ДЕЛО О ВЕЖЛИВОМ ДОМОВОМ

— Возвращали? — спросил Дроздов.

— Возвращал. Монетки. Клал у порога. Как плату. Как бы — за проживание. Уважение к традициям.

— Толик, — сказал Орлов медленно. — Вы монетки клали хозяину. А воровали — у хозяина. Вы понимаете, что это полная бессмыслица?

Толик подумал. Долго. Честно.

— Ну... — сказал он наконец. — Как бы да.

— Тогда зачем?

Толик посмотрел на него.

— Затем, что мне надо было во что-то верить, — сказал он тихо. — Я верил в эту игру. Если веришь в игру — она работает. Если не веришь — уже не работает. Я верил.

Синичкина вдруг посмотрела на Орлова. Тот кивнул — едва заметно. Она поняла.

— Толик, — сказала она. — А зачем вы в чат домовых написали? Объявление?

Толик замер.

— Вы его прочитали? — спросил он.

— Прочитали.

Толик помолчал.

— Хотел проверить, — сказал он наконец. — Вдруг кто откликнется. Вдруг... — он посмотрел в сторону, — ...вдруг я настоящий. Вдруг я — на самом деле домовой. И тогда всё правильно.

— И откликнулись? — спросила Синичкина.

— Нет, — сказал Толик. — Никто. — Он посмотрел на неё. — Никто не откликнулся. Только вы.

Орлов встал.

— Ладно, — сказал он. — Собирайтесь.

— Куда? — спросил Толик.

— В отделение.

Толик посмотрел на него. Потом на комнату. На стол. На полку с книгами. На чайник. На обогреватель. На свою маленькую жизнь, которую он построил в подвале, потому что наверху было слишком пусто.

— А это... — он показал на комнату, — ...это можно оставить?

— Что?

— Ну. Комнату.

— Толик, — сказал Орлов. — Вы пойдёте под суд.

— Я понимаю, — сказал Толик. — Я просто спросил.

Он снял фартук. Аккуратно сложил. Положил на кровать. Потом снял бороду. Потом усы. Положил рядом.

Он взял пальто с гвоздя. Надел. Застегнул. Он делал это медленно, как будто прощался. Муромцев уже стоял у двери, готовый его задержать, если понадобится. Но Толик не собирался бежать. Он уже бежал всю жизнь — от тоски, от безработицы, от пустой квартиры. И теперь устал.

— Пойдёмте, — сказал он.

Они вышли из подвала. Толик шёл медленно, оглядывался. Подъём был для него не просто лестницей. Это было возвращение.

Громобоев вошёл в кабинет отдела ровно в тот момент, когда Синичкина дописывала рапорт. Он был в форме, которая опять сидела плохо. Он был хмур. Он был — непривычно для себя — тих.

Толик сидел на стуле у стены. Уже без фартука, без бороды, без усов. Просто человек в пальто. Он выглядел меньше, чем в подвале. И старше.

Громобоев посмотрел на него. Долго. Потом сел за стол Орлова — просто сел, не спрашивая, — и откинулся.

— Домовой, значит, — сказал он.

Толик встал.

— Виноват, товарищ полковник.

— Борода где?

— Изъяли.

— Жалко, — сказал Громобоев. — Хорошая борода была. Я на фотографии видел. Профессиональная.

— Вы её где брали?

— В интернете, — сказал Толик. — На сайте «Театральный реквизит».

— А-а. — Громобоев кивнул. — Хороший сайт. Уважаю людей, которые готовятся.

Он замолчал. Посмотрел на Орлова.

— Дело закрыто?

— Закрыто, товарищ полковник.

— Отчёт на стол.

— Есть.

Громобоев встал. Оглядел кабинет. Все сидели на своих местах. Кулибин паял. Дроздов листал телефон. Муромцев лежал на диване. Синичкина писала. Тимофей спал на папке с делом.

— Хорошо сработали, — сказал Громобоев. — Особенно кот.

Все посмотрели на Тимофея. Тимофей спал. Он не отреагировал.

— Я не шучу, — сказал Громобоев. — Кот — молодец.

— Мы тоже, — сказал Муромцев медленно.

— Вы — тоже, — согласился Громобоев. — Но кот — молодец.

Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Лепнина на потолке вздрогнула и уронила небольшую, но выразительную крошку прямо на макушку Толику. Толик не заметил. Он смотрел в пол.

В кабинете было тихо. Потом Орлов поднялся.

— Курочкин, — сказал он. — Пойдёмте.

Толик встал. Они вышли. Дверь за ними закрылась.

В кабинете остались четверо и кот. Дроздов убрал телефон. Синичкина отложила ручку. Кулибин отложил паяльник. Муромцев сел на диване — уже не лежал, а сидел. Все смотрели куда-то в разные стороны. Никто не начинал разговор.

Потом Дроздов сказал:

— Жалко его.

— Дроздов, — сказала Синичкина.

— Что?

— Я тоже так думаю.

— Мы не должны так думать, — сказал Кулибин. — Мы — следователи. Он — преступник.

— Он украл носки, — сказала Синичкина. — И ложки. Которые и так лежали в открытом серванте.

— Он украл, — сказал Кулибин. — Это факт.

— Это факт, — согласилась Синичкина. — Просто факт бывает разный.

Муромцев, который до этого молчал, вдруг сказал:

— Он не хотел быть вором. Он хотел быть нужным.

Все посмотрели на него.

— Он придумал себе роль, — продолжил Муромцев медленно, глядя в стену. — И играл её, потому что другой роли у него не было. Так бывает. Люди придумывают себе роли. Кто-то — домовой. Кто-то — следователь.

— Ты сейчас про нас? — спросил Дроздов.

— Я про всех, — сказал Муромцев.

Он лёг обратно на диван. Разговор закончился. Каждый вернулся к своему делу. Кулибин — к паяльнику. Дроздов — к телефону. Синичкина — к рапорту. Муромцев — к потолку.

Тимофей открыл глаза. Посмотрел на всех по очереди. Потом встал, спрыгнул с папки, подошёл к двери и сел. Как всегда — у выхода. Как будто ждал, что кто-то войдёт. Или выйдет.

Вошёл Орлов. Один. Без Толика.

— Отправил? — спросила Синичкина.

— Отправил, — сказал Орлов. — Сознался. Дело закрыто.

Он сел за свой стол. Посмотрел на лежащий перед ним рапорт. Потом на Синичкину.

— Синичкина.

— Да?

— Как вы догадались? Про то, что он «извиняется»?

Синичкина задумалась.

— Не знаю, — сказала она честно. — Просто почувствовала. Он вёл себя так, как будто... — она поискала слово, — ...как будто не хотел мешать. Как будто извинялся за то, что вообще есть.

— Как будто боялся, что настоящий домовой придёт, — сказал Орлов.

— Да.

— А если бы пришёл? — спросил Дроздов. — Настоящий? Что было бы?

Все переглянулись.

— Не знаю, — сказал Орлов. — И, честно говоря, надеюсь, что не узнаю.

— Ладно, — сказал он. — Работаем дальше.

Все вернулись к своим делам. Тимофей у двери зевнул и улёгся, положив голову на лапы. Тихогорск за окном медленно погружался в вечер. Где-то далеко гудели машины. Где-то в подъезде дома номер восемь по улице Гагарина, в освобождённой квартире, стояла тишина.

Эпилог

Орлов вошёл в кабинет Громобоева и положил отчёт на стол. Громобоев взял его, полистал, но читать не стал. Он вообще редко читал отчёты — он их взвешивал. И этот был весомый.

— Хорошо, — сказал Громобоев. — Очень хорошо. Синичкину — в приказ.

— На повышение?

— Не на повышение. В приказ о премировании. Она у нас девушка талантливая.

— Товарищ полковник.

— Что?

— Тапки.

Громобоев поднял бровь.

— Что тапки?

— Он их ставил у порога, — сказал Орлов. — Аккуратно. Ровно. Как будто боялся.

— Чего боялся?

— Что настоящий домовой придёт.

Громобоев смотрел на него. Долго. В его глазах было что-то, чего Орлов раньше не видел. Что-то, что было похоже на уважение — или на усталость — или на то и другое одновременно.

— Может, и боялся, — сказал он. — Может, и правильно боялся.

— Свободен.

Орлов вышел. Дверь закрылась. Громобоев посидел ещё немного. Потом встал. Подошёл к сейфу. Открыл. Достал особую папку. Она была толстая. Он открыл её, полистал. Нашёл нужный лист. Взял ручку. Внизу, под фамилиями, под датами, под пометкой «Не подтверждено», он дописал одну строчку:

«Курочкин А.А. — не то. Играл. Ищет место. Возможно — был где-то раньше. Не подтверждено».

Он вложил лист обратно. Закрыл папку. Убрал в сейф. Закрыл сейф.

За дверью сидел кот Тимофей. Громобоев не видел его — так ему казалось. Но Тимофей сидел именно там, у самой двери, и смотрел на неё так, будто знал, что за ней происходит.

Когда Гр