Красная жатва

Мира подошла к нему вплотную.

Она не плакала. Ее тонкие пальцы легли на широкую, волосатую грудь отца — прямо туда, где под розовым рубцом билось восстановленное мной сердце.

Девушка подняла на него взгляд. В ее серых глазах горел чистый, глубокий изумрудный свет — наследие Вездесущего, пробужденное в ее душе.

— Ты вернешься, батя? — прошептала она, и раскаленный воздух унес ее слова к сводам кальдеры. — Ты останешься моим отцом?

Торн опустил тяжелую, заскорузлую ладонь на ее голову, зарывшись пальцами в темные волосы:

— Человек, который продавал зерно и гнул спину перед сборщиками податей, сдохнет там, внизу, дочка. Ему давно пора было сдохнуть. Но тот, кто встанет из пепла... Он будет помнить каждый твой вздох с той самой ночи, как ты появилась на свет. Я иду в огонь, чтобы никто и никогда в этом мире больше не посмел назвать тебя рабыней.

Он мягко отстранил ее и шагнул к самому краю обрыва.

Базальт под его босыми ступнями уже дымился, подошвы обугливались, но мужчина даже не поморщился. Его челюсти были сжаты, желваки застыли камнем.

— Я готов, Хозяин. Жги.

Я встал позади него, раскинув руки в стороны.

Перстень Вездесущего на моем пальце взвыл на ультразвуковой частоте. Зеленый Камень Структуры вспыхнул ослепительным изумрудным пламенем, пробивая багровый мрак кальдеры столбом чистого, первородного света.

— Слушай меня, Торн, — мой голос обрел плотность горного обвала. — Лава сожжет твою слабость. Но она попытается растворить твое сознание. Ты будешь гореть заживо. Каждая клетка твоего тела будет распадаться и пересобираться без остановки. Если ты отпустишь волю хоть на мгновение — ты превратишься в шлак на дне котла. Держись за образ дочери. Держись за клятву. Твой стержень — твой единственный якорь!

Я вскинул левую руку к небу, а правую вытянул над бурлящим озером.

— Вскрыть резервуар Жатвы!

Из перстня ударил ослепительный зеленый луч.

Эссенция пятидесяти четырех жизней — очищенная биомасса гремлинов, разбойников тракта, гарнизона Волчьих Ям и аколита Крогана — хлынула из накопителя прямо в кипящий расплав.

Лава под базальтовым мысом изменила цвет.

Оранжевое пламя мгновенно окрасилось в фосфоресцирующий изумрудный оттенок. Вязкая масса расплавленного камня закружилась колоссальным водоворотом, в центре которого образовалась воронка кипящего минерального супа.

В этот раствор я вплел второй компонент — Реликтовый Код Древнего Волка.

Не дешевую ликантропию болотных упырей, превращающую людей в бешеных псов. Я извлек из глубин своей памяти чертеж Первородного Хищника эпохи творения — совершенного охотника, чья нервная система обладала идеальным балансом ледяного хладнокровия и взрывной мышечной мощи.

— Входи! — скомандовал я.

Торн не стал закрывать глаз.

Глядя прямо в ревущую зеленую бездну, старый торговец сделал широкий, уверенный шаг вперед и рухнул вниз.

ВСПЛЕСК.

Изумрудная лава сомкнулась над его головой.

Мира вскрикнула, упав на колени у края обрыва, но я удержал ее за плечо железной хваткой:

— Не смей отводить взор, Мира! Держи его ментальный контур! Посылай ему свое тепло! Ты его дыхание!

То, что началось в глубине лавового озера, не подчинялось законам смертной магии.

Это была вивисекция стихией.

Человеческая кожа Торна сгорела в первую же долю секунды. Но прежде чем пламя добралось до внутренних органов, Живое Серебро, хлынувшее из моего перстня, оплело его скелет плотным металлическим коконом.

«Синтез титано-базальтовой матрицы.

Замещение гидроксиапатита кости силикатами магмы.

Насыщение надкостницы углеродным монолитом».

Лава не сжигала его — она впекалась в него.

Расплавленный камень под действием моей воли соединялся с солями костей, превращая скелет мужчины в сверхплотный композит, способный выдерживать удар тарана.

Сухожилия утолщались вчетверо, переплетаясь с серебряными нитями ртути Вездесущего.

Мышечные волокна сгорали и тут же возрождались заново под напором гигантского объема поглощенной биомассы — толстые, черные, скрученные в тугие канаты, пылающие внутренним геотермальным жаром.

В лавовой воронке зародился звук.

Это не был стон боли. Это был утробный, раскатистый, первобытный рев существа, сдирающего с себя скорлупу человеческой немощи. В этом реве звенела ярость отца, десятилетиями копившего ненависть к тиранам.

Воронка лавы вздыбилась столбом высотой в десять саженей.

Внутри этого столба бушевало пламя. Обломок старого меча, который Торн сжимал в руке, расплавился, но железо не растворилось в камне. Жидкий металл смешался с метеоритной сталью Живого Серебра и начал втягиваться прямо в кости правого предплечья перерождающегося исполина.