Красная жатва

— Твой Малхор — падальщик, — ответил я, приближаясь шаг за шагом. — А ты — грязь под его ногтями.

Бранн взвыл и обрушил меч сверху вниз обеими руками. Зачарованная сталь загудела, морозная волна ударила мне в лицо, превращая морось в ледяную крупу.

Я поднял правую руку навстречу удару.

Живое Серебро хлынуло по ладони, формируя зеркальную перчатку.

ДЗЫ-Ы-ЫНЬ!

Звук был таким, словно молот ударил по наковальне. Зачарованное лезвие ударило прямо в мою открытую ладонь. Серебро встало между сталью и костью — но руны холода Второго круга не разбились о металл. Они прошли сквозь него, как вода сквозь камень, и вонзились морозными иглами в ладонь и запястье.

Боль была белой, чистой, новой для этого сосуда. Пальцы свело судорогой, ногти мгновенно посинели. Живое Серебро завизжало внутри вен, выжигая чужую магию, и на выжигание ушел запас топлива, отложенный на следующий бой.

Но рука держала.

Глаза Бранна полезли из орбит. Он дернул меч на себя, но мои онемевшие пальцы сомкнулись на лезвии титановым капканом — уже без блеска, на чистой злой механике.

— Хорошая основа, — одобрительно заметил я. — Метеоритное железо. Живому Серебру понравится.

Моя левая рука пробила кольчугу на его груди, войдя внутрь плоти. Пальцы сомкнулись на бешено колотящемся сердце главаря — и сжали его.

Бранн дернулся, захрипел и рухнул в грязь.

Одиннадцать.

Тишина. Только шум дождя по брезенту да прерывистое дыхание Торна за моей спиной.

Я стоял посреди одиннадцати куч пепла и внимательно слушал собственное тело. Правая рука после рунного мороза восстанавливалась медленно — Живое Серебро все еще выгрызало из мяса чужие руны. Левый бок горел от цепа. Ноги била мелкая голодная дрожь.

Шесть секунд боя у смертных. Минуты восстановительных процессов у меня. Математика, которая убьет меня при встрече с чем-то тяжелее шайки головорезов.

Я опустил взгляд на клинок в правой руке.

Живое Серебро пришло в движение. Оно потекло с ладони на эфес, жадно впитываясь в поры метеоритной стали. Зеленый Камень Структуры вспыхнул изумрудом. Клинок отозвался низким гулом. Руны холода растворились. Вместо них по лезвию побежал тонкий серебряный хамон — волнистая линия закалки. Серебро срослось со сталью на атомном уровне. Меч стал продолжением моих нервов.

Я развернулся.

Торн сидел на коленях, зажимая сломанные ребра. Его вилы лежали в грязи. Лицо торговца было белым, но в единственном видящем глазу не было страха. Там горел несгибаемый стержень человека, готового умереть за своего ребенка.

А за его спиной, сжимая в побелевших пальцах серп, стояла Мира. Она смотрела на меня — на незнакомца, чьи руки дымились чужой кровью, а в руке гудел серебряный клинок.

Я поднял с земли сухой шерстяной плащ, набросил на плечи и подошел к раненому:

— Кто... ты? — прохрипел Торн, сплевывая черную кровь. — Чего ты хочешь от нас?

Я опустился перед ним на колено:

— Я тот, кто помнит мир до того, как на него надели ошейник, Торн. А от тебя мне нужно только одно. Твой стержень. И твой клинок.

Интерлюдия I. Орбитальный архитектор

Орбитальная станция «Сварог-7». Высота — 420 километров над поверхностью Осколочного Сектора Красный-14.

Воздух в модуле управления пах озоном, сухим кондиционированным холодом и дорогим земляничным табаком.

Доктор Аркадий Радов — в прошлом ведущий специалист Института Квантовой Гравитации в Дубне, а ныне Архитектор-Ноль на службе Совета Восемнадцати — полулежал в глубоком кресле, закинув ноги в шелковых туфлях на консоль терминала.

Перед ним висела голограмма планеты.

Она была дикой и красивой. Тайга, ленты рек, серые пятна болот. Поверх карты мир оплетала светящаяся багровая сетка алтарной сети Совета Восемнадцати.

Радов сделал длинную затяжку из инкрустированной трубки, выпустив кольцо сизого дыма. В левой руке он лениво покачивал бокал с солярной амброзией — даром Желтых Богов. Напиток мягко грел пищевод, даруя вечную молодость и чувство абсолютного превосходства над смертными внизу.

— Господи, как же хорошо... — пробормотал Радов по-русски, прикрыв глаза. — И ведь сидел бы сейчас на кафедре, клянчил гранты у чиновников, жрал казенный доширак и подыхал от инфаркта к шестидесяти... А здесь? Боги платят щедро. За одну формулу квантового захвата — персональный рай.

Он скосил глаза на соседний монитор с расчетами проекта «Жатва Эпох». Формулы макроскопической квантовой запутанности работали идеально:

Сектор Красных (Карн, Варн, Моргот): 1066 год. Битва при Стамфорд-Бридже. Забрано: 4 200 норманнов и англосаксов.

Сектор Желтых (Аурелион, Вектор, Номос): 53 год до н.э. Битва при Каррах. Забрано: 9 400 легионеров Красса.

— Меч и магия... — усмехнулся ученый. — Никакого пороха. Никакого атома. Белые умны: дай этим приматам физику — они через три века постучат в двери Белых Пирамид. А с топорами и гладиусами они будут резать друг друга вечно, поставляя чистейшую веру на алтари.

Вдруг на главной консоли раздался короткий зуммер.

Радов нахмурился и пододвинул сенсорную панель. В секторе 0-14 — глухой лесистой провинции наместника Малхора — одна из контрольных нитей алтарной сети окрасилась в серый цвет.

[ДИАГНОСТИКА: Узел 14-Б (Овраг Безымянный)]

[Статус: Потеря сигнала (4 единицы: Болотные гремлины)]

[Энтропийная погрешность: 0.0004%]

[Примечание: Кратковременное искажение гравитационного поля]

— Что за чушь? — пробормотал Радов, протирая пальцем экран. — Гремлины сдохли? Черт с ними. Но откуда скачок гравитации в овраге?

Он нажал клавишу спектрального анализа. Квантовые сканеры прочесали координаты оврага.

Ответа не было. На месте оврага зияла крошечная черная точка — абсолютный ноль отраженного сигнала.

Радов почесал подбородок и с легким раздражением свернул окно диагностики:

— Опять датчики третьего контура барахлят. Надо сказать Желтым, чтоб протерли оптику. Вечно серные пары с болот зеркала засирают.

Он снова откинулся на спинку кресла, поднося трубку к губам.

Он не знал, ЧТО только что вышло из этой черной точки.

И не знал, что обратный отсчет до падения его орбитального рая уже запущен.

Глава 3. Цена плоти

Дождь смывал кровь с разбитых камней тракта медленно, неохотно, превращая колею в серую мыльную жижу.

Одиннадцать трупов вокруг повозки остывали. Пар от разорванных тел поднимался к низким еловым лапам, смешиваясь с запахом прелой ржи и копотью потухшего факела.

Торн сидел на коленях, уткнувшись лбом в расколотую спицу тележного колеса. Его широкая грудь ходила ходуном, издавая при каждом вдохе влажный, сосущий свист. Губы мужчины приобрели мертвенно-синий оттенок — признак того, что кровь из разорванного легкого уже заполняла плевральную полость, сдавливая сердце.

Рядом, упав в грязь на колени, дрожала Мира.

Она отбросила свой серп. Тонкие, испачканные мукой и сажей пальцы судорожно прижимали край разорванного холщового фартука к левому боку отца. Темная, почти черная кровь толчками пробивалась сквозь ткань, заливая ее ладони.

— Дыши, батя... Дыши, родненький... — шептала она сухими, побелевшими губами. Слезы прочертили чистые дорожки на ее щеках, но в голосе не было истерики. Лишь слепое, отчаянное упрямство. — Не смей уходить... Слышишь? Не смей!

Я подошел вплотную.

Трофейный шерстяной плащ, наброшенный на плечи, уже пропитался ледяной водой. Но гораздо хуже было другое: внутри моего собственного тела замигал невидимый аварийный сигнал.

«Расход гликогена: девяносто два процента.

Уровень свободной глюкозы в плазме: критический.

Микроразрывы широчайшей мышцы спины после удара о цепь.

Контузия правой кисти: руническое обморожение Второго круга. Нейропроводимость: семьдесят процентов.

Рассечение левого бедра: ткань регенерирует.

Термогенез ядра падает на полтора градуса».

Шесть секунд боя на запредельных скоростях обошлись недешево. Сосуд, выращенный из Семени, был совершенным оружием, но законы термодинамики не обмануть даже Вездесущему. Чтобы кости выдерживали удары железа, а мышцы двигались быстрее арбалетного болта, требовалось колоссальное количество топлива. Мое тело было ненасытной топкой. Биомасса четырех гремлинов сгорела в топке схватки без остатка. В висках тяжело, глухо пульсировало — мозг требовал сахара и солей.

Если я не восполню ресурсы в ближайшие пару часов, плоть начнет жрать собственный белок.

— Отойди от него, Мира, — произнес я.

Голос прозвучал хрипло, со скрежетом, связки пересохли.

Девушка вскинула голову. В ее серых глазах плескался первобытный ужас перед голым чудовищем, чьи пальцы еще сочились кровью ее мучителей. Но она не отползла. Напротив — загородила отца плечом, судорожно сжав кулаки:

— Ты... ты убьешь его? Зачем ты спас нас, если хочешь добить?!

— Если бы я хотел его смерти, я бы просто подождал еще сорок секунд, — я опустился на одно колено прямо в кровавую грязь. — Твой фартук не остановит кровь, девочка. Осколок четвертого ребра перебил межреберную артерию и пропорол нижнюю долю легкого. Каждый раз, когда он втягивает воздух, кровь затекает в альвеолы. Еще дюжина вдохов — и он утонет изнутри.

Торн с трудом поднял веки. Его единственный видящий глаз заплыл багровой сукровицей, но взгляд оставался ясным, тяжелым:

— Не тронь... дочку, странник... У нас... под сиденьем мешок серебра... Забирай... Кобылу вторую забирай... Ее... не тронь...

— Замолчи, Торн. Береги воздух, — я положил ладонь ему на грудь.

Кожа мужчины была липкой, холодной. Мышцы под моими пальцами судорожно подергивались.

Обычный жрец Красного Трона начал бы резать курицу над его головой, пытаясь чужой агонией подстегнуть угасающую жизнь. Жрец Белых Богов потребовал бы десятилетий молитв и рабской десятины.

Я повернулся к Мире:

— Возьми меня за запястье.

— Что?.. — она отшатнулась.

— Возьми меня за руку, если хочешь, чтобы твой отец дышал, — отрезал я, не повышая тона. — Твои руки чувствуют жизнь лучше, чем ты думаешь. Не трать его секунды.

Мира сглотнула ком в горле. Ее пальцы — холодные, дрожащие — робко обхватили мое правое предплечье чуть выше перстня.

Я замкнул контур.

Крошечный импульс Живого Серебра протек сквозь поры моей кожи, коснувшись нервных окончаний девушки. Я не давал ей магии — я просто временно объединил наше восприятие, сняв блоки с ее зрительной и тактильной коры.

Мира судорожно ахнула, запрокинув голову. Ее зрачки расширились на весь глаз.

Она увидела.

Грязный тракт, моросящий дождь и разбитая повозка перестали существовать. Перед ее внутренним взором раскрылся живой храм человеческой анатомии.

Она увидела тело отца как сложнейшую светящуюся карту: русла крупных сосудов, пульсирующие алым жаром; темные, спазмированные узлы мышц; и черную, расползающуюся кляксу в левом подреберье, где из разорванного сосуда толчками выплескивалась драгоценная жизненная сила, заливая мерцающие ткани легкого.

— О боги... — выдохнула она одними губами. — Там... там всё рвется...

— Не боги. Физиология, — мой голос прозвучал прямо в ее сознании, спокойный и твердый, как гранитная скала. — Смотри внимательно. Жизнь — это не таинство. Это баланс давления и целостности сосудов. Сожми пальцы на моем запястье. Посылай тепло своей воли туда, где темнеет ткань.

Я положил левую ладонь на пробитые ребра Торна.

Перстень отозвался. Живое Серебро тончайшими иглами вошло под кожу раненого, минуя болевые рецепторы.

«Синтез фибрина. Вазоконстрикция левой межреберной артерии.

Расход собственной биомассы: три процента.

Нагрузка на ядро: допустимая».

Под моей ладонью раздался тихий, влажный хруст.

Костные осколки сломанного ребра медленно, словно ветви живого дерева, потянулись навстречу друг другу. Серебряные нити оплели трещину, стягивая кальциевые пластины в монолит. Одновременно с этим черная мана Тьмы заморозила кровотечение: кровь в поврежденном сосуде мгновенно свернулась ровной, плотной пробкой.

Через связанные каналы я заставил альвеолы легкого вытолкнуть скопившуюся жидкость наружу.

— Кашляй, Торн! — скомандовал я вслух.

Торн судорожно дернулся. Его грудь выгнулась дугой, из горла вырвался хриплый, надсадный кашель. Мужчина выплюнул на камни полстакана черной, запекшейся крови.

В-Д-О-О-ОХ.

Первый чистый вдох ворвался в его легкие со свистом свежего ветра. Синева с губ торговца начала стремительно спадать, уступая место горячему румянцу. Разорванная кожа на боку стянулась толстым, грубым розовым рубцом.

Я разорвал контакт.

Мира покачнулась, отпуская мое запястье, и тяжело оперлась ладонями о грязь. Ее трясло крупной дрожью, но в глазах больше не было слез. Там горело тихое, благоговейное пламя первооткрывателя, заглянувшего за изнанку мироздания.

— Он... он будет жить? — прошептала она, глядя на ровно вздымающуюся грудь отца.

— Будет, — я поднялся на ноги. В глазах на секунду потемнело от голода — ремонт чужой плоти сожрал последние крохи моих свободных калорий. — Но долго он не протянет, если мы останемся здесь. На запах бойни скоро сползется вся лесная падаль.

Я повернулся к телам убитых разбойников.

— Торн. Если можешь стоять — поднимись и проверь упряжь уцелевшего коня. Мира — собери из повозки все сухое зерно, вяленое мясо и соль, какие найдешь. Нам предстоит долгий переход.

Торн тяжело поднялся. Он пошатывался, держась за борт телеги, ощупывая свой левый бок так, словно там должно было быть пустое место. Пальцы нащупали лишь твердый рубец. Мужчина посмотрел на меня снизу вверх — долго, тяжело, свинцовым взглядом человека, который только что вернулся с того берега реки мертвых.

— Ты не человек, путник, — глухо произнес он. — И не колдун из тех, что служат алтарям. Колдуны Карна берут кровь, а не отдают ее.

— Как мне звать тебя, господин? — выдавил он, борясь с дыханием. — Имя. Пусть хотя бы имя останется у смертных, которые видели тебя.

Я поднял меч Бранна, и серебряный хамон на лезвии блеснул в сером свете дня.

— Каэл, — ответил я. — Имя, которое я вытащил из-под руин первого мира. Хватит его и тебе.

— Каэл, — повторил Торн, будто пробуя слово на вес. — Звучит, как удар молота по наковальне. Подходит.

— Я тот, кто перекует этот мир заново, Торн, — ответил я, подходя к трупу Бранна. — А теперь не трать дыхание. Работай.

Я опустился на колено перед телом главаря.

Пришло время кормить сосуд.

Правая рука с перстнем легла на кольчугу Бранна. Живое Серебро взвыло от нетерпения. Тончайшая металлическая сеть вырвалась из кольца, растекаясь по мертвому телу разбойника сотнями светящихся ручейков.

«Стержень разрушен. Воля угасла. Глубокая деконструкция».

Мира вскрикнула, прижав ладони к рту. Торн замер у повозки, не веря собственным глазам.

Стокилограммовое тело главаря банды начало таять. Кольчужные кольца, грязная кожаная куртка, кости, мясо, сальные волосы — все это теряло плотность, распадаясь на мерцающие изумрудно-серые пылинки.

Молекулярный распад.

По серебряным каналам перстня в мою ладонь хлынул концентрированный поток первородного топлива. Чистые аминокислоты, глюкоза, фосфаты, железо и сырая кинетическая сила одиннадцати смертей.

ЖАР.

Это было похоже на то, как если бы в пересохшее русло горной реки ударил сокрушительный паводок.

Мои мышцы жадно впитывали белок. Печень заполнилась гликогеном под завязку. Микроразрывы на спине затянулись за долю секунды, температура ядра вернулась к идеальной норме. Глаза снова обрели кристальную резкость.

Я методично обошел все одиннадцать тел.

Одно за другим. Вспышка изумрудного света, серебряная рябь, тихий шелест распадающейся материи — и очередная порция ресурсов оседала в резервуарах перстня.

Через пять минут на тракте не осталось ни одного трупа. Ни капли вони. Лишь одиннадцать аккуратных кучек серого минерального пепла, который уже смывали струи дождя.

Я подошел к перекованному мечу, лежащему на брезенте, поднял его и вогнал в простые кожаные ножны, срезанные с пояса Бранна. Метеоритная сталь с серебряным хамоном тихо отозвалась в ладонь приятной, хищной вибрацией.

— Куда мы идем, Хозяин? — негромко спросил Торн.

Он больше не задавал вопросов о золоте или пощаде. Старый торговец зерном сделал свой выбор в ту секунду, когда его сломанные ребра срослись под моей ладонью.

— К Черному Пику, — ответил я, указывая острием меча на северо-запад, где над горизонтом сгущалась багровая мгла. — К вулкану. Там ты добровольно шагнешь в лаву, Торн. И перестанешь быть овцой.

Торн посмотрел на дочь, затем перевел взгляд на дымящийся пепел на дороге. Челюсти мужчины сжались так, что на скулах вздулись желваки:

— Я готов, Хозяин. Но до Черного Пика двадцать верст через топи. А на пути лежат Волчьи Ямы.

— Волчьи Ямы? — я повернулся к нему.

— Старая каменоломня барона Вольфа, — быстро заговорил Торн, поправляя упряжь уцелевшего коня. — Бранн был лишь собакой на поводке. В каменоломне сидит их основное гнездо. Больше четырех десятков головорезов. Но хуже другое: там стоит постоянный гарнизон культа.

Торн помрачнел, понизив голос:

— Жрец Карна прислал туда своего аколита. Младшего надсмотрщика по имени Кроган. У него десяток боевых псов, вскормленных кровью жертвенников, и тройка тяжелых станковых арбалетов на вышках. Каменоломня заперта частоколом в три человеческих роста. Если мы сунемся туда в лоб — нас просто расстреляют со стен тяжелыми болтами. Арбалетный болт с десяти шагов пробивает рыцарский щит вместе с латником.

Я слегка усмехнулся. Взгляд мой скользнул по лесной опушке, где серый туман уже начинал сгущаться перед закатом.

— Четыре десятка отборной падали. Станковые арбалеты. Боевые псы и аколит культа.

Я коснулся Перстня Вездесущего. Зеленый Камень Структуры внутри кольца ответил ровной, голодной пульсацией.

— Прекрасно, Торн. Нам как раз не хватало четырех десятков душ, чтобы разжечь огонь в жерле Черного Пика.

Я подошел к Мире, помог ей забраться на спину коня и вложил в ее тонкие пальцы поводья:

— Держись крепко, девочка. Сегодня ночью ты увидишь, как падают крепости, построенные на рабской крови.

Мы покинули тракт. Впереди лежали Волчьи Ямы. И первая настоящая битва, где одного клинка будет слишком мало.

Глава 4. Волчьи Ямы

Сумерки в предгорьях напоминали разлившуюся по стеклу черную желчь.

Осенний туман, поднимавшийся от торфяников, цеплялся за мокрые ветви карликовых сосен, пах гнилой водой и серным налетом. Дождь почти стих, превратившись в липкую, холодную взвесь, оседающую каплями на ресницах.

Мы вышли к краю котловины за час до полуночи.

Старая каменоломня барона Вольфа оправдывала свое прозвище. Волчьи Ямы были гигантской гранитной раной в теле скалистого плато — циклопический карьер полумили в поперечнике, террасами уходящий на глубину сорока саженей. В незапамятные времена здесь добывали серый строительный камень для крепостей южного лимеса, но пласты уперлись в серную жилу и подземные ключи. Дно карьера превратилось в черное стоячее озеро, а заброшенные бараки каторжников облюбовала шайка Бранна.

И не только они.

Я лежал на краю обрыва, вжавшись в мокрый вереск.

Рядом, стараясь дышать через нос, замер Торн. Его могучая ладонь лежала на шее вороного жеребца, успокаивая зверя. Чуть позади, под прикрытием сложенных плитняка, сидела Мира. Девушка перетирала в ладонях пучки сухой полыни и чемерицы, пачкая пальцы горьким соком: по моему приказу она натирала наши сапоги и поводья коня, сбивая запах человеческого пота.

— Вон они, — глухо прошептал Торн, указывая пальцем вниз. — Видишь факелы на насыпи?

Я не нуждался в подсказках.

Мое бинокулярное зрение уже разложило лагерь на секторы поражения.

Вход в карьер был один — узкая серпантинная дорога, вырубленная в отвесном граните. Ее перекрывал массивный частокол из мореного дуба высотой в три человеческих роста. Бревна были стесаны на конус и увенчаны железными шипами.

Над воротами возвышались две бревенчатые башни.

И на каждой из них тускло поблескивало то, о чем предупреждал Торн.

Тяжелые крепостные скорпионы.

Станковые арбалеты с дугами из слоеного ясеня и полосовой стали, намертво вмурованные в поворотные станины. Толщина тетивы из скрученных воловьих жил — в палец толщиной.

Я приблизил фокус: в зарядных желобах лежали четырехгранные стальные болты длиной в добрых четыре фута. Наконечники были выкованы в форме конических буров — такие орудия предназначались для пробития дубовых осадных щитов и легких штурмовых башен.

Если такой болт попадет мне в грудь даже по касательной — композитная надкостница треснет, а кинетический удар переломает внутренние органы в фарш. Моя плоть была плотной, но законы баллистики никто не отменял.

— Три десятка в бараках у воды, — считал я тепловые силуэты в инфракрасном спектре. — Шестеро у костра возле конюшни. Двое на левой вышке, двое на правой. И...

Вдруг из глубины карьера донесся звук, от которого вороной жеребец за моей спиной глухо захрапел, натягивая поводья.

Хриплый, захлебывающийся лай.

Это не был собачий брех. Звук был низким, клокочущим, металлическим — словно лаяло существо, чьи легкие и гортань были залиты свинцом.

Из длинного приземистого сарая у подножия скалы выскочила свора.

Десять тварей.

Кровавые гончие культа Карна.

Они напоминали чудовищную помесь мастифа и волка, но их плоть была изуродована жреческой селекцией. Шкуры не было вовсе — лишь сырое, багровое мясо, переплетенное белесыми сухожилиями, непрерывно сочащееся сукровицей. Глаза тварей были слепыми, заросшими бельмами, но ноздри — широкие, раздувающиеся — непрерывно фильтровали воздух. Челюсти гончих могли перекусить бедренную кость быка с одного щелчка.

Следом за сворой из сарая вышел человек.

Высокий, неестественно тощий, в просторном балахоне из грубой мешковины, перепоясанном толстой жильной веревкой. На веревке покачивались три отрубленные кисти младенцев — знак жреческого сана. Его лицо закрывала маска из высушенной кожи вепря с прорезями для глаз, в которых тлел холодный багровый огонь.

Аколит Кроган.

Младший проводник воли Карна. В левой руке он держал сыромятный бич с вплетенными медными крючьями, в правой — короткий ритуальный серп из черного обсидиана.

— Псы чуют кровь, — пробормотал Торн, его челюсти сжались. — Ветер сменился, тянет с востока. Если они возьмут наш след на гребне...

— Не возьмут, — отрезал я, осматривая край обрыва. — Трава Миры перебила животный запах. Но аколит не дурак: он нервничает. Бранн должен был вернуться к закату с зерном и пленниками. Срок вышел четыре часа назад. Лагерь ждет нападения.

— Тогда как мы войдем? — спросил Торн, приподнимаясь на локтях. — Ворота на запоре. Через частокол не перемахнуть — с вышек снимут болтами прежде, чем нога коснется земли.

— Ворота нужны тем, у кого есть повозки, — я повернулся к нему. — Вы с Мирой остаетесь здесь. За этим гранитным гребнем.

— Хозяин... — подала голос Мира. Ее пальцы вцепились в рукав моего плаща. Девушка смотрела на меня снизу вверх, и в ее серых глазах плескалась неподдельная тревога. — Их слишком много. И эти псы... от них пахнет могилой. Они не чувствуют боли. Если они зажмут тебя в угол...

— Меня нельзя зажать в угол, Мира, — я мягко, но властно снял ее руку со своего плеча. — Угол существует лишь для тех, кто мыслит двумя измерениями. Торн, держи коня. Если со двора пойдет густой белый дым — это мой знак. Спускайтесь вниз только тогда, когда стихнет последний крик. Не раньше.

Я сбросил тяжелый шерстяной плащ, оставшись в одних темных портах.

Мышцы спины и плеч омыл ледяной ночной воздух. Я коснулся Перстня Вездесущего: Живое Серебро послушно потекло по коже, сформировав на ступнях и ладонях тончайшие, шероховатые накладки — микроскопические крючья из чистого металла, способные цепляться за малейшие поры камня.

Меч в кожаных ножнах лег за спину, зафиксированный ремнем поперек груди.

— Десять минут, — бросил я через плечо. — Считайте удары сердца.

Я перевалился через край обрыва и растворился в темноте отвесной гранитной стены.

Спуск по мокрой скале занял меньше сорока секунд.

Я не использовал веревки. Живое Серебро на кончиках пальцев вгрызалось в базальт, словно алмазные резцы. Мышцы отрабатывали микровибрации, гася инерцию скольжения. Я падал от уступа к уступу, превратившись в бесшумную серую тень, пока подошвы мягко не коснулись мокрой гранитной осыпи на дне карьера — прямо за глухой задней стеной бараков.