло. А она, между прочим, всю жизнь на этой земле работала, детей растила, мужа хоронила…

– А ты чего хотел? – отвечал второй, устало. – Они здесь хозяева. Их право, их вера, их закон. А мы… мы кто? Быдло.

– Быдло? – первый почти кричал, но тут же понижал голос, боясь быть услышанным. – Моя бабка княгиней была, когда ихние прадеды ещё в свинарниках жили! А теперь я – быдло?

– Заткнись, – прошипел второй. – Услышат – головы лишимся.

Голоса стихли. Слышны были только тяжёлые шаги, скрип сапог по каменному полу, потом – хлопок двери.

Дмитрий сел на кровати. В темноте его глаза горели тем особенным, хищным огнём, который появлялся у него только в минуты охотничьего азарта.

Городское право. Он слышал эти слова раньше. Гувернёр, тот самый француз, которого Ольга выписала из города, любил рассуждать о правовых системах. Тогда Дмитрий слушал вполуха, запоминал механически, не придавая значения. Теперь же слова всплывали из памяти, складывались в картину.

Городское право – закон завоевателей. Тех самых 5%, что сидят в замках, носят золото и считают себя господами. Они принесли его с собой, навязали силой. А остальные – те, кто живёт в деревнях, кто молится по старым обрядам, кто чтит обычаи предков, – для них этот закон – чуждый, враждебный. Особенно для женщин. По городскому праву женщина не может наследовать, не может владеть землёй, не может передать имя детям.

А по обычному праву – матриархату – женщина – глава рода. Она владеет землёй, она передаёт имя, она правит. И таких – 95%.

Дмитрий встал, подошёл к окну. Внизу, в замковом дворе, горели факелы, мелькали тени. За стенами, в городе, жили те, кто потерял свои права, свои земли, свою веру. Те, кто ненавидел завоевателей, но боялся поднять голову.

А что, если?..

Мысль пришла внезапно, острая, как лезвие сабли.

Они считают его марионеткой. Они не видят в нём угрозы. Они позволяют ему гулять, встречаться с местными женщинами, даже поощряют это – пусть, мол, развлекается, будет сговорчивее. Но что, если каждая такая встреча – не развлечение, не похоть, а политический акт? Что, если каждая женщина, ставшая его женой по обычному праву, приведёт с собой свой род, своих воинов, свои земли?

Дмитрий медленно улыбнулся. Впервые за долгие месяцы улыбка была настоящей.

Они думают, что я их пленник. А я стану их властелином. Не через силу – через женщин. Через постель. Через детей. Через их же слепоту.

Он вернулся к кровати, лёг, закрыл глаза. Сон пришёл сразу, но спал он недолго – всего несколько часов. На рассвете, когда в окна заглянуло бледное зимнее солнце, Дмитрий уже стоял у двери, ожидая слугу, который приносил завтрак.

Начинается, – подумал он. – Зимняя охота. И дичью буду не я.

Глава 5. Агата и Лиза

Ноябрь 7095 года, замок Вильно

Агата вошла в замок через кухонные ворота, как делала это уже третью неделю. На плече – корзина с мочёными яблоками и сушёными грибами, поверх – льняная тряпица. Платок завязан низко, почти на глаза, тулуп старенький, потрёпанный. Никто из стражи даже не взглянул – мало ли торговок шляются по замку, предлагая товар?

Она знала эти коридоры уже как свои пять пальцев. Кухня, где бабы-поварихи судачили о господах. Лестница вниз, к прачечной, где её ждали с новостями. А потом – узкий проход, о котором забыли даже мышиные советники, и лестница, ведущая в ту самую часть замка, где содержали «почётного пленника».

Агата шла быстро, но не бежала. Бегут те, кто боится. А она не боялась. Она знала, зачем идёт.

В прачечной пахло щёлоком и сыростью. Две бабы, местные, из тех, чьи мужья служили в замковой страже, кивнули ей, не прерывая работы. Одна шепнула:

– Служанка от мышиного советника ждёт. В подсобке.

Агата отставила корзину, поправила платок и скользнула в узкую дверь.

Лиза сидела на низкой скамье, прижав руки к груди. На ней было простое шерстяное платье, какие носили служанки, волосы спрятаны под косынку. При виде Агаты она вскочила.

– Ну? – выдохнула. – Что он?

Агата обняла её, прижала к себе. Лиза дрожала – не от холода, от волнения.

– Жив, – тихо сказала Агата. – Здоров. Говорит, не переживай. Говорит… – она помедлила, вспоминая, – говорит, что нашёл способ.

Лиза отстранилась, заглянула в глаза. В её взгляде было столько надежды и страха, что у Агаты сердце сжалось.

– Какой способ? – прошептала Лиза.

– Женщины, – ответила Агата. – Он говорит, здесь, в Болотной стране, власть держится на городском праве. Это закон завоевателей. Он отнимает у женщин земли, права, наследство. А есть ещё обычное право – матриархат. По нему женщины правят родами, владеют землёй, передают имя детям. И таких – большинство.

Лиза слушала, не дыша.

– Он хочет стать мужем для них, – продолжала Агата. – По обычному праву. Каждая такая женщина приведёт свой род, своих воинов. А завоеватели… они не поймут. Для них это просто «бабьи причуды». Он будет собирать свою армию под носом у тех, кто считает его марионеткой.

Лиза закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали. Агата обняла её снова.

– Лиза, – тихо сказала она, – ты же знала, на что шла. Он – царевич. Его тело – не только его. Это оружие. Это способ скреплять союзы, брать под руку земли, рожать наследников. Так было, так будет.

– Знаю, – глухо ответила Лиза, опуская руки. Глаза её были сухими, но красными. – Я всё знаю. Я… я справлюсь.

– Ты не просто справишься, – Агата взяла её за плечи, заставила смотреть себе в глаза. – Ты будешь главной. Той, к кому он вернётся. Той, кто родит наследника. Той, кого будут бояться и уважать другие женщины. Ты – его жена, Лиза. Первая. Это даёт тебе власть.

Лиза молчала долго. Потом кивнула.

– Что нужно делать? – спросила она, и в голосе её появилась та твёрдость, которой Агата так ждала.

– Слушать, – сказала Агата. – Смотреть. Запоминать. Кто из местных женщин потерял права, кто обижен, кто жаждет мести. Мы должны найти их. Всех. Каждая будет нашим союзником.

– А он? – спросила Лиза. – Он будет… с ними?

Агата кивнула.

– Это цена, Лиза. Его тело – его оружие. Каждая ночь с новой женщиной – это новый отряд, новые земли, новая сила. Завоеватели думают, что он развлекается. Они не видят дальше своего носа. А мы будем плести сеть.

Лиза выпрямилась. В глазах её горел тот самый огонь, который Агата видела у Дмитрия.

– Хорошо, – сказала она. – Я буду. Я всё сделаю.

Агата достала из-за пазухи маленький свёрток – хлеб, кусок сала, завёрнутый в тряпицу.

– Передай ему, – сказала она. – И скажи… скажи, что мы ждём. Что верим. Что ни одна из женщин, кого мы найдём, не откажется от такого мужа.

Лиза спрятала свёрток, поднялась.

– Как передать? – спросила она.

– Ты служанка мышиного советника, – напомнила Агата. – У тебя есть доступ в ту часть замка. Найди способ. А я буду ждать здесь, каждую неделю.

Они обнялись на прощание. Лиза выскользнула первой, бесшумно, как тень. Агата осталась в подсобке, прислушиваясь к шагам, к голосам, к тому, как за окнами выла зимняя вьюга.

Начинается, – подумала она. – Зимняя паутина.

Глава 6. Княгиня Ганна

Декабрь 7095 года, замок Вильно, подземелье

Подземелье встретило их холодом и сыростью. Каменные стены покрывала слизь, факелы горели тускло, едва разгоняя тьму по углам. Дмитрий стоял у стены, закутанный в тёмный плащ, и ждал. Рядом – Лиза, бледная, но спокойная.

Шаги послышались издалека. Кто-то шёл уверенно, не крадучись, не оглядываясь. Дмитрий выпрямился, поправил ворот. Время первых союзов настало.

Из темноты выступила женщина. Высокая, статная, в дорожном платье из тёмного сукна, накинутом поверх кольчуги. Волосы, русые с проседью, убраны под шапку, на поясе – кинжал в простых ножнах. Лицо её было суровым, изрезанным морщинами, но в глазах горел огонь, который не погас даже после всех потерь.

Княгиня Ганна. Вдова, владелица обширных земель на юге Болотной страны. Женщина, чьи права попрали городские судьи, чьё наследство отдали дальнему родичу-католику. Женщина, за спиной которой стоял брат-воевода и три тысячи отборного ополчения.

Она остановилась в трёх шагах, оглядела Дмитрия с ног до головы. Взгляд её был цепким, оценивающим, без тени женского кокетства. Только расчёт. Только боль. Только надежда.

– Царевич, – произнесла она, и голос её звучал глухо, как из глубокого колодца. – Я шла к тебе три дня. Рисковала жизнью. Надеюсь, оно того стоило.

– Стоило, княгиня, – ответил Дмитрий, глядя ей прямо в глаза. – Садись. Говорить будем.

Она не села. Стояла, вцепившись пальцами в пояс, и смотрела так, будто хотела прочесть его душу.

– Говорят, ты защитник обычного права, – сказала она. – Говорят, ты вернёшь женщинам то, что у них отняли. Это правда или сказки, которыми вы, мужики, травите баб, чтобы заполучить их земли?

Дмитрий усмехнулся. Ему нравилась эта женщина. Прямая, жёсткая, не верящая на слово.

– Правда, – ответил он. – Городское право – закон завоевателей. Оно здесь чужое. Оно отнимает у вас земли, права, будущее ваших детей. Я хочу вернуть обычное право. По нему женщины – главы родов. По нему вы владеете землёй, передаёте имя, правите.

– А что ты получишь? – Ганна шагнула ближе. – Никто ничего не делает просто так. Ты хочешь мои земли? Моих воинов?

– Я хочу тебя, – прямо сказал Дмитрий. – В жёны. По обычному праву. Чтобы наши дети наследовали твои земли и носили твоё имя. Чтобы твой брат, воевода Ганский, привёл свои полки, когда придёт время. Чтобы ты стала моей союзницей, а я – твоим защитником.

Ганна молчала долго. Так долго, что Лиза, стоявшая в тени, начала нервничать. Потом княгиня усмехнулась – горько, но в этой усмешке мелькнуло что-то живое, настоящее.

– Ты смел, царевич. Мне это нравится. – Она скинула плащ, обнажив кольчугу, и шагнула к нему вплотную. – Но прежде чем я отдам тебе свой род, своих воинов, себя… я хочу убедиться, что ты не пустослов. Что ты мужчина. Настоящий.

Дмитрий не отступил. Он смотрел ей в глаза и видел там то, что понимал без слов: проверку. Испытание. Право называться её мужем.

– Спрашивай, – сказал он.

– Что ты знаешь о моей земле? – спросила она. – О моём роде? О том, что у меня отняли?

Дмитрий рассказал. Всё, что успела узнать Агата. Всё, что он запомнил из разговоров стражников, из обрывков, принесённых служанками. Он говорил о её муже, погибшем в стычке с мышиными наёмниками. О сыне, умершем от голода, когда городские судьи отобрали хлебные амбары. О землях, переданных католическому ставленнику, который даже не удосужился приехать в поместье.