Запах дождя

Данияр Аклбеков

Запах дождя

ЗАПАХ ДОЖДЯ

Глава 1

— Я не понимаю, почему вы убрали «невыносимо», — сказал автор. — Там же рушится семья. Это должно бить по нервам.

Я вернул слово в текст.

— Потому что ему было тяжело, а не невыносимо. Вы сами пишете, что через неделю они спокойно завтракают вместе.

— Но мне нужно показать, насколько ему плохо.

— Тогда покажите.

— А если я напишу «тяжело», это будет просто констатация.

— Да.

Он помолчал.

— И что в этом плохого?

Я снова выделил слово и заменил его на «тяжело». Сохранил файл.

На часах было 18:04.

— Заканчиваешь? — крикнула Света из соседнего кабинета. — В «Соли» сегодня стаут привезли. Могу подождать пятнадцать минут.

— Нет. Мне ещё водопровод добить надо. Две таблицы осталось.

— Ты когда-нибудь заканчиваешь?

— Иногда.

— Врёшь.

Она забрала сумку и ушла. Я закрыл файл с мемуарами и открыл папку «Энциклопедия. Водоснабжение».

На первой странице были таблицы, даты и ссылки на архивные документы. Я проверил сноски, исправил одну цифру и вернулся к абзацу про городскую систему водоснабжения.

В 1902 году была запущена первая фильтровальная станция.

За окном уже шёл дождь. Крупные капли стекали по стеклу, а дворник пытался согнать воду к решётке ливневки.

В правом нижнем углу экрана всплыло сообщение.

Риелтор: Добрый вечер. Покупатели внесли залог...

Я не открыл его.

Курсор мигал внутри слова «фильтровальная».

Я посидел так ещё минуту. В редакции стало совсем тихо, только гудели старые лампы и где-то в коридоре капала вода. Света иногда так делала — уходила, оставляя меня наедине с таблицами, зная, что я всё равно никуда не пойду. Я закрыл ноутбук, натянул куртку и вышел на улицу.

Дождь усилился. Он перестал быть ровной стеной и превратился в плотную, косую сетку. Фонари на Баумана отражались в мокром асфальте, превращая тротуар в чёрное зеркало. Я поднял воротник и пошёл в сторону дома. Идти было минут двадцать, но под землёй сейчас наверняка было душно, а пересадки съедят столько же времени. Под дождём хотя бы можно было дышать.

Город под ливнем всегда казался мне честнее. Смывались вывески сетевых кофеен, гасла неоновая реклама кальянов, и проступала старая, облупившаяся штукатурка. Мимо пронеслась поливальная машина, хотя смысла в ней не было — воды с неба лилось больше. На углу Университетской женщина пыталась сложить зонт, который вывернуло ветром. Спицы торчали в разные стороны, как лапы мёртвого паука. Она чертыхнулась, бросила его в урну и побежала к остановке, прикрывая голову пакетом.

Света была права. Я действительно никогда не заканчивал. Дело было не в ответственности перед авторами. Дело было в том, что когда я закрывал рабочий файл, мне нужно было возвращаться в свою квартиру. А там не было ничего, что требовало бы моего немедленного внимания. Ни срочных правок, ни горящих дедлайнов. Только тишина. Работа была способом не оставаться с этой тишиной наедине слишком рано.

Я дошёл до перекрестка у Чёрного озера. Загорелся красный. Я остановился и зачем-то глубоко вдохнул. Пахло мокрым асфальтом, остывающей пылью от бордюров и чем-то сладким, приторным — из дверей парка всё ещё тянуло карамелью и сахарной ватой. Я не был здесь несколько лет.

Запах ударил в голову коротким, физическим флешбэком. Не картинка, а именно ощущение: мокрая ткань, тяжесть. Я вспомнил, как держал над ней свой рюкзак, пока мы стояли под ливнем без зонта. Вода лилась за шиворот, а она смеялась, запрокинув голову, и капли стекали по её лицу. Рюкзак был тяжёлым, рука уже затекла, но я почему-то не мог опустить его. Мне казалось, что если я уберу эту жалкую защиту, дождь её разрушит. Светофор моргнул. Я опустил руку, сделал шаг на зебру и пошёл дальше. Вспышка исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя только странную тяжесть в груди.

Я свернул во двор. Старый фонд, гулкая арка, вечно перегоревшая лампочка на первом этаже. Лифт, как всегда, стоял с открытыми дверями на третьем — кто-то опять застрял и вылез через крышу кабины. Я пошёл пешком. На площадке пахло жареной рыбой и мокрой обувью. Замок щёлкнул не сразу — нужно было чуть приподнять ручку вверх.

В прихожей пахло домом. То есть пылью, старыми книгами и немного мной. Я бросил ключи в миску, которая стояла здесь с первого дня нашего переезда. Миска была плетёная, из какого-то южного города — она привезла её, потому что ей понравился цвет. Цвет давно выцвел до грязно-бежевого.

Я прошёл на кухню, налил воды. На холодильнике держался магнит из Берлина — кусок серого бетона с надписью Siegessäule. Она привезла его в первый свой самостоятельный приезд, ещё когда мы пытались делать вид, что у нас просто пауза. Сказала: «Смотри, у них тут тоже есть своя колонна, не только у нас». Я тогда кивнул, хотя понятия не имел, что это за колонна. Магнит немного покрылся белым налётом по краям.

Я сел за стол и открыл чат с риелтором.

«Добрый вечер. Покупатели внесли залог. Ключи нужно отдать до конца недели. Если вам нужно больше времени на съезд, нужно обсуждать неустойку».

Я перечитал сообщение трижды. До конца недели оставалось четыре дня.

Квартира была не моей. Мы снимали её шесть лет назад, когда только съехались. Потом она уехала, а я остался. Хозяин не поднимал цену, я исправно платил, и нам обоим было удобно не замечать, что я плачу за пустые комнаты. А теперь хозяин нашёл людей, которые заплатят за эти стены настоящими деньгами. Логично. Справедливо. Я сам себе так говорил последние два года.

Я встал и пошёл в спальню. Начал с антресолей. Снял пыльный чемодан, который мы когда-то купили в «Икее» для поездки в Грузию, но так и не поехали. Внутри лежали её зимние вещи. Свитера, которые она не стала забирать, потому что в Берлине они не нужны. Я не открывал этот чемодан год. Вещи пахли лавандой — саше, которое она положила туда перед отъездом. Запах был настолько её, что на секунду закружилась голова. Я закрыл крышку. Пусть пока полежит. Собирать начну с того, что на виду.

Я методично выносил книги в коридор. Стейнбек, Довлатов, пара томов энциклопедии Брокгауза. Лера всегда смеялась над ними. «Зачем они тебе? Ты же даже не открываешь». — «Мне нравится, как они выглядят. Это архитектура». Она тогда фыркнула и сказала, что архитектура — это когда в доме можно жить, а не когда на него можно смотреть.

В нижнем ящике письменного стола, среди старых чеков и неработающих ручек, я наткнулся на пластиковый прямоугольник. Матовый, чёрный, с немного стёртой позолотой на разъёме. Зарядка для старого айфона. Я повертел её в руках. Моя техника давно перешла на Type-C, эта штука была бесполезна.

Я не помнил, как она здесь оказалась. Лера вечно забывала свои зарядки: то в ванной на полке, то на кухонном столе. Когда она собирала чемодан в Берлин, она металась по квартире, скидывая в рюкзак самое необходимое, и я сам складывал ей косметичку. Наверное, эта зарядка просто завалилась за тумбу, а я потом машинально сунул её в ящик.

Я сжал пластик в ладони. Он был тёплым. И вдруг я вспомнил. Не сам Берлин. Вспомнил утро за три дня до её отъезда. Мы сидели на этом самом полу, вокруг были разбросаны вещи. Она пыталась закрыть чемодан, который не закрывался. — Если ты передумаешь, я могу купить тебе билет, — сказал я тогда. — В любой день. Она перестала дёргать молнию и посмотрела на меня снизу вверх. — Я не передумаю. — Я просто говорю, что если... — Я поняла. Она снова потянула молнию, но та не поддалась. — Я просто иду дальше, — сказала она. — Не жду, пока ты решишь, что делать.

Я положил зарядку на стол. Руки немного дрожали. Я открыл следующий ящик. Там лежал её старый блокнот в клетку. На первой странице — разрез фундамента, на второй — чей-то телефон, на третьей — нарисованная в спешке схема нашего дивана, потому что он не влезал в лифт, и мы пытались понять, как его разбирать.

Я закрыл ящик. Пошёл в гостиную. На полке стоял системный блок. Я присел на корточки, воткнул провод, нажал кнопку. Компьютер загудел — старый, пыльный вентилятор разгонялся тяжело. Пока система грузилась, я смотрел на пустой экран.

Я открыл новый документ. Курсор мигал в левом верхнем углу. Я написал дату: 14 октября. Подумал и стер. Слишком драматично. Написал снова. Посмотрел на мигающую вертикальную черту.

Сегодня у неё день рождения.

Глава 2

Я сначала хотел написать тебе просто «с днём рождения», но потом понял, что это будет странно. Мы не разговаривали почти три месяца, и я не знаю, что люди пишут друг другу в таких случаях. Ставят стикеры в мессенджере? Пишут «всего самого»? Я работаю со словами уже восемь лет, но сейчас не понимаю, как составить из них простое поздравление для человека, который когда-то знал, какой температуры я люблю чай.

Я сегодня нашёл твою зарядку.

Она лежала в нижнем ящике стола, под старыми чеками. Чёрный матовый прямоугольник со стёртой позолотой. Я не видел её два года. Всё это время она просто лежала там, а я её не замечал. Не потому что ждал тебя. Просто вещи, которые долго лежат на одном месте, становятся частью мебели. Ты их перестаёшь видеть. Я сидел на полу, смотрел на эту зарядку и вдруг понял, что за два года так и не выбросил твои тапочки из-под вешалки. Они просто вросли в линолеум.

Я не знаю, зачем пишу это письмо. Наверное, потому что сегодня я съезжаю. Хозяин продал квартиру, и через три дня меня здесь не будет. Я прожил в этих стенах один два года, но это всё ещё была наша квартира. Я просто спал в ней один. Я сидел на том же диване, под которым мы когда-то пытались спрятаться от твоего бывшего, который звонил в дверь в два часа ночи. Я смотрел в то же окно, из которого мы считали красные машины, поспорив на желание. Я платил за эту тишину, потому что она была дешевле, чем признать, что история закончилась.

Я помню, как ты собирала чемодан. Ты всегда собирала вещи в последний момент, хотя архитектор должен уметь планировать пространство. Вещи не влезали. Ты сидела на полу, поджав ноги, и пыталась коленями вдавить крышку. — Если ты передумаешь, я могу купить тебе билет, — сказал я тогда. — В любой день. Ты подняла на меня глаза. У тебя под ними залегли тени, которых не было ещё год назад. — Я не передумаю. — Я просто говорю, что если... — Я поняла. Молния чемодана не поддавалась. Ты дёргала её снова и снова. — Я просто иду дальше, — сказала ты тогда. — Не жду, пока ты решишь, что делать.

Я тогда не понял, что это точка. Решил, что ты просто устала. От сборов, от расстояния, от моего вечного «сейчас не время». Я действительно собирался. По крайней мере, тогда мне так казалось.

Я перечитал написанное. Текст получался слишком гладким, как будто я снова правил чужую рукопись, а не говорил с тобой. Я выделил последний абзац и удалил его.

Сохранённый файл лёг в папку «Черновики». Я встал, прошёл на кухню. На столе стояла кружка, из которой она пила чай. Я так и не смог её вымыть — на внутренней стороне остался тёмный след от заварки, который не брало никакое средство. Я просто ставил туда свои карандаши.

За окном всё ещё шёл дождь. Он барабанил по подоконнику ровно, почти механически. Я вернулся в комнату, сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и подтянул к себе коробку с вещами, которые достал из-под кровати. Там лежали старые футболки, какие-то провода и толстый ежедневник в кожаной обложке.

Я открыл его наугад.

«12 мая. Купили стеллаж. Она хотела белый, я уговорил на дуб. Дуб выглядит надёжнее. Собирали до четырёх утра. Она заснула с шуруповёртом в руках. Я не стал будить, просто укрыл пледом и сидел рядом до рассвета, слушая, как за стеной ругаются соседи».

Я перевернул страницу.

«19 августа. Поссорились из-за сушилки для белья. Она хотела ставить её на балкон, я — в ванной. Сказал, что на балконе вещи провиснут от сырости. На самом деле мне просто было лень каждый раз выходить на холод. Она назвала меня домашним. Я обиделся. Помирились ночью под одеялом, потому что оба замёрзли».

Я пролистал дальше. Сентябрь. Октябрь. Ноябрь.

«Сегодня Лера сказала, что ей прислали оффер. Берлин. Настоящий, с контрактом. Я обрадовался. Честно. Я даже открыл карту, чтобы посмотреть, сколько лететь. Девять часов с пересадкой. Долго. Но она же будет прилетать».

Декабрь.

«Она улетела. Аэропорт. Я ненавижу прощаться у стоек регистрации, поэтому мы попрощались на парковке. Она обещала позвонить, как приземлится. Позвонила из такси. Сказала, что у них тут плюс три и идёт мелкий дождь. Я стоял на парковке в минус пятнадцать, и у меня замёрзли уши».

Я закрыл ежедневник и положил его обратно в коробку.

Я снова сел за компьютер. Открыл документ. Курсор всё ещё мигал.

Я написал ниже:

Я пишу это не для того, чтобы ты вернулась. Я не идиот. Я видел твои фотографии. Ты стояла на фоне какой-то стройки и улыбалась так, как не улыбалась со мной уже очень давно. Не потому что он лучше. А потому что там всё новое. Там нет старых зарядок в ящиках стола. Там не нужно ждать, пока кто-то решит, что пора переезжать.

Я перечитал. Слова про «не идиота» звучали как оправдание. А мне не нужно было оправдываться. Я просто хотел сказать спасибо.

Я стёр про фотографии. Стер про «не идиота».

И написал:

Я пишу это, потому что сегодня у тебя день рождения, а я впервые за два года не отправил тебе стикер с тортом. И потому что я наконец понял, что ты имела в виду. Ты не ждала, пока я решу. Ты ждала, пока я начну двигаться. А я стоял на месте.

Я перечитал. «Стоял на месте» — это было уже ближе к правде. Я сохранил файл и закрыл ноутбук. Встал, прошёл на кухню. Вода в чайнике закипела, я залил пакетик. Запах дешёвого бергамота наполнил кухню. Я сел за стол с кружкой. В кружке была та самая трещина. Она шла от самого края до середины, и чай остывал в этом месте быстрее.

Я допил чай. Встал, сполоснул кружку и поставил её на сушилку — всё той же трещиной вверх.

Когда я вернулся в комнату, на экране ноутбука снова светился открытый документ. Я не помнил, чтобы оставлял его открытым. Наверное, просто захлопнул крышку, не выключив. Курсор продолжал мигать в конце абзаца.

Я сел в кресло. В комнате было совсем темно, только свет от монитора выхватывал из полумрака край стола и рукав моей толстовки. Я протянул руку и включил настольную лампу. Тёплый жёлтый свет упал на клавиатуру.

Я не знал, что писать дальше. Все главные слова казались мне теперь слишком громкими для этого письма. Я не хотел писать историю. Я хотел написать только то, что должен был сказать ещё тогда, в аэропорту, на парковке, когда у неё в рюкзаке лежал билет в один конец.

Я положил руки на стол.

Я скучаю не по тому, как мы гуляли под ливнем, — написал я. — Я скучаю по тому, как ты спала в электричках, приоткрыв рот, и у тебя чуть подрагивало веко. Я скучаю по тому, как ты забирала у меня одеяло ночью, а потом делала вид, что это сделал кот, хотя кота у нас никогда не было. Я скучаю по твоей кружке с трещиной. По тому, как ты морщила нос, когда я пытался петь в душе. По запаху твоего шампуня, который, кажется, до сих пор живёт в сливе ванной, хотя я заливал туда всю химию, которую нашёл в «Леруа».

Я остановился. Получался какой-то список.

Я продолжил писать.

Я не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Наверное, потому что сегодня разбирал антресоли и нашёл коробку с твоими зимними вещами. Они до сих пор пахнут лавандой. Я не стал их стирать. Просто убрал обратно. Пусть лежат. Мне кажется, если я их выстираю, запах исчезнет окончательно, и тогда в этой квартире не останется вообще ничего, что имело бы к тебе отношение. А я пока не готов к этому.

Я перечитал абзац и удалил его.

Вместо него написал:

Я не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Наверное, просто хотел, чтобы ты знала: я помню. Не даты. А то, как ты морщила нос.

Я сохранил документ. Посмотрел на часы в углу экрана. 21:42.

Я встал, подошёл к окну и закрыл его. Звук дождя стал глуше, как будто его завернули в вату. Я задёрнул штору. Жёлтый свет от лампы больше не спорил с темнотой за окном.

Я снова сел за стол. Курсор мигал. Письмо было почти готово. Осталось только начало и конец.

Я поставил курсор в самый верх, перед фразой про день рождения. И написал:

Здравствуй.

Затем я выделил это слово.

«Здравствуй» звучало как письмо с фронта или из бухгалтерии.

Я стёр его.

Поставил курсор снова.

И написал:

Привет.

Это было ещё хуже. Как сообщение в мессенджере от человека, который хочет занять денег.

Я стёр и это.

Я сидел перед пустой строкой и понимал, что не знаю, как к тебе обращаться. Мы не разговаривали почти три месяца. За это время слово «здравствуй» успело покрыться пылью, а твоё имя — стать чужим.

Я убрал руки с клавиатуры. Закрыл глаза.

В комнате было тихо. Только гудел системный блок и капала вода на кухне — я всё-таки не докрутил кран после того, как ставил чайник.

Я открыл глаза. Посмотрел на экран.

И написал:

Сегодня у тебя день рождения.

Глава 3

Встал, прошёл в прихожую. Достал из шкафа свою старую дорожную сумку. Не ту, с которой она улетела в Берлин, а другую, ещё старше — с потёртой ручкой и сломанной молнией на внутреннем кармане. Расстегнул её. Внутри пахло пылью и поездами.

Я вернулся в комнату. Аккуратно, чтобы не помять, положил конверт во внутренний карман сумки. Закрыл молнию.

Сумка стояла у ножки стола. Письмо было написано. Конверт заклеен. Но легче не стало.

Почта в нашем районе уже закрылась. Можно было дождаться утра, но тогда письмо пролежало бы ещё одну ночь в ящике стола. Я накинул куртку, перекинул сумку через плечо и вышел из квартиры.

Замок щёлкнул за спиной с глухим, окончательным звуком.

На улице дождь ударил в лицо сразу, без предупреждения. Крупный, осенний. Я поднял воротник и пошёл в сторону Астрономической, где было круглосуточное отделение. Идти было минут двадцать быстрым шагом.

Я шёл под ливнем, и вода стекала за шиворот. В сумке, перекинутой через плечо, лежал конверт. Он не промокнет — сумка старая, но плотная.

Я шёл и думал, что мог просто написать ей в мессенджере. Это бесплатно. Это мгновенно. Но мессенджер не пахнет клеем.

У круглосуточного отделения на Астрономической было пусто. Ни одного человека, только сонный охранник у входа, который даже не посмотрел в мою сторону. Я потянул на себя тяжёлую стеклянную дверь. Внутри пахло сургучом, бумагой и мокрыми плащами.

За стойкой сидела женщина в зелёной форме. Она читала книгу и подняла на меня глаза только тогда, когда звякнул колокольчик над дверью.

— У вас до скольких? — спросил я.

— До нуля часов, — она кивнула на настенные часы. — У вас пятнадцать минут.

— Мне нужно отправить письмо. В Германию.

Она вздохнула, как вздыхают люди, которым очень хочется вернуться к чтению, и протянула мне таможенную декларацию — маленький зелёный бланк. — Заполните. Город, индекс, имя.

Я сел за стол в углу. Руки всё ещё были холодными от дождя. Я достал ручку.

Лера. Берлин. 10115.

Я посмотрел на написанное. Имя выглядело чужим на казённой бумаге. Как будто я заполняю анкету на визу для человека, которого не существует.

Я перевернул бланк. На обратной стороне нужно было указать содержимое.

Я взял ручку в другую руку. Посмотрел на пустую графу.

Что написать? «Письмо»? «Документы»? «Благодарность»?

Я отложил ручку. Посмотрел на сумку. Потом на часы. 23:42.

Женщина за стойкой снова открыла книгу.

Я взял ручку. Выдохнул.

И написал: Личные бумаги.

Глава 4

Я вышел из почты, когда часы на башне пробили полночь. Дождь закончился, оставив после себя тот особый запах, который бывает только в больших городах после ливня: мокрый асфальт, остывающий металл и сладкая гниль листьев в водостоках. Влажный воздух оседал на лице. Сумка на плече стала легче на вес одного конверта, но почему-то казалось, что она тянет к земле сильнее, чем раньше.

Я не стал вызывать такси. Хотелось пройтись. До дома было минут сорок пешком, но спать всё равно не хотелось. В голове было пусто и гулко, как в только что освобожденной комнате. Письмо ушло. Физически. Оно лежало сейчас в большом синем ящике с надписью «Авиа», и завтра утром какой-нибудь хмурый мужчина в форме закинет его в машину.

Я дошел до Баумана. Улица была почти пустой, если не считать парочки под козырьком магазина и одинокого таксиста, который курил, прислонившись к капоту. Витрины кофеен светились теплым, желтым светом. Я прошел мимо нашей старой «Смены», где мы когда-то смотрели кино на языке оригинала с кривыми субтитрами. Она тогда заснула на середине фильма, положив голову мне на плечо, а я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить её.

Я свернул во двор. Лампочка в арке всё так же не горела. Лифт на третьем этаже стоял с открытыми дверями. Я пошел пешком, перешагивая через две ступеньки. На площадке пахло жареной картошкой и мокрой резиной.

Я достал ключи. Вставил старый, верхний замок. Замок щёлкнул. Я толкнул дверь и замер на пороге.

Квартира встретила меня темнотой и тишиной. Но это была уже не та тишина, к которой я привык за два года. Та тишина была глухой, она обволакивала, как вата. Эта — звенела. В ней не хватало чего-то.

Я включил свет в прихожей. Щелчок выключателя прозвучал неестественно громко.

На вешалке всё ещё висела её куртка. Тонкая, бежевая, которую она никогда не забирала, потому что весной в Берлине куртки не нужны. Я смотрел на неё, наверное, минуту. Просто стоял и смотрел на пустые рукава.

Я прошел в комнату.

На столе всё ещё стоял ноутбук. Экран погас, но в центре осталась светиться белая точка. Я подошел ближе.

Файл «Лера» был закрыт. Я открыл его. Текст на месте. «Сегодня у тебя день рождения».

Я выделил весь текст. Нажал Delete. Курсор мигал на абсолютно белом листе.

Я закрыл ноутбук.

Повернулся к шкафу. Подошел и дернул на себя дверцу. Зеркало отразило меня: помятую футболку, влажные от дождя волосы, уставшее лицо. За моей спиной, на полке, стояла та самая кружка с трещиной. Я не убрал её в коробку. Забыл.

Я достал дорожную сумку и начал собирать вещи, которые понадобятся на ближайшие дни.

Я не разбирал квартиру целиком. Взял ноутбук, зарядку, несколько вещей и оставил остальное до утра.

В шкафу висели её вещи. Те самые, из коробки. Свитера, которые пахли лавандой. Я не стал их доставать. Просто взял весь тремпель вместе с перекладиной, вынес в коридор и затолкал в тот же черный пакет, где лежали мои носки. Пакет раздулся, стал похож на странное, бесформенное чучело.

Я прошел на кухню.

Я вернулся в комнату.

На полу, у ножки дивана, всё ещё стояла дорожная сумка. Та самая, с запахом поездов. Я расстегнул молнию. Внутри, в боковом кармане, всё ещё лежал конверт. Я не стал его доставать.

Остальное я оставил. Завтра нужно было купить коробки и спокойно разобраться с книгами и мебелью.

Я взял сумку и выключил свет.

Перед выходом я ещё раз посмотрел на кухню и закрыл дверь.

Я накинул сумку на плечо, вышел на площадку и повернул ключ.

Замок щёлкнул. На этот раз — окончательно.

Я спустился пешком. На улице снова начал накрапывать мелкий, моросящий дождь. Я поднял воротник, вышел на Баумана и пошёл в сторону круглосуточного цветочного ларька. Стеклянная витрина была единственным ярким пятном на этой стороне улицы. Внутри горел тусклый свет, и за прилавком дремала женщина в пуховом платке, навалившись на кассу.

Я не стал её будить. Просто прислонился плечом к холодной стене дома рядом с ларьком. Сумка на плече намокла, ткань куртки начала тяжелеть. Я достал телефон. 00:47. До открытия «Икеи» оставалось почти шесть часов. Можно было пойти в круглосуточную кофейню на Профсоюзной, но там слишком громко и слишком много людей, которые делают вид, что работают по ночам.

Я убрал телефон. Посмотрел на витрину ларька. За стеклом стояли пластиковые ведра с розами, обернутые в шуршащий целлофан. И несколько горшков с какими-то пыльными фикусами.

Я закрыл глаза. Дождь стучал по козырьку ларька монотонно, как старый метроном. В кармане джинсов завибрировал телефон.

Я вздрогнул, хотя ждал этого. Достал аппарат.

Света.

Я посмотрел на экран и не ответил. Телефон завибрировал снова. Я выключил звук.

Женщина в ларьке пошевелилась, что-то пробормотала во сне и снова затихла. Её дыхание было густым, пахнущим чем-то сладким — то ли дешёвой помадой, то ли карамелью.

Я сполз по стене ниже, на корточки. Положил сумку на мокрый асфальт. Достал из неё ежедневник, который забрал из квартиры вместе с остальным хламом. Кожаный переплёт был влажным и холодным.