«Перепутье. Ночь мёртвых»

Внутри всегда было тепло — печь топилась круглый год, даже летом. Пахло не дымом — дымом пахло снаружи, от соседских изб. Здесь пахло травами. Мятой, зверобоем, чабрецом — эти Дивия знала. И ещё чем-то горьким, терпким, от чего першило в горле и кружилась голова. Бабка говорила — полынь. Но Дивия чувствовала: там было что-то ещё. Что-то, что пахло не травами, а временем — старым, плотным, почти осязаемым. Что-то, чему бабка не давала названия.

Посреди горницы стоял длинный деревянный стол, тёмный от времени, с вырезанными по краям знаками — круги, кресты, завитушки, похожие на змей. Дивия не знала тогда, что это за символы, но чувствовала: они не просто узор. Они хранили что-то.

Дивия в детстве любила водить пальцем по этим узорам, чувствуя тепло дерева. Бабка не запрещала. Только смотрела — и улыбалась.

За этим столом рассаживались люди. Они приходили часто — заплаканные, больные, запуганные. Садились на лавки вдоль стен и молча ждали. Иногда подолгу — бабка не терпела суеты. Она могла заниматься своими делами, перебирать травы, помешивать что-то в чугунке, поглядывая на гостей искоса. А они сидели и не смели пикнуть.

Дивия запомнила одну женщину — молодую, красивую, но с лицом покойницы. Женщина сидела, сцепив руки на коленях, и смотрела в пол. Бабка подошла к ней не сразу — через час. Положила руку на голову, и женщина вдруг разрыдалась — громко, навзрыд, как ребёнок. Дивия запомнила этот звук надолго — он был похож на вой, который выпускают наружу, когда уже нечего терять. А бабка гладила её по волосам и шептала что-то — то самое, тягучее, на том языке, которого Дивия не понимала.

Потом женщина ушла. Дивия так и не узнала, что с ней было.

Самым главным в доме была полка в углу. Не просто полка — святилище. Дивия запомнила её до мелочей: толстые свечи из тёмного воска по краям, пучки засушенных трав, свисающие так, что они почти касались голов, когда бабка стояла рядом. Пузырьки — целый ряд, от маленьких, с напёрсток, до больших, с ладонь. В них были масла, настои, что-то густое, тёмное, иногда с осадком на дне.

А в центре, под белым льняным платком, лежала книга.

Дивия видела её только мельком, когда бабка забывала прикрыть. Кожаный переплёт, потемневший до черноты, с тиснением, которое стёрлось за годы. Края страниц обгорели, будто книгу пытались сжечь, но не смогли. И запах — не бумагой, не кожей. Паленым? Старой кровью? Или тем, что бывает, когда горит не дерево, а что-то другое — что не должно гореть, но всё равно тлеет? Дивия не знала. Но этот запах она помнила до сих пор.

Бабка никогда не брала книгу при людях. Сначала зажигала свечи — все до единой, даже те, что стояли в дальних углах. Потом шептала — долго, неразборчиво, пока воздух в комнате не начинал дрожать. Потом раскуривала траву в глиняной плошке — дым шёл густой, сизый, щипал глаза. И только тогда, когда дым заполнял всю горницу, бабка осторожно, двумя руками, снимала платок, разворачивала его на столе — на том самом столе с вырезанными знаками — и открывала книгу. Медленно. Каждое движение могло что-то нарушить.

Дивия подглядывала всегда. Из-за ситцевой занавески, отделявшей горницу от её крошечной комнатки. Она прижималась лицом к щели и не могла оторваться — будто что-то тянуло её смотреть, даже когда было страшно. Бабка знала — косилась иногда в её сторону, но не прогоняла. Только если гости замечали шмыгающую тень, тогда махала рукой: «Иди, погуляй пока». И Дивия уходила — послушно, но обиженно. А потом возвращалась и смотрела снова.

Дивии тогда было пять. Потом шесть. Бабка учила её травам: показывала, как сушить, смешивать, заваривать. Объясняла, как слушать ветер, смотреть на луну, чувствовать, где в лесу можно собирать грибы, а куда лучше не соваться. Но книгу не показывала никогда.

— Рано тебе ещё, — говорила она. — Придёт время — сама возьмёшь.

Время не пришло.

В семь лет бабки не стало.

Дивия помнила тот день — серый, холодный, с моросящим дождём. Бабка лежала на кровати, бледная, маленькая, будто усохшая за одну ночь. Родители суетились вокруг, говорили шёпотом, косились на Дивию. А Дивия стояла в углу и смотрела. Ей не было страшно. Только пусто. И эта пустота осталась с ней — она чувствовала её даже сейчас, спустя столько лет.

Она подошла к бабке, когда та открыла глаза в последний раз. Синие глаза — такие синие, что казалось, в них отражается небо, хотя за окном были тучи. Бабка посмотрела на неё и улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ.

«Ты так похожа на меня», — прошептала она.

И закрыла глаза.

Дом заколотили на следующий же день. Родители и слышать не хотели о том, чтобы зайти туда. «Бабкины глупости», — говорили они. «Колдовство, бесовщина». Доски прибили крест-накрест к дверям и окнам, а ключ — огромный, ржавый — выбросили в болото. Дивия стояла и смотрела, как ключ летит по дуге и исчезает в тёмной воде. Ей хотелось закричать, броситься следом. Но она стояла молча. Смотрела, как круги на чёрной воде расходятся и затихают. Ключа никогда и не было.

Всё, что было внутри — книга, пузырьки, алтарь, травы — так и осталось под досками. Гнить. Исчезать. Ждать, когда придёт та, кто сможет открыть.

Но ключ утонул в болоте.

Дивия выросла. Пыталась забыть — и не могла. Бабка приходила к ней во снах — сидела на краю кровати, гладила по голове, напевала те самые тягучие песни. Дивия просыпалась в слезах и долго смотрела в потолок, пытаясь понять — явь это была или сон.

Родители умерли, когда ей было шестнадцать. Обычная история для этих мест — машина на скользкой дороге, дерево, скорая, морг. Дивия осталась одна. Совсем одна.

Она бродила по городу, ночевала где придётся, пыталась работать. Но везде чувствовала себя чужой. Она пыталась заполнить пустоту — учёба, спорт, парни. Но ничего не помогало. Тогда она начала бегать. И чем больше пыталась занять себя, тем быстрее и дольше бежала. Пока однажды не поняла: ноги сами несут её прочь от людей, в лес, к бабкиному дому.

Дом стоял на месте — всё такой же, заколоченный, с провалившейся крышей, заросший бурьяном по окна. Дивия стояла перед ним и чувствовала, как внутри поднимается что-то — тяжёлое, горячее, почти живое. Она рванула доски, обдирая руки в кровь, влезла внутрь...

Ни стола, ни полки, ни пузырьков. Только гниль, мусор и запах сырости. Книги не было. Дивия обшарила каждый угол, заглянула под каждую доску — но книга исчезла, будто её никогда и не существовало. Кто-то побывал здесь до неё — то ли мародёры, то ли просто время.

Дивия не знала, сгорела ли она, украли ли её или бабка забрала с собой. Иногда ей казалось, что книга просто исчезла. Растворилась. Ушла в тот мир, откуда пришла.

С тех пор прошло несколько лет. Дивия нашла «Перепутье» случайно — или не случайно. Заблудилась в лесу, выбилась из сил, села на пенёк и решила, что всё, конец. А когда подняла голову — перед ней стоял отель. Огромный, старый, с горящими окнами. Он ждал её.

Она вошла. Глеб стоял за стойкой и смотрел на неё. Знал, что она придёт. Не удивился, не спросил, кто она и откуда. Просто кивнул и сказал:

— Комната на втором этаже, последняя справа. Завтра поговорим.

Дивия осталась. И за три года так и не смогла понять — сбежала она от прошлого или, наоборот, прибежала прямо к нему.

Она думала, «Перепутье» призвало её, чтобы она наконец-то заполнила пустоту, была кому-то нужна. Чтобы сила, которая дремала в ней с детства, проснулась. Надеясь почувствовать, она часами бродила по лесу, прислушивалась к ветру, вглядывалась в тени. Ждала знака.

Но всё было бессмысленно. Она не чувствовала ничего. Совсем. Ни силы, ни магии, ни связи с тем миром, который знала бабка. Пустота. Тишина. Только память — и та тускнела с каждым годом.

Это одновременно и радовало, и расстраивало. Радовало — потому что она боялась себя такой, какой была бабка. Боялась той тяжёлой, тёмной силы, которая жила в бабкиных глазах. Расстраивало — потому что без этой силы она была никем. Просто девушка, которая работает в отеле посреди леса, прячется от мира и не знает, зачем живёт.

С этими мыслями она погрузилась в горячую воду. Тело расслабилось, мысли поплыли...

И вдруг её толкнуло. Словно кто-то схватил за грудь и выдернул из тела.

Она стояла посреди леса. Нет — парила. Сквозь неё, не замечая, проходили деревья, кусты, холодный воздух. А впереди, на поляне, сидела на корточках девочка. Лет десяти, в белом платьице, босая. Девочка водила пальцем по земле, чертила круги, и губы её шевелились — быстрая, неразборчивая молитва. Нет, песни.

«Ты кто?» — хотела спросить Дивия, но голоса не было.

Девочка подняла голову. Посмотрела прямо сквозь Дивию — и улыбнулась. Глаза у девочки были голубые, как у бабки. Такими же синими, какими они становились, когда бабка смотрела сквозь людей, а не на них.

— Готовься, — сказала девочка, и голос её звучал не по-детски — ровно, без интонаций. — Он и тебя будет испытывать.

И указала на видневшийся через лес отель.

Дивия рванулась вперёд, чтобы схватить её, но руки прошли сквозь воздух. Девочка растаяла, как дым. А лес вокруг начал плавиться, стекать чёрными каплями...

Дивия распахнула глаза. Вода в ванне была ледяной. Она не помнила, когда успела остыть — может, минуту назад, а может, час. Тело била мелкая дрожь, но не от холода. От того, что она только что видела.

Она вылезла из ванны, наскоро вытерлась, надела форму — пальцы дрожали, пуговицы пришлось застёгивать дважды. Вышла из комнаты, прошла в холл, села за стойку. Чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать.

Но чувствовала. Всю ночь. И ждала — сама не зная чего.

ГЛАВА 9

Елена проснулась от тишины.

Она лежала в темноте, прислушиваясь. Ни скрипа половиц, ни шороха за стеной, ни привычного гула ветра. Только тишина. Такая плотная, что закладывало уши.

Она села на кровати. В комнате было душно, жарко. Сна не было ни в одном глазу.

Елена накинула халат и вышла в коридор.

Там горели только две свечи — одна в начале, другая в конце. Их пламя не шевелилось, хотя откуда-то тянуло сквозняком. Тени от свечей лежали странно — длинные, неестественно вытянутые.

Она сделала несколько шагов. Половицы не скрипели — они молчали.

И вдруг — шаги.

Где-то в конце коридора, там, где горела вторая свеча. Мягкие, размеренные. Елена замерла, вглядываясь в полумрак.

— Кто здесь? — прошептала она.

Тишина. Шаги стихли.

Она ждала. Минуту. Другую. Никого.

Елена уже хотела вернуться в комнату, когда краем глаза заметила движение. Тень на стене. Она двигалась — медленно, плавно, как кто-то невидимый водил рукой по стене. Не её тень — чужая.

Елена резко повернулась. Тень замерла.

Она перевела взгляд на другую стену. Там тени тоже шевелились. Исчезали, когда она смотрела прямо, и снова начинали свой танец, стоило ей отвернуться.

Елена развернулась и быстро пошла обратно. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, но ей казалось — за спиной кто-то идёт. Тот же ритм, тот же шаг.

Она обернулась.

Никого. Только свечи, только тени, только пустота.

Елена вошла в комнату и заперла дверь. Легла, накрылась одеялом и долго смотрела в потолок, прислушиваясь.

Шаги не повторились. Но ощущение, что за ней наблюдают, не проходило. Она лежала, не шевелясь, и ей казалось — кто-то дышит за стеной.

А внизу, за стойкой, Дивия подняла голову, услышав шаги наверху. Она слышала: Елена не спит. И это пугало её больше, чем видение.

***

Дивия сидела за стойкой, уставившись в одну точку. Глаза покраснели, под ними залегли тени — она не сомкнула глаз до самого утра. Каждый шорох, каждый скрип половиц заставлял вздрагивать. Скоро рассвет.

«Готовься, он и тебя будет испытывать», — голос девочки засел в голове, как заноза.

Шаги. Дивия вскинула голову из-за стойки.

Глеб шёл медленно, со своего крыла. Вид у него был не лучше — осунувшийся, серый, будто тоже не спал. Он подошёл к стойке, мельком глянул на Дивию и нахмурился.

— Ты чего такая? Случилось что?

Дивия мотнула головой. Потом остановилась. Кивнула.

— Наверное. Я не знаю.

Глеб ждал.

Дивия заговорила — сбивчиво, торопливо, будто боялась, что если остановится, то не решится продолжить. Про Елену. Про аварию. Про ванну. Про видение.

— Я думала, это сон, видение, — закончила она почти шёпотом.

Глеб слушал молча. Лицо его становилось всё жёстче. Когда Дивия замолчала, он отвёл взгляд в сторону — туда, где начинался коридор второго этажа.

— Ты видела Елену? Утром? — спросил он тихо.

— Она ещё не спускалась.

Глеб кивнул. Он ожидал этого.

— Кофе есть?

Дивия опешила от такой смены темы, но кивнула. Глеб прошёл в столовую, жестом позвал её за собой. Она пошла, чувствуя, как внутри всё сжимается.

В столовой было пусто. Глеб сел за тот же столик у окна, где вчера завтракала Елена. Дивия принесла две кружки, села напротив.

Глеб долго молчал, грея ладони о керамику. Потом поднял глаза.

— То, что ты видела... это не сон. Предупреждение.

Дивия замерла.

— Это из-за Елены? Кто она? — выдохнула она.

Глеб помолчал. Поставил кружку.

— Не совсем. Но и она тут не по случайности.

Его взгляд ушёл в окно, на перекрёсток, и дальше — туда, где начинался лес.

— Ты слышала когда-нибудь слово «заложный покойник»?

Дивия покачала головой. Внутри похолодело.

— Это те, кто умер не своей смертью. Утонул, замёрз, заблудился...

— Как Елена?

— Как Елена. Их не отпевают, не хоронят как положено. Они не уходят. Остаются здесь.

Он говорил ровно, без эмоций. Но Дивия видела: пальцы, сжимающие кружку, побелели.

— Навсегда?

— Навсегда. Но иногда... — Глеб запнулся. — Иногда они возвращаются. Сами не зная, что мертвы.

Тишина повисла в столовой, тяжёлая, как намокшее одеяло.

— Она... — голос Дивии сорвался, и по спине пробежал холод. — Елена? Она не знает?

— Не знает. — Глеб покачал головой. — Они никогда не знают. Помнят, что заблудились, что искали выход. А потом — отель, ты, Маришка. Для неё это спасение. Она правда верит, что выжила.

Дивия вспомнила вчерашний разговор. Как Елена рассказывала про девочку, про снег, про то, как уснула на пне и проснулась. Как голос у неё срывался: «Я забыла про неё».

— Девочка, — выдохнула Дивия. — Та, что в лесу... она сказала, что девочка заблудилась. И она вместе с ней. А потом она забыла. Это связано с тем, что она мертва?

Глеб помолчал.

— В этих лесах многое может заманить. Особенно в ночь, когда границы между мирами истончаются. А Велесова ночь — одна из таких. Елене просто привиделась девочка.

— Почему ты мне раньше не сказал? — спросила она тихо. — Про таких, как она? Про то, что они приходят?

Глеб усмехнулся — горько, без веселья.

— А ты бы поверила? Ты три года здесь живёшь, и за это время таких гостей у нас не было. Ты пытаешься почувствовать свою силу. Думаешь, я не знаю? Думаешь, не видел, как ты бродишь по лесу, как слушаешь, как ждёшь? — Он покачал головой. — Я ждал, пока ты сама начнёшь видеть. Пока твой дар проснётся.

— И что? Проснулся? — в голосе Дивии звенела обида.

— Тебе было видение. — Глеб посмотрел ей прямо в глаза. — Возможно, скоро проснётся. А может, только на видениях и остановится.

Дивия хотела ответить, но в горле застрял ком. Она просто сидела и смотрела на Глеба, чувствуя, как мир вокруг становится зыбким, ненадёжным.

— Что теперь будет? — спросила она наконец. — С Еленой?

Глеб откинулся на спинку стула. Взгляд его ушёл куда-то в окно, где за стеклом серел пустой ноябрьский лес.

— Теперь она должна уйти по-настоящему.

Он помолчал. Перевёл взгляд на Дивию — и в этом взгляде было что-то, от чего у неё похолодело.

— Но для начала мне нужно поговорить с ней.

Глеб направился к выходу, но у двери остановился.

— Дивия.

— Что?

— Ты боишься?

Она подумала о Елене, которая спит наверху и не знает, что мертва.

— Боюсь, — сказала она честно.

Глеб кивнул.

— Правильно. Бойся. Но работай. Она твой гость. Пока.

Он вышел.

Дивия осталась одна в пустой столовой. Кружка в руках остыла. За окном ветер гнул верхушки деревьев.

Где-то наверху скрипнула половица. «Проснулась», — подумала Дивия. И впервые за три года по-настоящему захотела сбежать из «Перепутья».

***

Глеб остался один в кабинете. Свеча на столе догорала, тени плясали на стенах. Он смотрел на них, но не видел. Мысли были далеко — двенадцать лет назад, в тот день, когда всё изменилось.

Он видел отца всего несколько раз в детстве. Странного человека, который появлялся из ниоткуда, проводил с ним день или два, а потом исчезал. Глеб долго не знал, кто он такой — пока не узнал правду. Мать не объясняла. Только просила никому не рассказывать.

— Он не такой, как мы, — говорила она. — Он приходит, когда может.

Глеб не понимал тогда. Злился, обижался, ждал. А потом перестал ждать.

Когда ему исполнилось девятнадцать, он уже забыл отца. Бросил институт, не знал, чего хочет от жизни. Мать жила в городе, но они почти не виделись — она боялась, что отец снова появится и заберёт сына.

В тот вечер он сидел на кухне, пил дешёвое пиво и смотрел в одну точку, когда почувствовал, что в комнате кто-то есть.

Он обернулся.

В дверях стоял мужчина. Высокий, седой, в простой холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой. От него пахло лесом — не городским парком, а настоящим, дремучим, где не ступала нога человека.

Глеб узнал его. Не сразу — прошло много лет. Но узнал.

— Здравствуй, сын, — сказал Велес.

— Ты... — голос Глеба сел. — Ты пришёл.

— Я всегда приходил, когда мог. — Велес улыбнулся. — Но теперь время пришло. Ты должен знать правду.

Глеб не знал, почему пошёл за ним. Может, потому что в квартире больше нечем было дышать. Может, потому что хотел наконец понять. А может, потому что чувствовал — если не пойдёт сейчас, то никогда не узнает.

Они ехали несколько часов. Сначала на поезде, потом на попутках, потом шли пешком. Глеб не спрашивал, куда. Просто шёл. Тогда он боялся отца.

Лес вокруг сгущался, становился темнее. Воздух пах сыростью и чем-то древним, забытым. Глеб чувствовал, как что-то меняется внутри — будто сама земля под ногами дышала иначе.

А потом они вышли на поляну.

Перед ним стоял отель. Огромный, старый, с витражными окнами и резными дверями. Он не выглядел заброшенным — он жил. Из окон лился тёплый свет, и Глеб слышал, как внутри тикают часы.

— Это Перепутье, — сказал Велес. — Место, где сходятся миры. Явь, Навь, Правь. Здесь можно встретить кого угодно — от простого путника до самого бога. Твоя мать когда-то жила здесь. Пока не решила, что для тебя будет лучше уехать.

— Она знала? — Глеб не понял. — Она знала, что ты... что это...

— Она знала всё. — Велес помолчал. — Но чем старше ты становился, тем сильнее чувствовалась моя природа. Я не мог оставаться рядом. Иначе мир богов настиг бы тебя раньше времени.

— А теперь?

— А теперь оно настигло. — Велес посмотрел на отель. — Это место требует хозяина. Кто-то должен следить за порядком, защищать границы, помогать тем, кто заблудился между мирами. Теперь это твоя ноша.

Глеб хотел сказать, что не хочет. Что он ничего не понимает. Он просто парень из города.

Слова застряли в горле.

Потому что, глядя на отель, он чувствовал две вещи сразу.

Гордость. Такую, что грудь разрывалась.

И ужас. Такой, что подкашивались колени.

Он был нужен этому месту. И это место теперь было нужно ему.

Глеб моргнул, возвращаясь в реальность. Свеча догорела, в кабинете стало темно. Только луна светила в окно.

И вдруг он почувствовал тепло. Оно разливалось откуда-то изнутри — от воспоминаний, от этих странных, почти забытых картинок из детства. Глеб не заметил, когда в кабинете перестало быть холодно. Воздух стал мягче, тише, будто сам отель откликнулся на его мысли.

Он усмехнулся.

— Спасибо, — сказал он в пустоту.

Никто не ответил. Но тепло осталось.

Он посмотрел на свои руки. Руки человека, который двенадцать лет назад был просто потерянным парнем.

— Я справлюсь, — прошептал он в темноту. — Я всегда справлялся.

И в ответ — тишина. Но тепло, разлившееся по комнате, стало чуть гуще, будто отель выдохнул.

ГЛАВА 10

Когда Елена открыла глаза, за окном уже серело. Ночь наконец отпустила отель, но ощущение, что за ней наблюдают, не прошло.

Она долго смотрела в потолок, пытаясь отделить сон от яви — провела рукой по лицу, пошевелила пальцами, будто проверяла, слушается ли тело. Изба на курьих ножках? Гроб? Богиня по имени Мара? Всё это было слишком реальным — запах старого дерева, холод камня под босыми ногами. Но чем дольше она лежала, тем сильнее образы тускнели, превращаясь в нечто зыбкое, ненадёжное. Сон. Должен быть сном.

«Ты будешь жить в этом мире целый год. Служить мне. А через год я верну тебя».

Она села на кровати, сжала виски ладонями.

— Это был сон, — прошептала она вслух. — Просто сон.

Это был сон. Должен быть сном. Потому что если это не сон — тогда всё, что она помнит, правда. А правда — страшнее любого сна.

Тишина. Она ждала — вдруг голос повторится? Но в голове было пусто. Только страх, только холод, который она не могла объяснить.

Она перевела взгляд на тумбочку. Там лежали часы. Она положила их рядом перед сном, чтобы слышать тиканье. Оно успокаивало, напоминало о доме.

Елена протянула руку, взяла часы. Тяжёлые, механические, с потемневшим от времени латунным корпусом. Стекло чуть поцарапано, но циферблат чистый. Секундная стрелка двигалась рывками. Она перевернула часы. На задней крышке — гравировка: «Храни время, оно хранит тебя». Дедушкины слова.

Елена надела часы на запястье. Металл был холодным, но сквозь холод пробивалось тепло — словно часы узнавали её. Тиканье стало ровнее, спокойнее, будто они тоже выдохнули.

Она надела майку, штаны и кроссовки, встала и подошла к окну.

Лес стоял серый и мокрый, низкие тучи ползли над верхушками.

Она посмотрела на часы. Стрелки показывали половину девятого.

«Пора, — подумала она. — Нужно спуститься».

***

В холле пахло кофе, старым деревом и ещё чем-то — едва уловимым, сладковатым. Ладаном, которым кадили много лет назад. Запах витал в воздухе.

Большие напольные часы тикали медленно, важно. Елена остановилась рядом, вглядываясь в резные фигуры на корпусе. Олени, птицы, люди в старинных одеждах. Она готова была поклясться: когда она отвернулась, один из оленей повернул голову и посмотрел ей вслед. Она резко обернулась — всё было на месте. Но тени лежали иначе, чем секунду назад.

— Зачарованные, — раздался голос сбоку.

Елена вздрогнула и обернулась.

Мужчина стоял у стойки ресепшена, облокотившись на неё локтем. Высокий, выше её почти на голову. Короткие тёмные волосы, правильные черты лица — красивое лицо, будто сошедшее с портрета. Ему можно было дать лет тридцать. Но глаза... глаза были старые. Усталые, с тяжёлым прищуром. Эти глаза не совпадали с лицом.

— Что простите? — переспросила Елена.

— Часы. — Он кивнул на механизм. — Они зачарованные. Или проклятые — это как посмотреть. Меняются каждую ночь. Никогда не знаешь, кого увидишь утром.

— Вы Глеб? — спросила Елена.

— Да. Владелец этого отеля. А ты Елена. — Он отлепился от стойки. — Зайди ко мне в кабинет. Нужно поговорить.

Это не было приглашением. Это был приказ. Глеб развернулся и направился в своё крыло. Елена пошла за ним.

Кабинет оказался небольшим, но плотно заставленным. Тяжёлый стол, кожаное кресло, стеллажи с папками и книгами. Единственное окно выходило в сторону леса — света почти не давало, поэтому горела настольная лампа. В углу стоял старый сейф.

Глеб сел в кресло, жестом указал ей на стул напротив. Сам подался вперёд, сцепив пальцы на столе.

— Рассказывай, — сказал он. — Как ты попала в лес.

Елена сглотнула.

— Я была у родственников. Праздник. Вышла на крыльцо, там девочка... позвала посмотреть шалаш. Я пошла. А потом потеряла её. Искала, темнело, уснула на пне. Проснулась — вышла к отелю.

Глеб слушал, не перебивая.

— А дальше? — спросил он. — Что было после того, как ты уснула?

— Ничего, — сказала Елена. — Проснулась — и пошла.

Глеб смотрел на неё долго. Потом откинулся на спинку кресла.

— Ты врёшь, — сказал он спокойно. — Но я не буду давить. Ты сама расскажешь, когда придёт время.

Елена молчала.

— Ты уснула в лесу, Елена. — Глеб подался вперёд, и его глаза — темные, тяжёлые — впились в неё. — И не проснулась.

Пауза. Тишина.

— Ты мертва.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Елена молчала, чувствуя, как холод поднимается откуда-то изнутри.