Красная жатва

Здесь вонь стояла невыносимая.

Запах застоявшейся мочи, тухлой конины и приторный душок жертвенной ямы, куда жрецы сбрасывали отходы ритуалов.

Я прижался спиной к замшелым бревнам склада.

Сенсорные каналы работали на пределе: слух отслеживал шаги часовых на башнях.

Скрип деревянных настилов. Тяжелое, ленивое дыхание арбалетчиков.

— ...говорю тебе, застрял Бранн на тракте, — донесся сверху хриплый голос стрелка с левой вышки. — Тракт в кисель развезло. Вот Кроган и бесится. Ему завтра караван в Карн-Гул отправлять, а чаши наполовину пустые.

— Плевать на чаши, — отозвался второй с правой башни. — Лишь бы жратву привезли. От этой солонины уже кишки выворачивает...

Я оценил расстояние.

Высота левой вышки — двадцать футов. Опорные столбы гладкие, просмоленные, обитые железными полосами от поджога.

Но для Живого Серебра это не было преградой.

Я сорвался с места.

Рывок. Без разгона — тело сразу вышло на пиковую скорость. Пять шагов по грязи, толчок от штабеля сырых досок.

Мои ладони впечатались в просмоленное бревно опоры. Серебряные накладки вошли в дерево на два дюйма. Еще один рывок мышц спины — и я взлетел вверх, перемахнув через дощатые перила настила без единого скрипа.

Первый арбалетчик — приземистый детина в стеганом поддоспешнике — сидел на чурбаке, спиной ко мне, ковыряя ножом под ногтями. Заряженный скорпион стоял на станине в двух шагах от него, направленный в темноту ущелья.

Я не стал вытаскивать меч.

Шаг вперед. Левая рука легла ему на подбородок, правая — на темя.

ЩЕЛЧОК.

Резкий, короткий проворот шейного отдела на девяносто градусов. Хрящи хрустнули сухо, словно скорлупа лесного ореха. Мужчина даже не успел выронить нож — его тело обмякло в моих руках.

Я подхватил труп под мышки, не дав ему грохнуться о настил, и аккуратно опустил на доски.

Второй часовой на соседней вышке — в тридцати ярдах через створ ворот — что-то почувствовал. Он повернулся, щурясь сквозь туман:

— Эй, Гарка! Ты чего там затих? Поймал мыша, что ли?

Я подошел к скорпиону.

Тяжелая железная станина была смазана воловьим жиром. Рычаг спуска — массивная кованая педаль.

Человек не смог бы развернуть это чудовище в одиночку без скрипа поворотных шарниров.

Но я положил ладонь на поворотное кольцо. Живое Серебро протекло внутрь механизмов, заливая зазоры зеркальной пленкой, снимая трение.

Бесшумно. Станина повернулась на сорок градусов влево, направляя четырехфутовый стальной бур прямо в грудь дозорного на противоположной башне.

— Гарка?.. — голос стрелка дрогнул, в нем прорезалась паника: он наконец разглядел, что силуэт у орудия был слишком высоким, широким и совершенно голым.

Я наступил на рычаг спуска.

ТУМ-М-М!

Тетива из скрученных жил хлестнула с оглушительным звуком лопнувшего корабельного каната.

Четырехгранный стальной болт сорвался с направляющей с чудовищной скоростью, взрезая морозный туман звуковым ударом.

ХР-Р-РЯСЬ!

Болт ударил дозорного точно в центр груди.

Удар был такой силы, что мужчину не просто пробило насквозь — его вырвало с настила башни, протащило по воздуху добрых десять ярдов и намертво пригвоздило к наружной стене караульного барака. Стальное острие вошло в дубовый брус на добрый локоть.

Крик боли захлебнулся фонтаном черной крови, хлынувшей из разорванного горла.

Один.

И в ту же миллисекунду лагерь внизу взорвался.

— ТРЕВОГА! — взвизгнул внизу голос аколита Крогана. — СКОРПИОН! К ОРУЖИЮ!

Хриплый, захлебывающийся лай кровавых гончих разорвал ночную тишину. Свора, почуяв свежую кровь распятого на стене часового, сорвалась с привязи.

Десять чудовищ из ободранного мяса ринулись к левой башне, взбивая когтями грязь двора.

Следом из длинных бараков повалили разбойники.

Они выбегали в исподнем, на ходу натягивая кольчужные койфы, потрясая топорами, секирами и круглыми щитами. Не меньше трех десятков пьяных, злых, застигнутых врасплох головорезов.

Я посмотрел вниз.

Спрыгнуть во двор — значило угодить прямо в пасти семи мутантов, не знающих страха.

Но оставаться на башне было самоубийством: со двора уже засвистели стрелы из обычных охотничьих луков, глухо вонзаясь в бревенчатые щиты настила.

«Оценка ресурсов: ядро стабильно. Мана — восемьдесят процентов. Биомасса — в норме».

Я выдернул перекованный полуторный меч из ножен за спиной.

Метеоритная сталь вспыхнула лазурно-серебряным хамоном.

— Идем за жатвой, — произнес я.

Я не стал спускаться по лестнице.

Я прыгнул.

Прямо с двадцатифутовой высоты настила — в самый центр двора, навстречу несущейся своре.

Падение должно было раздробить суставы смертного человека.

Но в момент соприкосновения с землей Живое Серебро внутри моих связок сработало как упругая сетка, мгновенно распределив кинетический импульс по всему скелету. Грязь брызнула во все стороны на пять шагов.

Первая гончая — массивная сука с разорванной пастью, обнажающей двойной ряд желтых клыков — налетела на меня в тот же миг, когда я коснулся земли.

Она не лаяла. Она шла на горло с глухим бульканьем.

Я не стал уклоняться.

Моя левая рука, покрытая серебряной перчаткой, метнулась вперед, войдя прямо в распахнутую зловонную пасть твари.

Клыки гончей, способные крушить кости, сомкнулись на моем предплечье.

СКРЕЖЕТ.

Зубы монстра скользнули по зеркальному металлу, не оставив даже борозды.

В ту же секунду мои пальцы раскрылись внутри ее глотки, вонзаясь когтями прямо в мягкое нёбо и основание языка.

«Теневой импульс: Разрыв проводящих путей».

Волна ледяной энтропии ударила из моих пальцев прямо в мозговой ствол твари. Глаза гончей мгновенно остекленели, покрывшись тонкой коркой черного инея. Она сдохла, даже не успев сомкнуть челюсти повторно.

Используя ее стокилограммовую тушу как живой таран, я крутанулся на пятке и швырнул мертвого зверя навстречу двум другим нападающим.

Псы с визгом покатились по грязи, сбитые трупом сородича.

Но остальные гончие были уже здесь.

Они атаковали слаженно, как стая волков: пара на глаза, пара на сухожилия, остальные — на массу.

Одна вцепилась мне в левую икру, вторая рванула за бедро, третья ударила с фланга плечом — тяжело, как бревно из катапульты. Я удержал равновесие на долю секунды, но четвертая свалилась сверху, и вместе мы повалились в грязь.

Боль обожгла ногу — зубы твари пробили кожу на голени, заскрежетав по титановой надкостнице. Вторая гончая работала ниже: она вскрыла бедро до кости, и горячая кровь залила порт. Третья трепала предплечье, раздолбив серебряную перчатку в слабом шве у запястья — металл только формировался, монолит еще не сомкнулся.

«Повреждение мягких тканей: камбаловидная мышца рассечена.

Бедренная артерия: касательное повреждение, кровопотеря ускоряется.

Перчатка левой руки: деформация контура.

Активация вазоконстрикции».

Я лежал на дне карьера, придавленный к земле тремя машинами для убийства, с мечом, зажатым под чужим телом.

Мгновение — и они вскрыли бы мне горло.

Мозг вошел в режим холодной арифметики.

Правая рука отпустила эфес. Пальцы сомкнулись на нижней челюсти твари, разгрызавшей мое бедро, — и вывернули челюсть в сторону, ломая суставную сумку. Зверь взвыл и откатился, выпуская мясо из пасти. Меч выскользнул на свободу.

— Пошли вон, падаль! — прорычал я, перекатываясь через голову.

Клинок в моей правой руке описал свистящую дугу снизу вверх.

ВЖ-Ж-ЖИК.

Метеоритная сталь, сплавленная с Живым Серебром, рассекла двух верхних гончих единым слитным движением. Разрубленные пополам туши разлетелись в стороны, заливая меня горячей вонючей сукровицей.

Не опуская клинка, я вогнал острие вертикально вниз — точно сквозь череп той твари, что вцепилась мне в икру.

Лезвие пробило кость, мозг и вошло в гранитную плиту под ногами на три дюйма. Челюсти монстра судорожно разжались.

Последние три гончие уже развернулись для нового захода. Я выдернул меч и встретил их на полудвижении: первую принял на встречный укол — лезвие вошло в открытую пасть и вышло из затылка; вторую сломал коленом, впечатав хребет в гранит; третья успела вцепиться в порт — я добил ее ударом локтя вниз, в позвоночник, с силой кузнечного молота.

ХРУСТ.

Позвоночник лопнул, тварь забилась в грязи, волоча парализованный зад.

Вся схватка со сворой заняла не четыре секунды, как я рассчитывал, — полминуты.

Десять ободранных туш лежали в грязи двора. А я стоял среди них, тяжело дыша: из разорванного бедра пульсировала кровь, левая рука висела, как чужая — перчатка расползлась лохмотьями серебра, и под ней чернело пробитое до кости предплечье.

Но эти полминуты стоили дорого, а вокруг меня полукругом уже смыкались три десятка вооруженных головорезов.

Во главе их стоял Кроган.

Маска из кожи вепря скривилась в жуткой ухмылке. Глаза аколита пылали багровым безумием. В руке он сжимал ритуальный обсидиановый серп, по лезвию которого струилась свежая кровь — он только что полоснул себя по предплечью, активируя боевой транс.

— А-а-а... — прошипел жрец, втягивая ноздрями запах моей пролитой крови. — Чужая плоть... Древняя плоть! В твоих жилах нет благодати Карна, незнакомец! Ты вор! Ты убил Бранна!

Бандиты вокруг него переглянулись.

Они видели горы разорванных псов, видели мертвого часового, распятого арбалетным болтом на стене, но численное преимущество и присутствие жреца пьянили их кровь.

— Зажмите его копьями! — взревел одноглазый десятник в драной кольчуге. — Он ранен! Нога у него течет! Руби ублюдка!

Восемь копейщиков шагнули вперед, выставив длинные наконечники с зазубринами.

Они шли слаженно, намереваясь взять меня в железную коробку и прижать к бревенчатой стене.

Я выдернул меч из черепа мертвой гончей.

Мышцы на раненой голени пульсировали тупой болью, но я заблокировал рецепторы коротким ментальным приказом. Кровь перестала течь — сосуды спазмировались под действием Живого Серебра.

— Вы хотели жатвы? — тихо произнес я, перехватывая рукоять меча двумя руками. — Смотрите, как жнут пшеницу.

РЫВОК.

Я не стал пятиться.

Я пошел прямо на стену копий.

Первый копейщик нанес колющий удар в грудь.

Смещение корпуса на полдюйму вправо — острие с визгом скользнуло по моим ребрам, разрезав кожу, но не пробив костяного щита.

Второй бил не в грудь. Коротким, дешевым, правильным уколом — в бок, ниже пластин костного щита, туда, где кончался мой запас прочности. Зазубренный наконечник вошел между ребрами на палец, распоров плевру, и вышел обратно, сорвав клок плоти.

Мир мигнул темнотой. Тело впервые узнало, что такое настоящая, несправедливая боль раненого зверя.

Мой меч взрезал воздух горизонтально.

ХРУС-С-ТЬ.

Три ясеневых древка были перерублены, словно сухие былинки. В то же мгновение лезвие прошло сквозь три горла нападавших. Головы в железных шлемах запрокинулись назад, фонтаны артериальной крови ударили в лица тем, кто шел во второй шеренге.

Четыре.

Одноглазый десятник попытался достать меня тяжелой секирой сверху.

Я не стал ставить блок.

Моя левая рука метнулась навстречу топорищу. Живое Серебро приняло удар обуха. Кости предплечья выдержали, но отдача отозвалась глухим звоном в плечевом суставе.

Я дернул топор на себя, увлекая десятника за собой, и вогнал острие меча ему прямо в открытый рот.

Сталь пробила затылок и вышла наружу.

Пять.

— Ткачи! Кровь к крови! — в ужасе взвизгнул Кроган за спинами бандитов.

Жрец взмахнул обсидиановым серпом, вычерчивая в воздухе символ Первого Круга.

«Багровая сеть: Удушение жил».

Капли моей крови, упавшие на мокрую траву из раненого бедра, вдруг вспыхнули зловещим рубиновым светом.

Они не впитались в землю — они ожили.

Кровавые капли вытянулись в тончайшие алые жгуты, которые метнулись обратно ко мне, обвивая щиколотку и раненый бок, царапая пробитую плевру изнутри, ища путь в вены, чтобы разорвать сосуды изнутри чужой волей.

Нога и бок словно окунули в кипящую смолу. Мышцы свело судорогой. Из рассеченного бедра кровь пошла обратно — жгуты тянули ее наружу, в траву, высасывая в ритме жертвенного барабана. В глазах двоилось. Зеленый Камень Структуры на перстне впервые хрустнул: тонкая, волосяная трещина легла по изумрудной сердцевине, и артефакт всхлипнул падающей мощью.

— Ты попался, тварь! — торжествующе взвыл аколит, сжимая кулак. — Твоя собственная кровь удавит тебя!

Бандиты, увидев, что я замер, с диким ревом бросились вперед со всех сторон — топоры, мечи, дубины взметнулись в воздух.

Это был критический миг.

Секунда промедления — и меня просто разорвали бы на куски три десятка разъяренных головорезов.

Я закрыл глаза.

«Ты думаешь, что повелеваешь кровью, жрец? — прошептал я в ткань эфира. — Кровь — это вода и железо. А железо принадлежит Первородному».

Перстень Вездесущего вспыхнул ослепительным изумрудным пламенем.

Живое Серебро внутри моих вен пришло в ярость.

Оно не стало бороться с багровыми жгутами Крогана. Оно просто выпило их.

Металл поглотил чужое руническое заклинание за сотую долю секунды, перемолол его в сырую ману и вернул в мои мышцы в виде взрывной кинетической волны.

Судорога исчезла. Кровотечение — нет: жгуты Крогана уже успели отнять свою пинту. Я чувствовал каждую каплю, покинувшую русло.

Я распахнул глаза. Они больше не были серыми — в них клубилась бездонная первородная Тень.

«Круговой распад».

Я крутанулся на раненой ноге, вложив в один взмах меча всю накопленную мощь поглощенного заклинания.

По лезвию побежала ослепительная серебряная дуга шириной в три сажени.

ВЖ-Ж-Ж-Ж-ОХ!

Звук был похож на удар гигантской косы по спелому полю.

Семь тел. Семь бандитов, уже занесших оружие для удара, были срезаны на уровне пояса. Их верхние половины взлетели в воздух, заливая гранитную крошку внутренностями и дымящейся жижей.

Оставшиеся полтора десятка затормозили.

Оружие со звоном посыпалось из их рук.

Они увидели не человека. Они увидели живую смерть, которая только что поглотила заклинание их жреца и одним движением превратила их десятников в кровавый фарш.

— Демон... — прохрипел один из них, падая на колени. — Поща...

— В круг! Трусы, стоять! — визжал Кроган, пятясь к воротам барака.

Его маска вепря сбилась набок, обнажая бледное, перекошенное от дикого страха лицо тридцатилетнего фанатика. Он снова занес серп над веной, готовясь принести в жертву собственное сердце...

Я не дал ему закончить.

Короткий импульс. Я метнул меч вперед, как копье.

Метеоритная сталь прошила воздух с басовым гулом. Лезвие вошло Крогану точно в правое плечо, насквозь пробив сустав и пригвоздив жреца к дубовой двери барака. Обсидиановый серп выпал из его бессильных пальцев, со звоном разбившись о камни.

Аколит взвыл, повиснув на клинке.

Оставшиеся двенадцать разбойников бросились на колени прямо в лужи крови своих товарищей. Они закрывали головы руками, ползали в грязи, скуля и моля о пощаде:

— Господин! Не убивай! Мы всё отдадим! Мы не по своей воле... Кроган заставлял! Жрецы детей забирали!

Я тяжело хромал к пришпиленному к двери жрецу.

Бок налился распирающим жаром, бедро текло, раненая голень ныла. Дыхание было частым, горячим. Каждая клетка требовала топлива.

Я подошел к Крогану вплотную, взявшись рукой за рукоять меча, торчащего из его плеча.

Жрец хрипел, глядя на меня безумными, налитыми кровью глазами:

— Карн... разорвет тебя... Наш Бог... сойдет в этот мир... Ты сдохнешь...

— Твой Карн далеко, — холодно ответил я. — А ты — здесь.

Я повернул клинок в ране. Кроган захлебнулся собственным криком.

Моя свободная левая рука с Перстнем Вездесущего легла прямо на его горло.

— Разборка структуры, — скомандовал я.

Изумрудный свет затопил двор каменоломни.

Живое Серебро хлынуло во все стороны, оплетая сетью деконструкции не только аколита, но и все три десятка трупов вокруг.

«Тридцать девять оболочек. Стержень отсутствует у всех объектов. Запуск глобальной жатвы».

Воздух над Волчьими Ямами задрожал от низкого тектонического гула.

Тела людей и гончих начали таять, осыпаясь сверкающей пылью. Оружие, доспехи, кровь на камнях — все распадалось на молекулярном уровне, превращаясь в густой золотисто-зеленый туман.

Колоссальный поток первородного субстрата ударил в меня.

Ремонт пошел по списку выживания. Сначала пробитый бок — плевра сомкнулась с сухим щелчком, воздух перестал уходить под кожу. Затем бедренная артерия: волокна срослись, кожа покрылась грубым розовым рубцом. Разорванное предплечье перчатка стянула обновленным серебром — но тонким, второпях, как заплатка на вороньем крыле. Голень затянулась последней.

Каналы маны расширились, наполняясь чистой силой, — но половину потока тут же перехватила трещина на Камне Структуры, латая саму себя.

А оставшаяся масса — концентрированная мощь тридцати девяти жизней — опустилась в глубины Зеленого Камня Структуры.

Критический объем для ритуала у вулкана был собран.

Когда туман рассеялся, во дворе каменоломни не осталось ни одного мертвого тела. Лишь чистые, словно вымытые ливнем гранитные плиты да двенадцать дрожащих пленных на коленях.

Я подошел к воротам и выбил тяжелый засов ударом ноги.

Створки распахнулись.

На серпантине дороги показались Торн и Мира, ведущие вороного жеребца.

Девушка бежала впереди, бросив поводья. Увидев меня — живого, стоящего посреди абсолютно чистого двора с дымящимся мечом в руке — она замерла, прижав ладони к груди. Слезы снова брызнули из ее глаз, но теперь это были слезы облегчения.

Торн подошел следом. Он окинул взглядом пустой двор, двенадцать пленников на коленях и замершего меня.

Старый торговец зерном медленно снял шапку и низко склонил голову:

— Тридцать девять душ, Хозяин. Жатва собрана.

Я вытер клинок о край плаща и вложил его в ножны:

— Жатва только начинается, Торн. Привяжите пленных к хвосту повозки. Они понесут припасы.

Я посмотрел на север, где над горизонтом тяжело тлело багровое зарево Черного Пика.

— Пора на вулкан. Время ковать Первый Клинок Стаи.

Глава 5. Горнило Черного Пика

Подъем в предгорья начался глубокой ночью, когда небо над тайгой окончательно затянуло багрово-черной пеленой.

Колонна двигалась медленно, тяжело увязая в каменистой осыпи.

Я шел первым — и первый час подъема я шел, хромая. Штопаное серебром бедро тянуло, как чужое: заплатки на перчатке и голени осыпались минеральной пылью при каждом неверном шаге. Тело чинило себя на ходу, растаскивая свежую жатву по ранам, но контур восстановительных волокон держался, откровенно говоря, на упрямстве металла.

Впереди шел я. Темный шерстяной плащ развевался на ледяном ветру, обнажая бледную, сухую грудь. За мной Торн вел под уздцы вороного жеребца, в седле которого сидела Мира, кутаясь в суконное одеяло.

А позади, связанные одной длинной сыромятной веревкой за шеи, шагали двенадцать выживших разбойников из каменоломни.

Они больше не походили на свирепых лесных волков. Оборванные, перемазанные в грязи и копоти, они тащили на плечах тяжелые мешки с сухарями, копченой кониной, мотками пеньковых канатов и коваными кузнечными молотами, взятыми со склада. Они не пытались бежать. Они видели, как сорок их товарищей и аколит культа растаяли в зеленом пламени, превратившись в ничто. Они шли за мной с покорностью скота, ведомого на заклание, готовые целовать землю у моих ног, лишь бы их плоть не растворили в воздухе.

— Не отставать, — не оборачиваясь, бросил я назад.

Голос хлестнул по колонне, словно бич. Пленные вздрогнули, ускоряя шаг и сопя под тяжестью тюков.

Чем выше мы поднимались, тем сильнее умирал лес.

Вековые дубы сменились кривыми, приземистыми лиственницами, чья хвоя давно осыпалась, обнажив серые, костяные сучья. Мох под ногами больше не пружинил — он крошился сухим, ломким порошком, пахнущим серой и квасцами. Земля под сапогами теплела.

Сначала это было едва заметное дыхание глубинных пластов, но уже через три версты из трещин в черном базальте потянулись белесые, едкие струи пара. Воздух стал сухим, горьким, дерущим гортань привкусом жженого камня.

Мира тяжело закашлялась, прижимая к лицу рукав платья.

Я остановился, подошел к лошади и коснулся горла девушки кончиками пальцев. Капля Живого Серебра скользнула по ее коже, сформировав вокруг носоглотки тончайшую пленку маслянистого эфира — простейший мембранный фильтр, отсекающий сернистый газ.

Кашель прекратился. Девушка шумно выдохнула, ее серые глаза посмотрели на меня с немой благодарностью:

— Спасибо, Хозяин... Воздух здесь словно из кузнечного горна.

— Привыкай, Мира, — ответил я, окинув взглядом ее холщовые сумки у луки седла. — Обычные лекари собирают ромашку на заливных лугах. Мой лекарь должен знать, как дышит преисподняя. Вон там, на скалах у серных источников, видишь красный нарост?

Девушка прищурилась, вглядываясь в темные базальтовые уступы, где из трещин сочилась кипящая вода:

— Похоже на застывшую пену...

— Это серный багряник. Лишайник, живущий за счет хемосинтеза в парах сероводорода. В его клетках нет хлорофилла, но есть фермент, растворяющий некротические ткани. Если смешать его споры с жиром — получится мазь, вытягивающая гангрену из кости за одну ночь. Запомни его структуру. На обратном пути соберешь три фунта.

— Я запомнила, — твердо кивнула она, и в ее пальцах мелькнул костяной скребок.

Девушка училась на лету. В ней не было капризной слабости городских мещанок — в ней жила цепкая, крестьянская хватка за жизнь, готовая впитывать любые знания ради выживания.

Торн подошел ко мне, тяжело опершись на рукоять трофейного топора. В багровом свете близкого жерла его лицо казалось отлитым из темной бронзы:

— Мы на гребне, Хозяин. Дальше лошадь не пойдет. Базальт слишком горячий, копыта сгорят до мяса.

Я поднял взгляд.

Мы стояли на краю Врат Пепла — гигантского пролома в наружной стене вулкана.

Черный Пик возвышался над нами на добрых две тысячи футов. Это был циклопический базальтовый обелиск, пробивший земную кору во времена первых тектонических войн. Его вершина тонула в низких свинцовых тучах, подсвеченных снизу яростным, немигающим оранжевым заревом. Из недр горы доносился постоянный, низкий гул — звук, вибрирующий в костях, заставляющий сердце сбиваться с ритма.

Вулкан дышал.

— Пленных оставить здесь, в предпещерке, — приказал я Торну. — Связать им ноги, сложить припасы под навес. Если кто-то попытается дернуться к обрыву — ломай колени без разговоров.

— Сделаю, — коротко кивнул Торн.

Спустя десять минут двенадцать бандитов сидели в сухой базальтовой нише, привязанные к вбитым в камень железным костылям. Они жались друг к другу от страха, не сводя глаз с пылающего зева перевала.

— Мира, ты идешь с нами, — я повернулся к девушке. — Твои глаза нужны твоему отцу.

Она спрыгнула с коня, поправила сумку с травами на плече и молча встала за спиной Торна.

Мы шагнули в жерло.

Кальдера Черного Пика встретила нас ревом, от которого закладывало уши.

Это был колоссальный природный амфитеатр полумили в поперечнике. Стены из черного обсидиана поднимались отвесно вверх, уходя в дымное марево под куполом. А внизу...

Внизу колыхалось озеро жидкого камня.

Лава здесь не текла ленивыми ручьями. Она бурлила, вздувалась исполинскими пузырями величиной с деревенский дом, которые лопались с оглушительным грохотом, выбрасывая в воздух снопы белых и оранжевых искр. Воздух дрожал от чудовищной температуры — не меньше тысячи градусов над поверхностью расплава. Обычный человек вспыхнул бы здесь факелом за тридцать секунд, но Живое Серебро под моей кожей непрерывно рассеивало тепловую волну, превращая жар в свободную ману.

Мира держалась лишь благодаря моему эфирному барьеру, плотно обжавшему ее фигуру прохладным коконом.

Мы вышли на широкий каменный карниз — базальтовый мыс, нависавший прямо над центром кипящего озера на высоте четырех саженей. Под нами клокотало оранжевое пекло.

— Сними одежду, Торн, — произнес я. Голос перекрыл рев магмы, усиленный резонаторами горы. — Железо пряжек расплавится и въестся в кость раньше, чем начнется трансформация. Оставь только набедренную повязку.

Торн молча стянул сапоги, сбросил куртку и холщовые порты.

Его тело, покрытое старыми шрамами, белыми рубцами от вчерашних переломов и мозолями от плуга, казалось хрупким, бледным и беззащитным на фоне ревущего океана расплавленного камня. В правой руке он держал обломок своего старого железного фальшиона — зазубренный кусок низкосортной стали, с которым он защищал повозку на тракте.