Запах дождя

Я открыл его на чистой странице. Достал из другого кармана ручку.

Посмотрел на пустые строчки.

Раньше я заполнял такие страницы планами на неделю, списками задач, дедлайнами по энциклопедии. Сейчас страница была абсолютно чистой.

Я вывел дату. 15 октября.

Посидел так, глядя на цифры.

Завтра нужно будет найти коробки. Позвонить в транспортную компанию. Отдать ключи.

Я перевернул страницу.

На следующей было пусто.

И на следующей тоже.

Я пролистал ещё несколько страниц. Весь блокнот впереди был белым.

Я закрыл ежедневник и убрал его в сумку.

До утра оставалось ещё почти пять часов.

Глава 5

В университете всегда пахло сыростью. Не той, что бывает после дождя на улице, а старой, книжной, которая годами копится в аудиториях старого корпуса. Запах мокрого драпа, мастики для полов и дешёвого растворимого кофе из автомата на втором этаже. Я знал этот запах наизусть, потому что провёл здесь четыре года, а потом ещё два — в аспирантуре, которую так и не закончил.

Я сидел на подоконнике в пустом коридоре третьего этажа. Подо мной, на втором, шла лекция по зарубежке. Голос профессора гулко бился о высокие потолки, но слов было не разобрать — только ровный, убаюкивающий гул. Я ждал, когда прозвенит звонок, чтобы спуститься в буфет. У меня в кармане было ровно двадцать рублей, и я пытался решить, что лучше: купить один беляш или два пирожка с картошкой. Есть хотелось одинаково сильно.

— Беляш, — сказал голос прямо у меня над ухом. — Если выбирать между тестом и тестом, всегда бери то, где есть мясо. Оно даёт иллюзию сытости.

Я вздрогнул и чуть не свалился с подоконника. Рядом стояла девушка. Она была в огромной, явно мужской толстовке с капюшоном, накинутом на голову. Из-под капюшона выбивалась прядь тёмных волос. В руках она держала картонный стаканчик с кофе, от которого шёл пар.

— Я не просила выбирать за меня, — сказала она, хотя я даже не открывал рта. — Я просто констатировала факт. Ты сейчас думаешь о еде. Я тоже. Логично, что мы думаем об одном и том же.

Она сделала глоток кофе, не сводя с меня глаз. У неё были очень серьёзные, внимательные глаза. Как у врача или у человека, который привык чертить прямые линии.

— У тебя на рукаве мел, — сказал я, просто чтобы что-то сказать. Указал на её левый рукав толстовки.

Она посмотрела на плечо, стряхнула белый след тыльной стороной ладони. — Это не мел. Это гипс. Я из соседнего корпуса. Архитектура. У нас сегодня была «посадка» — лепили макет из пластилина, потом заливали гипсом, чтобы снять форму. Я просто шла через ваш корпус, потому что на улице ливень, а у меня нет зонта.

Она кивнула на окно. За стеклом действительно стеной стояла вода. Старый тополь во дворе гнуло к земле.

— Беляш — это плохая идея, — продолжила она. — Тесто там жарят на старом масле. К вечеру оно становится горьким. Если хочешь выжить на стипендию, иди в столовую главного корпуса. Там дают нормальную гречку. Без масла, но с котлетой. Котлета, конечно, из воздуха, но гречка настоящая.

Я смотрел на неё и понимал, что совершенно не понимаю, как реагировать. Она говорила так, будто мы знакомы сто лет, и просто продолжаем прерванный разговор.

— Откуда ты знаешь, что у меня нет зонта? — спросил я.

— Потому что ты сидишь на подоконнике в коридоре и смотришь на дождь, а не идёшь под него, — она пожала плечами. — И у тебя в рюкзаке конспекты по истории. Ты гуманитарий. Гуманитарии всегда сидят на подоконниках и делают вид, что ждут чего-то важного. На самом деле они просто не хотят идти на следующую пару.

Я машинально поправил лямку рюкзака. Она была права. Следующая пара была «источниковедение». Скучнее только палеография.

— А ты, значит, архитектор, — сказал я. — Поэтому знаешь про котлеты из воздуха.

— Я знаю про котлеты из воздуха, потому что живу в общаге, — она усмехнулась. — Архитектура тут ни при чём. Архитектура — это когда ты строишь. А я пока только учусь не ломать. Кстати, меня зовут Лера.

Она протянула мне руку. Рука была холодной, но сухой. На костяшках пальцев виднелись следы гипса.

— Я... — я запнулся. Как-то глупо называть только имя после такой тирады. — Я...

— Ты сидишь на подоконнике, у тебя в кармане двадцать рублей, и ты хочешь есть, — закончила она за меня. — Это я уже поняла. Беляш не бери. Пойдём.

Она не стала ждать ответа. Просто развернулась и пошла в сторону лестницы. Капюшон болтался в такт её шагам.

Я посмотрел на закрытую дверь аудитории. Профессор за стеной всё ещё бубнил что-то про романтизм. До звонка оставалось минут пять.

Я спрыгнул с подоконника.

— Постой, — окликнул я её. — А если я всё-таки хочу беляш?

Она остановилась на верхней ступеньке, обернулась. В полумраке коридора её лицо казалось совсем бледным.

— Тогда ты будешь разочарован, — сказала она. — А в этом университете разочарований и так хватает. Например, когда узнаёшь, что половина вещей, которые ты писал на первом курсе, вообще-то написаны неправильно.

Она подмигнула и начала спускаться.

Я постоял секунду, глядя ей вслед. Потом запах кофе и мокрого драпа показался мне вдруг самым правильным запахом на свете.

Я закинул рюкзак на плечо и пошёл за ней.

Мы начали спускаться. Старая лестница главного корпуса отзывалась на каждый шаг гулким эхом. Здесь не было той гулкой тишины, что наверху, — снизу уже тянуло запахом жареного лука и хлорки из столовой. Лера шла на две ступеньки впереди. Толстовка на ней была такой огромной, что при ходьбе она смешно болталась, скрывая очертания фигуры. Из-под капюшона по-прежнему виднелась только прядь тёмных волос и кончик носа.

— А ты почему не на парах? — спросил я, перепрыгивая через одну скрипучую доску. — Твоя «посадка» закончилась?

— У нас окно, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Между начерталкой и макетированием. Самое бесполезное время. Полчаса. Ни туда, ни сюда. Как раз хватает, чтобы спуститься с седьмого этажа, купить кофе и понять, что жизнь не имеет смысла.

— На седьмом? — переспросил я. — Вас же вроде в пристройку переселили.

— Нас переселили, — она фыркнула. — Но лифт в пристройке работает только по чётным четвергам, если луна в правильной фазе. А пешком я на седьмой этаж больше не поднимусь. У меня колени не казённые. Я лучше в вашем корпусе посижу. У вас тут лестницы честные. Скрипят, но держат.

Мы вышли в главный холл первого этажа. Пространство здесь было огромным, гулким, с высоченными потолками и облупившейся лепниной по углам. После полумрака лестницы свет резал глаза. Здесь пахло иначе. К запаху столовой примешивался запах мокрой одежды. Коридоры начали заполняться людьми — прозвенел звонок.

Толпа хлынула из аудиторий. Шум стоял такой, что заложило уши: сотни голосов, смех, стук подошв по мраморному полу, звон ключей. Кто-то кого-то окликал через весь холл. Воздух стал густым и тёплым от дыхания.

Только что она шла рядом со мной, а теперь вокруг неё сразу появились люди. Кто-то поздоровался, кто-то задел плечом, кто-то окликнул с другого конца холла. Лера отвечала всем на ходу, не сбавляя шага.

— О, Капюшон! — раздалось справа.

К нам подлетел высокий парень в очках с толстыми линзами. Он хлопнул Леру по плечу так, что она едва не споткнулась.

— Ты опять в моей толстовке? — парень стянул с её головы капюшон. — Я её три дня искал. Думал, комендант спер.

Лера даже не поморщилась. Она перехватила свой картонный стаканчик другой рукой, чтобы не расплескать, и невозмутимо сделала глоток. — Спокойно, Вадик. Я грею её своим теплом. Тебе же приятно, что твоя вещь приносит пользу обществу?

Вадик, кажется, опешил от такой формулировки. Он моргал за толстыми стёклами, переводя взгляд с неё на меня. — А это кто с тобой? — спросил он наконец, кивнув в мою сторону.

— Это... — Лера посмотрела на меня, словно только что вспомнила, что я всё ещё здесь. — Это человек, который знает разницу между «невыносимо» и «не выносимо». Он идёт со мной есть гречку.

— А, — протянул Вадик. — Гуманитарий. Сразу видно. У него лицо человека, которого заставляют читать.

Он развернулся и, не прощаясь, нырнул обратно в толпу, которая тут же поглотила его.

— Твой друг? — спросил я, когда мы снова остались вдвоём в движущемся потоке. Хотя «вдвоём» в этой толпе было понятием относительным. Нас постоянно кто-то задевал плечами.

— Мой одногруппник, — Лера пожала плечами, надевая капюшон обратно. — Считает себя душой компании. На самом деле просто громко топает.

Мы влились в основной поток, текущий в сторону столовой. Коридор сужался, превращаясь в узкое горлышко перед двойными дверями. Запах жареного лука стал невыносимым.

— Держись левее, — скомандовала Лера. — У окна стол. Там всегда свободно, потому что дует.

Она начала активно работать локтями, пробивая нам путь. Я шёл за ней, стараясь не отставать, чтобы нас не разделило толпой. Кто-то наступил мне на пятку. Кто-то пролил на рукав чай из пластикового стаканчика.

— Извини, — буркнул парень с подносом, даже не обернувшись.

Лера толкнула тяжёлую дверь столовой плечом. Та поддалась с трудом, обдав нас волной горячего, влажного воздуха, пахнущего компотом и подгоревшим маслом.

Гул толпы здесь стал совсем оглушительным. За длинными столами сидели студенты. Звенели вилки, стучали подносы, кто-то смеялся так, что перекрывал общий шум.

Лера остановилась посреди этого хаоса, обернулась ко мне и крикнула, хотя я стоял в метре от неё: — Ну что, гуманитарий? Готов к котлете из воздуха?

Я кивнул, пытаясь перекричать шум: — Только если к ней дадут ту самую гречку!

Она рассмеялась. В этом грохоте её смех прозвучал неожиданно чисто. Она схватила меня за рукав толстовки и потянула к раздаче, прямо в самое сердце этого шумного, пахнущего столовой утра.

Пельмени. Нет. В них один лук. Сосиски. Категорически нет. Они лежат здесь со времён инаугурации прошлого ректора.

Женщина за прилавком вяло шлепнула на чью-то тарелку кусок жареной рыбы. Запах старого масла ударил в нос с новой силой.

— Лера, — позвал я. — Очередь.

— Я не в очереди, я провожу аудит, — бросила она, не оборачиваясь. — А, вот.

Её рука с быстротой змеи метнулась к дальнему лотку, накрытому тусклой лампой. Она выхватила оттуда пластиковую тарелку, на которой лежал одинокий, слегка помятый ком серой массы.

— Гречка, — выдохнула она с облегчением, ставя тарелку на поднос. — Настоящая. Ядрица. Не продел.

Она посмотрела на меня. — Котлету не бери. Она из хлеба. Бери гуляш.

— Там мяса нет, — сказал я.

— Там есть подлива, — парировала она. — А подлива — это жидкий хлеб. Сойдёт.

Она кивнула женщине в колпаке. Та, не меняя выражения лица, механически вычерпнула из бака порцию бурой жижи и плюхнула её рядом с гречкой.

— Теперь напиток, — скомандовала Лера.

Я посмотрел на краны. — Компот?

— Компот — это окрашенная вода с сахаром, — отрезала она. — Он стоит десять рублей. У тебя их нет.

Её пальцы пробежались по ряду гранёных стаканов. — Чай. Дважды.

Она взяла два стакана с мутноватой коричневой жидкостью. От них пахло веником и дешёвым лимоном.

— Лимон не клади, — шепнула она мне, когда я потянулся к тарелочке с заветренными жёлтыми дольками. — Его здесь не моют. Просто перекладывают со стола на стол.

Я отдёрнул руку.

— А хлеб? — спросил я, глядя на плетёную корзину с серыми кирпичами.

— Хлеб — это база, — кивнула Лера. — Но только если он сегодняшний.

Она постучала костяшкой пальца по корке ближайшего кирпичика. Звук был глухим. — Этот вчерашний. Деревяшка.

Она порылась дальше и выудила один, который при постукивании издал лёгкий, почти хрустальный звон. — Вот этот. Полый внутри. Значит, свежий.

Она бросила его на мой поднос. Мой пластиковый поднос к этому моменту выглядел почти так же, как её: гречка, гуляш, два стакана чая и серый хлеб.

Женщина за кассой — та самая, что наливала чай, — нажала на кнопки древнего калькулятора. Кассовый аппарат с громким треском выплюнул чек.

— Двадцать восемь рублей, — прохрипела она.

Лера посмотрела на меня. В её глазах плясали чертики. Она прекрасно знала, что у меня только двадцатка.

— У меня... — начал я, похлопывая по карманам джинсов.

— Я поняла, — она ловко выудила из кармана своих безразмерных штанов смятую десятку и мелочь. — У меня как раз завалялось.

Она кинула деньги в тарелочку для сдачи, даже не пересчитав.

— Держи, — она сунула мне в руки поднос. — Иди занимай стол у окна. Тот, что шатается. Я сейчас приду, у меня ещё макет в аудитории остался, надо забрать.

Она развернулась и, лавируя между студентами с грацией кошки, двинулась в обратную сторону, к выходу из столовой. Капюшон её толстовки снова мелькнул в толпе и исчез.

Я остался один с двумя подносами посреди гудящего зала, чувствуя себя так, будто меня только что провернули через мясорубку и выложили на тарелку.

Я понёс подносы к дальнему столику у окна. Стекло здесь действительно было холодным, а сама столешница из белого пластика чуть заметно качалась, если опереться на правый край. Я поставил свою ношу, сел на жёсткий стул. Металлические ножки противно скрипнули по линолеуму.

Толпа в столовой вдруг показалась мне декорацией. Весь этот шум, звон вилок, гул голосов — всё это осталось где-то за стеклом, а здесь, у окна, было тихо. Я смотрел на свою тарелку. Гречка слиплась в один серый ком. Гуляш растёкся по периметру, оставив в центре сухой остров крупы. Чай в стакане был цвета морилки для дерева.

Двадцать восемь рублей. Она заплатила за меня. И даже не спросила, отдам ли я.

Я посмотрел на дверь, в которую она вышла. Прошло, наверное, минуты две, но мне показалось, что гораздо больше. В голове всё ещё стоял гул от лестничного пролёта и её голоса.

Никто не разговаривает так с незнакомыми людьми.

Я посмотрел на дверь, в которую она вышла. Потом на её поднос.

— Держи.

Я вздрогнул. Она уже стояла рядом. В руках у неё был тубус — длинный пластиковый цилиндр, который архитекторы таскают вместо портфелей. Она перехватила его под мышку, села напротив и придвинула к себе второй поднос.

— Я же сказала, у окна, — сказала она с набитым ртом, уже жуя гречку. — Здесь хоть видно, как нормальные люди живут. А там, в центре, только пар и чужие спины.

Я смотрел на неё и всё ещё пытался сложить пазл.

Толстовка Вадика. Тубус. Гипс. Уверенность, с которой она швырнула деньги на кассу.

— Почему ты подошла? — спросил я. Вопрос вырвался сам. Слишком прямо.

Она перестала жевать. Посмотрела на меня поверх стакана.

— Потому что ты сидел на подоконнике и выглядел так, будто тебе очень не хочется никуда идти, — сказала она просто.

Она снова принялась за еду. Набила полный рот гречки, запила чаем.

— А оказалось, ты просто голодный.

Я почувствовал, как краснею. Уши загорелись.

— Вообще-то я не настолько голодный.

— Врёшь, — сказала она и ткнула вилкой в мою тарелку. — Ты уже третий раз смотришь на мой гуляш.

Она подцепила вилкой кусок гуляша. На вилке повисла капля бурой подливы.

— Кстати, — она ткнула вилкой в мою сторону. — Ты так и не сказал, как тебя зовут. «Человек, который знает разницу» — это слишком длинно для подписи в открытке.

Я моргнул. Она всё это время знала, что я не представился. И ждала.

— Я, — голос сел. Я прочистил горло. — Я... Кирилл.

— Кирилл, — повторила она. Попробовала имя. — Похоже на кирпич.

Она откусила кусок моего хлеба. Того самого, полого внутри.

— Сойдёт, — сказала она с набитым ртом. — Будешь знать, как сидеть на чужих подоконниках с голодным лицом. В следующий раз просто скажи: «Лера, покорми меня». Это экономит время.

Она доела гречку раньше меня. Просто сгребла остатки ложкой и отправила в рот. Запила остатками чая.

— Твоя порция больше, — заметил я, кивая на её пустую тарелку.

— У меня метаболизм, — она пожала плечами, вытирая рот рукавом толстовки. — И стресс. А у тебя только конспекты.

Она достала из кармана телефон. Старый, кнопочный, с потёртым экраном. Посмотрела на время. — Всё. — Она встала, сгребая тубус. — У меня макетирование. Если не принесу разрез перекрытия, меня повесят на ватмане.

Она развернулась, чтобы уйти.

— Постой, — сказал я. Слова опять давались с трудом. — А... мы увидимся?

Она обернулась. Капюшон упал на спину. В столовой было шумно, но мне показалось, что стало тише.

— Ты сидишь на моём подоконнике, ешь мой гуляш и ещё спрашиваешь? — она усмехнулась. — Конечно, увидимся. Ты теперь мой должник. С тебя беляш. Настоящий.

Она подмигнула, развернулась и пошла к выходу.

Я сидел один за столиком у окна. На подносе осталась недоеденная гречка и остывший чай. В кармане джинсов всё ещё лежали мои двадцать рублей.

Я посмотрел на стол. На пластиковую поверхность была приклеена старая жвачка.

Я улыбнулся. Впервые за очень долгое время улыбка получилась сама, без усилия. Лицевые мышцы не болели.

Я доел её гуляш. Подлива действительно оказалась просто жидким хлебом.

Глава 6

Лера не появилась ни на следующий день, ни через день. Три дня я сидел на том же подоконнике в пустом коридоре, пытаясь повторить обстоятельства. Я приходил к третьей паре, покупал кофе в том же автомате, смотрел в то же окно на тот же мокрый тополь. Коридор оставался пустым. Лекции по зарубежке всё так же гудели внизу, но голоса из них больше не рождали никаких мыслей о еде.

На четвертый день я спустился в столовую главного корпуса один. Взял гречку и гуляш. Подлива действительно оказалась жидким хлебом, но без неё было совсем тоскливо. Я сел за тот же столик у окна. Стул всё так же качался. За окном шёл дождь, но теперь он просто заливал стекло, не вызывая никаких флешбэков.

Я доел, выкинул поднос и пошел на пару. По дороге, на лестничном пролете между вторым и третьим этажом, я врезался в кого-то, едва не уронив сумку. — Смотри, куда прешь, — буркнул парень, даже не обернувшись. Это был Вадик. Я не стал извиняться. Просто пошел дальше.

В пятницу утром, когда я в очередной раз тащился на «источниковедение», на лестнице снова пахнуло кофе. Я поднял голову. Она стояла двумя ступеньками выше, прислонившись плечом к стене. Та же огромная толстовка, тот же капюшон. Только гипс на руках исчез, зато на щеке красовалась свежая царапина.

Она не сказала «беляш». Она просто смотрела на меня сверху вниз, медленно помешивая кофе картонной палочкой. — Ну привет, кирпич, — сказала она наконец. — Я уж думала, ты пророс в тот подоконник. Или тебя съел «источниковед». Я почувствовал, как рот сам растягивается в улыбку. Глупую, до ушей. — У меня был зачет, — соврал я. — И я ждал, что ты спустишься с седьмого этажа на парашюте. Раз лифт не работает. Она фыркнула, втянула носом воздух. — Лифт починили во вторник. Но мне больше нравится лестница. На ней думать проще.

Она оттолкнулась от стены и начала спускаться. На этот раз она не пошла вперед. Она встала на мою ступеньку, оказавшись почти вплотную. От неё пахло тем же дешевым кофе, но теперь к нему примешивался запах мокрой шерсти — она только что пришла с улицы. — Ты всё ещё голодный? — спросила она, не глядя на меня. — Нет. Я обедал. В час. — Врёшь. Ты обедал в двенадцать тридцать, потому что у тебя окно. Я видела тебя в окно столовой. Ты сидел один и гонял по тарелке одну и ту же горошину. Я моргнул. Она действительно видела. Значит, она смотрела не только с лестницы. — Ладно, — она кивнула сама себе. — Раз ты не голодный, будем работать. У меня к тебе дело. — Какое? — спросил я, хотя понимал, что сейчас соглашусь на что угодно. — Мне нужно написать курсовую по истории архитектуры. Про конструктивизм. Точнее, про здание Наркомфина. Но я не могу читать эти ваши архивные занудства. У меня от них сохнут глаза и хочется строить гаражи.

Мы вышли в холл. Толпа снова подхватила нас, но Лера не растворилась в ней. Она просто шла рядом, и шум вокруг как будто отступил на шаг. — А я тут при чём? — спросил я, когда мы выбрались из потока к дверям. — Ты при истории, — она пожала плечами. — А я при архитектуре. Мы будем делать проект-симбиоз. Ты мне — контекст эпохи, сухие факты, кто там кого репрессировал в тридцать четвертом. Я тебе — чертежи, разрезы, почему эти идиоты сделали окна в коридоре. Разделим работу. Половина оценки твоя. — Ты даже не знаешь, как меня зовут, — сказал я. — Кирилл-кирпич, — она усмехнулась. — Я помню. У меня хорошая память на бесполезные вещи. Она остановилась у расписания, прибитого к стене. Пробежала пальцем по строчкам. — Так. У тебя сейчас «источниковедение». Которое ты ненавидишь. Пропускай. — Меня отчислят. — За один пропуск? — она посмотрела на меня как на слабоумного. — Ты же на бюджете. Тебя отчисляют только за то, что ты существуешь. Пошли. Она схватила меня за рукав и потянула к выходу. На этот раз я не сопротивлялся.

На улице дождь прекратился, но асфальт всё ещё был мокрым и чёрным. Мы прошли мимо главного входа, мимо памятника, мимо остановки. — Куда мы? — спросил я. — В библиотеку, — бросила она. — В главную. Ту, где пахнет пылью и смертью. У меня там абонемент. И ключ от «тихого зала». — У тебя есть ключ от «тихого зала»? — я остановился. — Это же миф. Его не существует. — Для архитекторов существует всё, — она дернула меня за рукав, заставляя идти дальше. — Особенно если твой отец когда-то чинил там проводку. Мы свернули за угол старого корпуса, прошли через служебный двор, где пахло сырой штукатуркой и кошками. Лера достала из кармана толстовки связку ключей на огромном ржавом кольце. Подошла к неприметной железной двери в цоколе. — Подержи, — она сунула мне в руки свой картонный стаканчик. Кофе уже остыл и стал совсем мерзким. Лера повозилась с замком. Старый механизм поддался с громким лязгом. Дверь открылась, пахнуло холодом, книжной пылью и старым деревом. Это была не та парадная, мраморная библиотека с колоннами, куда водят экскурсии. Это был подвал. Длинный коридор с низкими сводчатыми потолками, освещенный тусклыми лампами в клетках. — Добро пожаловать в преисподнюю, — сказала Лера, забирая у меня стаканчик. — Здесь живут книги, которые никто не открывал со времен Брежнева. Она уверенно пошла вперед по коридору. Её шаги гулко отдавались от каменного пола. Я шёл за ней, чувствуя, как привычная тоска по Лере — та, что грызла меня последние три дня — наконец-то отпускает горло. На её месте появлялось что-то другое. Что-то похожее на азарт. Она остановилась перед одной из дверей. Снова зазвенела ключами. — Заходи, — сказала она, толкая тяжелую створку. — И постарайся ничего не сжечь. Если спалишь Наркомфин, нам обоим хана. Я шагнул внутрь.

«Тихий зал» оказался длинной узкой комнатой с одним-единственным окном под самым потолком. Света было мало, но зато здесь было сухо и пахло старой кожей и пылью, а не сыростью из коридора. Посреди комнаты стоял один огромный дубовый стол, рассчитанный человек на десять. Лера бросила на него свою сумку, которая гулко стукнула металлом, и скинула капюшон. Волосы у неё оказались короче, чем я думал, и торчали в разные стороны, как солома. — Садись, — она кивнула на стул напротив. — И доставай свои бумажки. Будем делать из тебя архитектора. Я сел. Достал из рюкзака тетрадь и ручку. Ощущение было странным: я не был здесь со времен первого курса. Обычно я занимался в читалке гуманитарного корпуса. Лера плюхнулась на стул, вытянув длинные ноги в грязных кедах. Она открыла тубус, который оказался не просто тубусом, а складным тубусом-чемоданом. Внутри лежали рейсшина, карандаши в кожаном пенале и логарифмическая линейка — вещь, которую я видел только в музее. — Так, — она выудила из сумки рулон пожелтевшей кальки и расстелила его прямо поверх моих конспектов. — Показывай, что нарыл. Я пододвинул к ней тетрадь. — Ну, тут в основном про контекст. Тридцатые годы. Жилищный кризис. Идея дома-коммуны. Обобществление быта. Столовая на первом этаже, чтобы не тратить время на готовку. Детские сады-ясли, чтобы женщины сразу шли на заводы. Лера слушала, водя карандашом по кальке. Она не смотрела на меня, только на бумагу. Линия, которую она вела, была идеально прямой, хотя рука опиралась на самый край стола. — Идея хорошая, — буркнула она, не отрываясь от работы. — Только идиотская. — Почему? — спросил я. — Потому что они хотели отменить семью, — она нажала на карандаш чуть сильнее, и грифель скрипнул. — А семья — это единственное, что выдерживает любую архитектуру. Если убрать семью, дом рухнет. Даже если он из бетона. Она остановилась. Посмотрела на меня. В полумраке её глаза казались совсем тёмными. — Дальше. Что там с окнами? — Окна ленточные, — я перелистнул страницу. — Горизонтальная полоса стекла по всему фасаду. Чтобы стереть границу между улицей и домом. И чтобы в коридорах было светло. Коридоры у них были тёмные, как трубы. Лера фыркнула. — Тёмные коридоры в доме света. Гениально. Дай линейку. Я протянул ей свою обычную пластиковую линейку. Она посмотрела на неё как на дохлую мышь. — Этим ты кирпичи на стройке отмеряешь? — она порылась в пенале и достала металлическую линейку с гравировкой. — Держи. И не дыши на кальку. Она от этого идёт волнами.