ДЕЛО О ВЕЖЛИВОМ ДОМОВОМ

— Студент, — повторил Орлов. — Тот, у которого пропала зачётка.

— Он нервничал, — сказала Синичкина.

— Он студент. Они все нервничают.

— А Курочкин? — спросил Дроздов.

— Уехал.

— Кто сказал?

— Петрович.

— А кто проверял?

Орлов помолчал.

— Никто, — сказал он. — Формально он не подозреваемый. Формально он вообще не в деле.

— Но он уехал месяц назад, — сказала Синичкина медленно, как будто сама себе не верила. — И пропажи начались месяц назад.

— Вот именно, — сказал Орлов. — Я это заметил. Но этого мало. Мало, чтобы идти к полковнику и говорить: «У нас есть человек, который уехал, и дом, где он жил».

— Почему?

— Потому что Громобоев скажет: «А где доказательства?» И будет прав.

Пауза.

Тимофей открыл глаза. Никто не обратил внимания. Тимофей закрыл глаза. Никто не обратил внимания.

Дроздов вдруг вскинулся.

— У меня в чате домовых есть тема, — сказал он. — Пишут: «В Тихогорске тихо». Никто не шатается.

— Что это значит? — спросил Муромцев.

— Ну, — Дроздов замялся. — Это значит, что настоящие домовые у нас тут не балуются. Их либо нет, либо они сидят смирно.

— Значит, кто-то прикидывается, — сказал Муромцев.

— Или домовой есть, — сказал Орлов. — И он вежливый. — Он сам поморщился от этой фразы. — Я не знаю. Я устал.

— А почему вежливый? — спросила Синичкина.

Все посмотрели на неё.

— Что?

— Почему вежливый? — повторила она, и в её голосе появилась та самая интонация, которая в этом отделе всегда предвещала неожиданное. — Домовые — они не вежливые. Они сердитые. Их не зовут — они приходят. А этот — тапки ставит. Монетки кладёт. Как будто извиняется.

Орлов медленно отошёл от окна.

— Повтори.

— Он извиняется. Как будто он тут не по праву. Как будто он боится.

— Боится чего?

— Что настоящий домовой придёт, — сказала Синичкина. — И разберётся.

Тишина. Полная. Даже лампочка, кажется, перестала мигать.

Орлов сел. Достал блокнот. Открыл. Посмотрел на записи.

— Это не домовой, — сказал он наконец. — Это человек, который изображает домового. Чтобы настоящий домовой не пришёл.

— Зачем? — спросил Дроздов.

— Вот это вопрос, — сказал Орлов. — И ответ на него у нас будет до того, как Громобоев закроет тему.

Он закрыл блокнот.

— Работаем.

Засаду устроили на следующую ночь. На этот раз — в подъезде. Дроздов и Муромцев дежурили на площадке между третьим и четвёртым этажами. Орлов остался в машине — на связи. Синичкина — у Петровича, на всякий случай. Кулибин — в машине с прибором, который уже третий раз отказывался работать, и Кулибин уверял, что это тоже показатель.

Тимофей был с Дроздовым. Никто не заметил, как он оказался на площадке. Он просто сидел у перил и смотрел вниз, в темноту пролёта.

— Муромцев, — прошептал Дроздов.

— М.

— Он с нами.

— Кто?

— Кот.

— Я знаю.

— Ты не удивляешься?

— Я удивляюсь, — сказал Муромцев медленно. — Просто тихо.

Прошло два часа. Подъезд был тих. Только где-то на первом этаже капала вода. Где-то на пятом — играла музыка, глухо, через стену. Дроздов начал клевать носом. Муромцев не спал — Муромцев умел не спать так же, как умел лежать на диване: основательно и без выражения.

И тогда скрипнуло.

Тихо. Внизу. Дроздов встрепенулся. Муромцев положил руку ему на плечо.

Внизу, на площадке третьего этажа, где горела единственная лампочка, появилась тень. Потом — фигура. Маленькая, сутулая. В фартуке. С бородой.

Дроздов замер.

— Домовой, — прошептал он.

Муромцев не ответил. Он смотрел внимательно. Очень внимательно.

Фигура поднялась на несколько ступеней и остановилась. Постояла. Потом медленно, осторожно достала что-то из кармана — небольшое, блестящее — и положила на перила. Потом пошла дальше вверх.

— Он идёт сюда, — прошипел Дроздов.

— Тише, — сказал Муромцев. — Смотри.

Фигура прошла ещё несколько ступеней. И тут Муромцев тихо, ровно, без всякого выражения сказал:

— Пальто.

Дроздов замер.

— Что?

— У домовых нет пальто, — сказал Муромцев. — А у него — пальто. Осеннее. Из «Тихогорской».

Фигура на мгновение остановилась. Как будто услышала. Потом развернулась и быстро пошла вниз.

— Стой! — крикнул Дроздов и бросился за ней.

Он перемахнул через перила, упал на площадку третьего этажа, вскочил, побежал по лестнице. Но внизу уже хлопнула дверь подъезда. Когда Дроздов выскочил на улицу, там было пусто. Только фонарь мигал, и в его свете крутились какие-то мошки.

Дроздов выругался.

— Дроздов, — позвали сверху.

Он вернулся. Муромцев стоял на площадке, где была фигура. Он держал в руке что-то небольшое.

— Монетка, — сказал он. — Он оставил.

— Твою мать.

— Муромцев. — Дроздов посмотрел на него. — Ты сказал «пальто». Откуда ты знаешь про пальто?

Муромцев пожал плечами.

— Видел.

— Где?

— В окне. Когда мы приехали. На втором этаже кто-то стоял в пальто.

— И ты молчал?

— Я не молчал. Я ждал.

— Муромцев, ты... — Дроздов не нашёл слова. — Ты знаешь, что ты?

— Знаю, — сказал Муромцев. — Пойдём. Надо Орлову сказать.

Они вышли из подъезда. И тут Дроздов обернулся.

— Муромцев.

— М.

— Кот.

Муромцев посмотрел туда, где сидел Тимофей. Тимофея не было.

— Где он?

— Откуда я знаю.

Они пошли к машине. На полпути к ним из темноты вышел Тимофей. В зубах у него был клочок ткани. Серый. Пальтовый.

Он подошёл к Муромцеву и положил клочок у его ног. Потом сел и посмотрел на них обоих с видом человека, который выполнил свою работу и ждёт, когда остальные наконец сообразят.

— Это... — Дроздов посмотрел на клочок. — Это от пальто.

Муромцев наклонился, поднял клочок. Аккуратно, двумя пальцами. Посмотрел. Потом посмотрел на кота.

— Спасибо, — сказал он.

Тимофей не ответил. Тимофей никогда не отвечал. Но в этот момент Дроздову показалось, что он всё-таки кивнул. Ушёл в темноту.

— Муромцев, — сказал Дроздов тихо.

— М.

— Ты видел?

— Что?

— Он кивнул.

Муромцев помолчал.

— Дроздов, — сказал он наконец. — Пойдём.

— Он кивнул!

— Пойдём.

Они пошли к машине. Орлов уже ждал их на улице — вышел, когда услышал шаги.

— Что? — спросил он.

Муромцев молча протянул клочок ткани.

Орлов взял. Посмотрел. Повертел в руках. Посмотрел на Муромцева. На Дроздова. На Тимофея, который уже сидел возле машины и мыл лапу с выражением полного безразличия ко всему происходящему.

— Пальто, — сказал Орлов.

— Пальто, — подтвердил Муромцев.

— Он был в пальто. И в фартуке.

— И с бородой.

— И с бородой.

Орлов вернул клочок Муромцеву. Открыл дверь машины. Посмотрел на Тихогорск — тёмный, тихий, с редкими огнями в окнах.

— Утром отдадим Кулибину, — сказал он. — Работаем дальше.

Он сел в машину. Муромцев и Дроздов — следом. Тимофей — тоже, никто не заметил как.

Машина уехала.

Глава 4. Поворот

Утро начиналось с запаха.

Кулибин сидел за своим столом, склонившись над клочком ткани, и производил манипуляции, которые со стороны выглядели как издевательство над здравым смыслом. Рядом стоял прибор — тот самый, из чайника и трёх гвоздей. Прибор был красив. Он ничего не делал, но выглядел так внушительно, что Дроздов время от времени подходил и трогал его, чтобы убедиться, что тот реален.

— Итак, — сказал Кулибин, не поднимая головы. Говорил он всегда так, будто продолжал разговор, начатый кем-то другим и неизвестно когда. — Ткань. Пальто. Осеннее. Мужское. Размер сорок восемь — пятьдесят. Производство — местное. Фабрика «Тихогорская». Номер партии... — он посмотрел на бирку с изнанки клочка через лупу, — ...две тысячи четырнадцатый. Ношено. Поношено долго. Края обтрёпаны. Особенно внизу — потому что хозяин часто задевал их о ступеньки.

Он замолчал. Все ждали. Кулибин умел держать паузу. Наверное, это было единственное, в чём он походил на Громобоева.

— И, — продолжил он наконец, — следы валерьянки.

— Валерьянки, — повторил Орлов.

— Да. Много. Не разовая доза. Постоянное ношение. Ткань пропитана. Либо хозяин — кот, либо... — Кулибин задумался, как будто впервые об этом подумал, — ...либо хозяин изображает домового и пьёт валерьянку, чтобы «в роли» быть правдоподобнее.

Дроздов поднял голову от телефона.

— Почему именно валерьянка?

Кулибин посмотрел на него как на человека, который спросил что-то очевидное, но всё же имеющее право на существование.

— Потому что домовые в фольклоре пахнут... — он открыл какую-то папку, лежавшую на столе, полистал, — ...мятой. А валерьянкой пахнут коты. Он перепутал.

— Он перепутал, — повторил Орлов.

— Люди всегда путают, — сказал Кулибин. — Домовой — мята. Кот — валерьянка. Если имитируешь домового по городским легендам — берёшь валерьянку. Дурак. — Он помолчал. — Ну, то есть не дурак. Просто невежественный.

Орлов сел. Достал блокнот. Открыл. Закрыл. Посмотрел на клочок ткани на столе Кулибина. Потом на прибор. Потом на Тимофея, который спал на подоконнике.

— Значит, преступник — человек, — сказал он. — Не знает традиций. Работает на публику.

— Работает на легенду, — поправил Кулибин. — Разные вещи. Легенда — то, что люди рассказывают. Традиция — то, что делают на самом деле. Он читал первое, а второе не знает.

— Это сужает круг, — сказала Синичкина.

— Да, — согласился Орлов. — Сужает. Но пока не настолько, чтобы идти к Громобоеву.

Он помолчал.

— Синичкина, Дроздов. Соседи. Ещё раз. Но теперь слушайте не про домового. Слушайте про Курочкина.

— А что про него слушать?

— Всё, — сказал Орлов. — Как жил. С кем. Что делал. Почему уехал. И — главное — куда.

Подъезд номер восемь на улице Гагарина выглядел днём по-другому. Не страшнее, не уютнее — просто другим. Пахло не кошками и хлоркой, а супом и стиральным порошком. В окнах висели занавески, за занавесками шла жизнь.

Синичкина начала с первого этажа. Дроздов — со второго. Они действовали по очереди, и это было правильно, потому что соседи в таких домах говорят правду только по одному.

Бабушка из первой квартиры встретила Синичкину радостно. Поставила чай. Села напротив. И начала рассказывать.

— Толик? Хороший был. Тихий. Не то что другие. — Она махнула рукой в сторону. — Работал на заводе. Потом завод закрылся. Он и загрустил. Жена — ну, она уехала. К маме. Или к кому. А он остался.

— Почему остался?

— А куда ему? — Бабушка пожала плечами. — Дом, привычка, возраст. Кто ж в пятьдесят с лишним куда поедет.

— А как он жил? После того как жена уехала?

Бабушка подумала.

— Странный стал. Всё что-то мастерил. Что-то носил. Ко мне заходил — просил никому не говорить.

— Что просил?

— Что он уехал. — Бабушка посмотрела Синичкиной в глаза. — Просил говорить, что он уехал. А сам — тут.

Синичкина записала. Медленно. Стараясь не поднять взгляд, чтобы бабушка не поняла, насколько это важно.

— А зачем ему это?

— А я знаю? — Бабушка пожала плечами. — Может, стыдно. Может, от кого прячется. Он вообще странный был под конец. Всё в пальто ходил. Даже летом. Тёплое пальто, серое, старое. Говорил — «сквозняки».

Синичкина подняла взгляд.

— В пальто, — повторила она.

— В пальто. И в фартуке. — Бабушка вдруг усмехнулась. — Фартук у него был, как у медсестры. Белый. Он его в квартире носил. Я думала — может, он это... по хозяйству. А он, может, того. — Она постучала пальцем по виску.

— Спасибо, — сказала Синичкина. — Вы очень помогли.

Бабушка кивнула и налила ей ещё чаю. Синичкина выпила. Это была плата за информацию — принять угощение и не поморщиться. Она справлялась.

Дроздов во второй квартире узнал меньше, но тоже кое-что.

— Толик нам ремонт делал, — сказала молодая пара, стоя в коридоре, заставленном коробками. — Долго делал. Года полтора. Потом сказал — уезжает, больше не могу. Мы обиделись. Но заплатили. Он хороший мастер был. Руки золотые.

— А когда он уехал?

— Месяц назад примерно. Мы ещё удивились — он говорил, что доделает, а тут — взял и всё.

— Он не объяснил почему?

— Нет. Сказал: «Обстоятельства». И всё.

— А в каком он виде был?

— В каком виде? — Пара переглянулась. — Обычный. В пальто. Он всегда в пальто ходил.

— Почему?

— Не знаем. Наверное, привычка.

Дроздов записал.

Студента нашла Синичкина — он как раз выходил из подъезда с рюкзаком и, увидев её, попытался сделать вид, что не заметил.

— Здравствуйте, — сказала Синичкина. — На пару минут.

Студент вздохнул. Обречённо.

— Я уже всё рассказал.

— А теперь по-другому расскажете. С самого начала.

Студент замялся.

— В каком смысле?

— В прямом. Вы сказали, у вас пропала зачётка. Хорошо. А теперь — зачем вы живёте в квартире Курочкина?

Студент побледнел.

— Я... — начал он. — Я не...

— Вы там живёте, — сказала Синичкина спокойно. — Я не знаю как, но знаю точно. Вы студент, вы снимаете у кого-то, но на вашем этаже никого нет. А вы — есть. Значит, живёте в пустой. Значит, кто-то вам разрешил.

Студент сел на ступеньку. Сдался.

— Он попросил, — сказал он тихо. — Толик. Он попросил меня пожить там. Присмотреть. За вещами.

— Он уехал?

— Нет.

— Он не уехал. — Студент посмотрел на неё. — Он в подвале.

— Где?

— В подвале. Он там оборудовал себе... ну, комнату. Я не знаю зачем. Он сказал — временно. Он заплатил мне, чтобы я жил в его квартире и говорил всем, что он уехал. Чтобы никто не искал.

— Зачем не искал?

Студент пожал плечами.

— Он не объяснял. Он вообще мало объяснял. Но он не преступник! Он просто... — студент замялся, — ...странный.

— Странный, — повторила Синичкина.

— Да. Тихий такой. Спокойный. Он мне однажды сказал фразу, я её запомнил. Сказал: «Каждый человек хочет, чтобы его уважали. Даже если он этого не заслуживает». — Студент поморщился. — Странно, да?

— Нет, — сказала Синичкина. — Не странно.

Она записала: «Курочкин — подвал. Студент — нанят, чтобы отводить подозрения. Мотив — ?».

В кабинете отдела собрались все, кроме Кулибина, который остался в мастерской. На столе лежали записи — Синичкиной и Дроздова. Тимофей перебрался с подоконника на стол и сидел прямо на бумагах. Никто его не сгонял. Уже не сгоняли давно.

Орлов прочитал записи. Долго. Потом отложил.

— Итак, — сказал он. — Курочкин не уехал. Курочкин живёт в подвале своего же дома. Он попросил студента отыгрывать его отсутствие. Он носит пальто. Он подкладывает монетки. Он ставит тапки.

— Домовой, — сказал Дроздов с восхищением.

— Домовой, — согласился Орлов. — Он играет домового. Только играет плохо.

— Почему плохо?

— Потому что перепутал валерьянку с мятой. Потому что носит пальто — домовые не носят пальто. Потому что оставляет монетки — домовые монетки не оставляют. Они их, если уж совсем по легенде, берут. Он перевернул ритуал с ног на голову.

— Может, он просто не знает, — сказал Дроздов.

— Знает, — сказала Синичкина внезапно. Все посмотрели на неё. — Он знает. Он просто хочет, чтобы его уважали.

— Что? — спросил Орлов.

— Он мне передал через студента, — сказала Синичкина. — Фразу. «Каждый человек хочет, чтобы его уважали. Даже если он этого не заслуживает». Он это не случайно сказал. Он это для нас сказал.

— Зачем? — спросил Муромцев.

— Затем, что он не просто вор, — сказала Синичкина. — Он хочет быть кем-то. Домовым. Хозяином. Уважаемым жильцом. Он играет в это. Он в это верит.

— И при этом крадёт, — сказал Дроздов.

— И при этом крадёт, — согласилась Синичкина. — Потому что не знает, как ещё.

Орлов молчал. Долго. Потом посмотрел на Дроздова.

— Ты говорил про чат домовых.

— Говорил.

— Там можно что-то разместить?

— Можно. — Дроздов пожал плечами. — Анонимно.

— Размести. Объявление. Что-то вроде: «Ищу хорошего домового. Недорого. Улица Гагарина, дом восемь». Посмотрим, кто откликнется.

Дроздов посмотрел на него.

— Орлов. Вы... — он замолчал, подбирая слово, — ...гений.

— Работай.

Дроздов работал. Через двадцать минут он поднял голову.

— Есть.

— Что?

— Объявление. В разделе «Угол». — Он прочитал вслух: — «Сдаётся угол, недорого. Ищет хозяина с фантазией. Тихогорск, улица Гагарина, дом восемь, квартира четвёртая». И телефон.

— Квартира четвёртая, — сказала Синичкина.

— Толик.

— Толик.

Орлов встал.

— Значит, так, — сказал он. — Он не просто играет в домового. Он рекламирует себя как домового. Он хочет, чтобы его сдали. Он хочет быть нужным. Он создал себе вторую жизнь — в подвале, в чате, в легенде. А мы его вытащим.

— Наружу, — сказал Муромцев.

— Наружу.

Тимофей на столе открыл глаза. Посмотрел на Орлова. Долго. Потом закрыл.

Орлов посмотрел на него. Ничего не сказал. Но в блокноте у него появилась фраза, которую он никому не показал: «Кот понимает больше, чем говорит. Проверить».

Вечером отдел готовился к задержанию. Кулибин принёс свой прибор — тот самый, из чайника. Дроздов предложил взять с собой. Орлов посмотрел на прибор. Потом на Кулибина. Потом на прибор ещё раз.

— Возьмите, — сказал он. — На всякий случай.

— Он работает, — сказал Кулибин.

— Я знаю, — сказал Орлов. И подумал про себя, что если прибор действительно сработает, он, Орлов, официально перестанет понимать, как устроен мир.

За час до отъезда Синичкина достала лист, который дал ей Громобоев. Прочитала. Внимательно. До конца. Там было несколько фамилий, дат и пометка на полях, сделанная знакомым почерком: «Курочкин А.А. — проверить связь с делом 47-б. Не подтверждено». Она ничего не поняла. Но запомнила фамилию.

Курочкин.

Она закрыла блокнот.

Глава 5. Развязка

Подвал дома номер восемь по улице Гагарина был из тех подвалов, о которых в Тихогорске говорили: «Туда лучше не спускаться». Не потому, что там водилось что-то страшное. А потому, что там водилось что-то скучное: трубы, плесень, старые велосипеды и запах, который не выветривался с восьмидесятых.

Отдел спустился вниз в полном составе. Первым шёл Муромцев — просто потому, что он был самым крупным, и если бы в подвале кто-то прятался за углом, он бы первым это заметил. За ним — Орлов. Потом — Синичкина с фонариком. Потом — Дроздов. Последним — Кулибин, с прибором из чайника, который он держал перед собой, как священник — крест.

Тимофей шёл сам. Никто не заметил, как он оказался в подвале. Он просто был.

— Тихо, — сказал Орлов.

Было не тихо. Где-то капала вода. Где-то гудела труба. Где-то в дальнем углу что-то шуршало — вероятно, мышь. Но человеческого шума не было. Пока.

— Квартира четвёртая — над нами, — сказала Синичкина. — Значит, его «комната» должна быть где-то под ней.

— Логично, — сказал Орлов.

— Это не логика, — сказал Кулибин. — Это строительные нормы. Под каждой квартирой — свой отсек.

— Кулибин, — сказал Орлов.

— Молчу.

Они прошли ещё метров двадцать. Лампочки в подвале не было — только аварийный свет у входа и фонарик Синичкиной. Тени прыгали по стенам. Дроздов несколько раз оборачивался, но за спиной никого не было — кроме Кулибина, который шёл и бормотал что-то про влажность.

И тогда они увидели дверь.

Настоящую дверь. Деревянную, обитую дерматином. С номером «4», прибитым к штакетине. Штакетина была прикручена к двери шурупами. Рядом — коврик. На коврике — тапки.

— Тапки, — сказал Дроздов.

— Тапки, — подтвердил Муромцев.

— Он их и здесь ставит, — сказала Синичкина.

— Он их везде ставит, — сказал Орлов. — Это его принцип.

Он подошёл к двери. Постучал.

Тишина.

Постучал ещё раз.

За дверью что-то упало. Глухо, как мешок с картошкой. Потом — тишина. Потом — шаги. Медленные. Осторожные. Как у человека, который очень не хотел, чтобы его услышали, но понимал, что уже услышали.

Дверь открылась.

На пороге стоял Толик Курочкин.

Ему было на вид чуть больше пятидесяти. Лысина, обрамлённая седыми волосами. Очки на резинке. Фартук — белый, как у медсестры, — поверх старого свитера. Пальто — серое, осеннее, с фабрики «Тихогорская» — висело на гвозде за его спиной.

На нём были накладные усы. И — да — накладная борода. Борода съехала набок.

— О, — сказал Толик. — Милиция.

— Здравствуйте, — сказал он ещё раз, вежливо, как будто ждал гостей.

— Толик Курочкин? — спросил Орлов.

— Я.

— Вы арестованы.

Толик посмотрел на него. Потом на Синичкину. Потом на Дроздова. Потом на Кулибина с прибором. Потом на Муромцева. Потом на Тимофея, который сидел у его ног и смотрел на него с выражением, которое Толик не смог расшифровать.

— За что? — спросил он. — Я никого не тронул.

— Хищение чужого имущества, — сказал Орлов.

Толик посмотрел на него честными глазами.

— Так то ж домовому, — сказал он. — Человеку бы не взял.

Дроздов чуть не поперхнулся.

— Что?

— Ну, — Толик развёл руками, — я думал: если люди верят, что домовой есть, то они и не заметят пропажи. Спишут на домового. А я...

— А вы — при чём? — перебила его Синичкина.

Толик посмотрел на неё с обидой.

— А я — при чём? Я — домовой! Я им — своим! Я вещи у них беру как... как зарплату! Я ж не с улицы! Я ж легальный!

Все посмотрели друг на друга. Муромцев — на Орлова. Орлов — на Синичкину. Синичкина — на Дроздова. Дроздов — на Кулибина. Кулибин — на Тимофея. Тимофей — на Толика.

Орлов вздохнул.

— Толик. Вы — человек.

Толик помолчал. Потом сказал тихо:

— Ну да.

— И вы — вор.

— Ну да, — сказал Толик ещё тише.

— Вы это всё... — Дроздов обвёл рукой дверь, коврик, тапки, фартук, — ...сами?

Толик вдруг выпрямился. В его глазах появилось что-то, чего там раньше не было. Гордость.

— Сам, — сказал он. — По интернету научился. Как правильно «домовить». Чтобы не спалиться.

— Не спалиться, — повторил Муромцев.

— Да.

— Вы оставили тапки с монетками у чужой двери.

— Ну, — Толик задумался, — это ритуал.

— Это улика.

Толик помолчал.

— Ну... — сказал он. — Ритуал — тоже улика. Я не подумал.

Кулибин, до этого молчавший, вдруг сказал:

— Он не домовой.

Все посмотрели на него.

— Мы знаем, — сказал Орлов.

— И не вор в классическом смысле.

— А кто?

— Самозванец. Системный. Он создал сервис.

— Какой сервис? — спросил Дроздов.

— Себя, — сказал Кулибин. — Он превратил себя в услугу. «Домовой в наличии, недорого». Он думал, что будет востребован.

Толик смотрел на Кулибина с уважением.

— Правильно, — сказал он тихо. — Я думал, что буду востребован.

Они сидели в комнате Толика. Вернее, это была не комната, а отсек подвала, переоборудованный под жильё. Тут было чисто — на удивление чисто. Кровать. Стол. Полка с книгами. Электрический чайник. Обогреватель. Коврик на полу. И — главное — маленькая печка, сложенная из кирпичей. Кирпичи были аккуратно подогнаны. Толик явно умел работать руками.

На столе лежали вещи. Монеты. Ложки. Носки.

— Про носки объясните, — сказал Орлов.

— Носки — для антуража, — сказал Толик. — Чтобы запах был.

— Какой запах?

— Ну. Домовой же. Он должен пахнуть. Вот я и... — он неловко показал на носки, — ...ну, носками.

— Это гениально, — сказал Дроздов тихо.

— Дроздов, — сказал Орлов.

— Я про глупость. Глупость гениальная.

— Я так и понял.

Орлов сел на табурет. Посмотрел на Толика. Толик стоял посреди своей комнаты, в фартуке, с накладной бородой набок, и было в нём что-то жалкое и одновременно упрямое.

— Рассказывайте, — сказал Орлов. — С самого начала.

Толик вздохнул. Поправил бороду. Сел на кровать.

— Работал на заводе, — сказал он. — Двадцать лет. Завод закрыли. Жена ушла. К маме. Дура. То есть — не дура. Просто устала. Я не в обиде.

— Дальше.

— Остался я. Один. В квартире. Денег нет. Работы нет. Возраст. Куда идти? — Он посмотрел на Орлова. — Вы спрашиваете — зачем? А я отвечу. Потому что надо было чем-то жить. Ну, я и придумал.

— Домового, — сказал Орлов.

— Домового, — подтвердил Толик. — Я подумал: в доме домовой должен быть. Все верят. Все боятся. Все уважают. Если я буду домовым — меня будут уважать.

— И вы... — Синичкина замялась, — ...стали домовым?

— Ну да. — Толик пожал плечами. — А что? Я не украл ничего лишнего. Я брал только маленькое. То, что не жалко. И возвращал почти.