ДЕЛО О ВЕЖЛИВОМ ДОМОВОМ

ДЕЛО О ВЕЖЛИВОМ ДОМОВОМ

Глава 1. Утро в отделе, которого нет

Кабинет номер семь находился на третьем этаже здания тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года постройки, и здание это давно махнуло рукой на себя.

Лепнина на потолке осыпалась ещё при Брежневе, но оставшиеся её фрагменты держались с упорством, достойным лучшего применения. Паркет скрипел в трёх местах — у двери, у окна и ровно посередине комнаты, — и каждый скрип имел свой характер: дверной был жалобным, оконный — укоризненным, а срединный — просто хамским. Лампочка под потолком мигала с той периодичностью, которая намекала: её собираются заменить. Заменить её собирались лет восемь.

Вообще-то, официально кабинет номер семь назывался Следственным отделом номер семь УМВД по городу Тихогорску. Неофициально — «Тихим ужасом». И если бы вы спросили у любого сотрудника управления, что это за отдел, вам бы ответили уклончиво. Если бы вы спросили у самих сотрудников — они бы ответили честно, но про себя. Вслух они предпочитали молчать. Молчание в этом отделе вообще считалось формой служебной вежливости.

Утро начиналось как обычно.

Старший лейтенант Дроздов сидел на подоконнике, свесив одну ногу, и листал телефон с выражением человека, который нашёл что-то важное и не собирается этим делиться. Начальник следственной группы майор Орлов стоял у окна и гладил рубашку. Не утюгом — рукой. Просто проводил ладонью по складкам, будто верил, что если гладить достаточно долго, мир тоже начнёт выглядеть опрятнее. Следователь Синичкина вбежала в кабинет, как всегда, с опозданием на четыре минуты, и, как всегда, с разваливающимся пучком. Капитан Муромцев лежал на диване, но это было не ленью, а позицией. Криминалист Кулибин сидел за своим столом и паял. Он всегда паял. Даже когда ничего не надо было паять, он что-то паял — просто чтобы паять.

— Тимофей опять ест вещдок, — сказал Дроздов, не отрываясь от телефона.

— Это не вещдок, — отозвалась Синичкина, поправляя пучок и разваливая его ещё сильнее. — Это я вчера купила ему паштет. Я подписала, чтобы никто не съел.

— Кто ж знал, — медленно сказал Муромцев с дивана. — Он читать умеет.

— Он не умеет читать, — сказал Кулибин, не поднимая глаз от паяльника. — Он умеет различать. Это хуже.

Кот Тимофей сидел на подоконнике, рядом с Дроздовым, и доедал что-то из пластикового контейнера, на котором действительно было написано «ВЕЩДОК 4. НЕ ТРОГАТЬ». Тимофей был серый, с большой мордой британца и выражением лица, которое лучше всего описывалось словами «я тут уже давно, а вы — нет». Откуда он взялся в отделе, никто не помнил. Все были уверены, что он был всегда. В документах он числился как «имущество отдела, инвентарный номер 47», но на самом деле никакими документами его существование не подтверждалось. Более того, если бы кто-то попробовал его выселить, отдел бы восстал. Даже Орлов, который не позволял себе эмоций, однажды сказал про Тимофея: «Он не мешает». Для Орлова это была высшая форма признания.

Тимофей доел паштет, поставил лапу на край контейнера и посмотрел на всех по очереди. Долго. Внимательно. Как будто проверял, все ли на месте. Все были на месте. Тимофей лёг.

Всем стало неловко.

Дверь открылась. На пороге стоял майор Орлов — тот самый, который только что гладил рубашку у окна. То есть, если быть точным, в кабинет вошёл Орлов, а у окна стоял Орлов. Это было невозможно, но это было так, и все понимали: значит, Орлов стоит у окна и одновременно входит. Он действительно умел присутствовать в двух местах сразу, когда считал, что этого требует служба. Служба требовала почти всегда.

Орлов посмотрел на кабинет. Осыпающаяся лепнина. Мигающая лампочка. Паяльник. Диван. Пучок. Телефон. Кот. Он ничего не сказал. Он достал блокнот.

— Докладываю обстановку, — сказал он ровно. — Тихо.

— ОРЛОВ!!! — загремело из коридора.

Орлов, не меняясь в лице, убрал блокнот.

— Началось, — сказал он.

Дверь распахнулась так, что лепнина на потолке нервно вздрогнула и решила подождать с очередным обвалом. На пороге стоял полковник Громобоев — грузный, седой, с ёжиком на голове и влажным лбом. Форма на нём сидела так, как будто её кроили для человека чуть меньшего, но потом этот человек внезапно вырос в плечах. Громобоев оглядел кабинет. Все встали. Даже Тимофей — а Тимофей просто потянулся, но всем показалось, что он встал, и это было правильное впечатление.

— Доклад, — отрубил Громобоев.

— Тихо, товарищ полковник, — сказал Орлов.

— Тихо у меня в сейфе, — сказал Громобоев. — А у вас — кладбище. Что слышно?

— Пока ничего. Затишье.

Громобоев помолчал. Он не любил затишье. Затишье его оскорбляло.

— Не бывает затишья, — сказал он наконец. — Бывает недоработка.

Он шагнул к столу и положил на него лист бумаги. Обычный, серый, с двумя дырками от степлера. Все посмотрели на лист. Лист был невзрачный, но в этом отделе невзрачные листы были самой опасной разновидностью документов.

— Заявление, — сказал Громобоев. — Гражданин Петрович. Улица Гагарина, дом восемь. Пропадают вещи. Мелкие. Носки. Ложки. Монеты. Утверждает: в подъезде завёлся домовой.

— Домовой, — повторил Орлов.

— Домовой, — подтвердил Громобоев.

— Товарищ полковник, — сказал Орлов, тщательно подбирая слова. — Это пенсионер.

— Что пенсионер?

— У него возраст.

— А у вас, Орлов, — отдел по делам особой сложности. Или вы думаете, я его так назвал для красоты?

Орлов молчал. Он умел молчать так, что это было слышно. Молчание у него получалось точным, аккуратным, выглаженным — как рубашка.

Громобоев посмотрел на него. Потом на остальных. На Дроздова, который убрал телефон, но не выключил экран. На Муромцева, который встал с дивана и теперь стоял как гора, не выражая ничего. На Кулибина, который так и не оторвался от паяльника, потому что уважал начальство, но ещё больше уважал процесс. На Синичкину, которая записывала — непонятно что, но записывала.

И на Тимофея.

Тимофей смотрел на Громобоева. Громобоев смотрел на Тимофея.

Это длилось секунды три.

— Орлов, — сказал Громобоев тише, чем обычно. — Домовой — не домовой. Вор — вор. Разберитесь.

Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Лепнина на потолке вздохнула и уронила небольшую, но выразительную крошку на плечо Муромцеву. Муромцев не заметил. Или сделал вид.

Синичкина перестала писать.

— Домовой?! — сказала она с азартом, который в этом отделе считался нормальным, а в любом другом — диагнозом. — Я поеду к Петровичу!

Дроздов поднял голову:

— А я в чате у домовых спрошу.

Муромцев медленно повернулся к нему:

— У домовых есть чат?

— Есть. — Дроздов посмотрел на него как на отсталого. — Тише. Я там на модерации.

— На модерации, — повторил Муромцев.

— Ну а что? — Дроздов пожал плечами. — Кто-то же должен следить за порядком.

Кулибин наконец оторвался от паяльника.

— Я с собой возьму прибор.

— Какой прибор? — спросил Орлов, не оборачиваясь.

— Определитель нечисти.

— Какой?

— Определитель нечисти, — повторил Кулибин терпеливо. — Собрал из чайника.

— Из чайника, — сказал Орлов.

— И трёх гвоздей. Он работает.

— Он чайник, — сказал Муромцев.

— Он определитель, — сказал Кулибин. — Чайник был донором.

Орлов закрыл глаза. Он делал так нечасто — только в те минуты, когда понимал, что мир невозможно привести в порядок, а работать всё равно надо. Он открыл глаза.

Тимофей уже стоял у двери. Он сидел на полу, вытянув передние лапы, и смотрел на всех с выражением дежурного вахтёра, который знает, кто опоздал, а кто нет.

— Он с нами хочет, — сказала Синичкина.

— Он не хочет, — сказал Орлов. — Он голодный.

Тимофей посмотрел на Орлова. Долго. Спокойно. Как смотрят на человека, который говорит глупости, но это не его вина.

Орлов отвёл взгляд.

— Ладно, — сказал он. — Все на выезд.

Через пять минут кабинет опустел. Осталась только мигающая лампочка, осыпающаяся лепнина и стол, на котором лежал серый лист с заявлением гражданина Петровича.

Тимофей ехал в машине на руках у Синичкиной. Никто не заметил, как он туда попал. Все сделали вид, что так и должно быть. В этом отделе это был самый надёжный способ не сойти с ума.

Глава 2. Ложный след

Улица Гагарина считалась в Тихогорске приличной. Это означало, что асфальт тут клали не в прошлом году, а в позапрошлом, фонари горели через один, а не через три, и дом номер восемь ещё не снесли, хотя собирались. Дом был хрущёвкой — пятиэтажной, панельной, с облупившейся краской цвета старого компота. Во дворе сидели бабки. Бабки сидели так, как будто их посадили сюда вместе с домом и забыли убрать.

Машина остановилась. Первым вышел Орлов, поправил рубашку — привычка, от которой он не мог избавиться, даже когда выходил на место преступления. За ним вылез Муромцев, разминая плечи. Дроздов выскочил быстро и сразу уткнулся в телефон. Кулибин вышел последним, с чемоданчиком и с чем-то в пакете, что он держал бережно, как младенца.

Из машины вышла Синичкина. На руках у неё сидел Тимофей.

— Орлов, — сказал Муромцев, глядя на кота. — Он с нами.

— Я вижу.

— Он с нами приехал в машине.

— Муромцев.

— Я просто уточняю.

Тимофей спрыгнул с рук Синичкиной и, не оглядываясь, ушёл куда-то в кусты. Все посмотрели ему вслед.

— Он вернётся, — сказала Синичкина.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дроздов.

— Он всегда возвращается.

Никто не стал уточнять, откуда это известно. Вопрос был из тех, на которые в этом отделе не отвечали, потому что ответа не было.

К ним уже спешил человек. Пожилой, в тапках на босу ногу, с авоськой, в которой лежала одна картофелина и, судя по форме, бутылка. Он шёл широко, радостно, как будто ждал гостей долго и уже начал думать, что не дождётся.

— О! — сказал он, ещё не дойдя. — Милиция! А я говорил! Говорил я им — домовой!

— Гражданин Петрович? — спросил Орлов.

— Петрович. Абрамов-Каин. Двойная фамилия, от деда досталась. Дед был... — он задумался, — ...нехороший человек. Но фамилию не поменяешь, правда?

Орлов посмотрел на него внимательно. Гражданин Петрович был из тех людей, которых в этом отделе называли «свидетелями по жизни». Они всегда что-то видели, всегда что-то слышали, всегда были готовы помочь — и почти всегда оказывались чуть-чуть в курсе того, что не должны.

— Что пропало? — спросила Синичкина, достав блокнот.

— Носки, — сказал Петрович торжественно. — Три пары.

— Носки, — повторила Синичкина, записывая.

— Ложки. Серебряные. Три штуки.

— Ага.

— И монеты. Дорогие. Старые.

— Дорогие — это сколько?

Петрович задумался.

— Ну... дорогие.

— В рублях.

— В рублях не помню. Они были дорогие как память.

Орлов, который до этого молчал, вмешался:

— Серебряные ложки где хранились?

— В серванте.

— Сервант запирается?

Петрович замялся.

— Ну... он как бы... — он показал руками что-то неопределённое, — ...закрывается.

— На замок?

— На дверцу.

— Дверца запирается?

— Ну, она закрывается, — сказал Петрович с надеждой.

Орлов посмотрел на него. Петрович посмотрел на Орлова. Петрович выдержал взгляд секунды две, потом отвёл глаза и посмотрел на Муромцева. Муромцев смотрел куда-то в сторону, где находился его внутренний покой.

— Значит, ложки были в свободном доступе, — сказал Орлов ровно.

— Так домовой! — обрадовался Петрович. — Ему сервант — не преграда!

— А носки зачем? — спросил Муромцев, не меняя позы.

Петрович задумался.

— А я почём знаю. Он вежливый. Он башмаки у порога ставит.

Дроздов поднял голову от телефона.

— Так это же не домовой, — сказал он тихо. — Это ограбление с элементами этикета.

Синичкина хмыкнула. Муромцев посмотрел на Петровича с интересом. Орлов ничего не сказал, но в блокноте у него что-то появилось.

— Покажите квартиру, — сказал он.

Квартира Петровича была не столько квартирой, сколько летописью. Здесь жили, очевидно, несколько десятилетий и ничего не выбрасывали. На стенах висели ковры с оленями, на полках стояли банки с чем-то, что когда-то было огурцами, а теперь стало историей. В серванте действительно лежали ложки — вернее, лежали те, что остались, — и Орлов с некоторым уважением отметил, что одна из них действительно тянула на серебряную. На тумбочке стоял телевизор, который показывал хуже, чем не показывал, и на подоконнике лежала газета «Тихогорский рабочий» за прошлый вторник.

— Тут вы живёте один? — спросила Синичкина.

— Один, — сказал Петрович. — Жена померла. Дети уехали. Я сам.

— А давно пропажи начались?

Петрович подумал.

— Месяц назад.

— Точно?

— Точно. Я числа запоминаю.

Орлов отметил эту деталь. Петрович был жуликоватый, но не глупый. Числа он запоминал. Это делало его полезнее, чем казалось.

— А что было месяц назад? — спросил он.

— Месяц назад? — Петрович задумался. — Месяц назад Толик уехал.

— Какой Толик? — спросила Синичкина.

— Сосед. Из четвёртой. Курочкин. Хороший парень. Уехал вот. Жалко.

— Куда уехал?

— Ну, уехал. Не сказал.

— В отпуск?

— Да какой отпуск, — Петрович махнул рукой. — У него с женой неладно было. Жена уехала, а он следом.

— А когда именно жена уехала?

— Месяц назад.

— И он?

— И он.

Орлов записал в блокнот: «Курочкин. Кв. 4. Месяц назад». Это была первая ниточка. Пока тонкая, но Орлов любил тонкие ниточки. Из них, если аккуратно тянуть, получались хорошие дела.

— Пойдём по подъезду, — сказал он.

Подъезд был из тех, где пахнет одновременно кошками, хлоркой и историей. Каждая квартира дала свой вклад в общую картину.

В первой жила бабушка, которая сообщила, что «у меня домовой хороший, ложки не берёт», и предложила чаю. Её вежливо отклонили. Во второй жила молодая пара, которая ничего не заметила, потому что у них шёл ремонт. Ремонт у них шёл, судя по всему, года четыре, и конца ему не предвиделось. Третья квартира принадлежала студенту, который, узнав, зачем пришли сотрудники, почему-то сразу занервничал.

— У меня тоже пропало, — сказал он быстро. — Зачётка. Это, наверное, тоже домовой.

— Зачётка? — переспросила Синичкина.

— Ну да. Я её в столе оставил. А её нет.

— И вы считаете, что её взял домовой?

Студент замялся.

— Ну... а кто ещё?

Синичкина внимательно посмотрела на него. Студент выдержал ровно полторы секунды.

— Спасибо, — сказала она. — Если что-то вспомните — вот телефон.

Она оставила ему визитку. Студент взял её так, как берут приговор.

Четвёртая квартира была заперта. На двери висел замок, и замок выглядел свежим.

— А это чья? — спросила Синичкина.

Петрович, который ходил за ними по всему подъезду, ответил не сразу.

— Толика.

— Он же уехал.

— Уехал.

— А замок новый.

— Так это... — Петрович задумался. — Он закрыл. Чтобы никто не залез. Он же уехал, вещи там.

— А кто ключи хранит?

— Он.

— А с кем он связан? Родственники, знакомые?

— Никого у него нет, — сказал Петрович уверенно. — Один он. Жена уехала — и всё. Он сам по себе.

Синичкина посмотрела на дверь. Потом на Орлова. Орлов ничего не сказал, но в его блокноте появилась ещё одна строчка: «Кв. 4. Замок новый. Хозяин — Курочкин». Он не любил такие совпадения. Он вообще не любил совпадения. Он считал, что мир — это совокупность причин и следствий, и если что-то выглядит как совпадение, значит, следователь ещё недостаточно поработал.

— Хорошо, — сказал он. — Работаем дальше.

Вечером отдел устроил засаду у Петровича. Идея была простая: если домовой ходит по подъезду, он должен где-то появиться. Засада — это в теории. На практике это означало, что пятеро взрослых людей сидели в квартире Петровича, пили чай, который он настойчиво предлагал, и делали вид, что не смотрят друг на друга.

Телефон Орлова зазвонил.

— Орлов! — рявкнул Громобоев, даже не поздоровавшись. — Домовой объявился?

— Пока нет, товарищ полковник.

— Значит, не ждёт вас. Значит, работает. Держите ухо. И кота не потеряйте.

— Какого кота?

Орлов медленно обернулся. На серванте Петровича, между хрустальной вазой и фотографией какого-то мужчины с усами, сидел Тимофей. Он смотрел на Орлова спокойно, будто так и должно быть. Будто он тут давно. Будто это его сервант.

— Понял, товарищ полковник, — сказал Орлов в трубку. — Не потеряем.

Он положил телефон.

— Он с нами приехал, — сказал Муромцев, не поднимая глаз.

— Я знаю.

— Или он привёл нас.

Орлов посмотрел на Муромцева. Муромцев был серьёзен. Он всегда был серьёзен, но иногда — по-особенному. Это было именно такое «иногда».

— Муромцев, — сказал Орлов.

— Что?

— Ничего.

Они сидели ещё долго. Чай кончился. Петрович заснул в кресле. Дроздов листал чат домовых и что-то бормотал под нос. Кулибин сидел со своим прибором и делал вид, что он работает. Синичкина писала в блокноте. Орлов смотрел в окно. Муромцев смотрел в стену. Тимофей смотрел на всех.

И тогда скрипнуло.

Тихо. Где-то в подъезде. Не дверь. Что-то другое. Шаги. Осторожные. Медленные. Как будто шёл человек, который очень не хотел, чтобы его услышали.

Дроздов вскочил. Муромцев — следом, но не спеша. Орлов поднял руку — все замерли. Тишина. Ничего.

— Показалось, — прошептал Дроздов.

Скрипнуло снова. Ближе.

Дроздов, не выдержав, рванул к двери и распахнул её.

Подъезд был пуст. Лампочка горела тускло, одна на весь этаж. Пахло чем-то пыльным. И — почему-то — мятой.

Дроздов вышел на площадку. Огляделся. Никого. И уже хотел вернуться, когда увидел у двери Петровича — у самой порожки — три пары тапок. Они стояли аккуратно, носок к носку, параллельно, как на витрине обувного магазина. На каждой паре лежала монетка.

Дроздов застыл.

— Орлов, — позвал он тихо. — Орлов, идите сюда.

Орлов вышел. Посмотрел на тапки. Посмотрел на монетки. Ничего не сказал.

Из-за его спины вышла Синичкина. Увидела. Встала рядом. Смотрела долго.

— Это он, — сказала она шёпотом. — Домовой.

Орлов молчал.

— Может, и он, — сказал он наконец. — А может, кто-то очень хочет, чтобы мы так подумали.

Он присел. Взял одну монетку. Посмотрел на неё. Монетка была старая, но не антикварная. Просто старая. Из тех, что в Тихогорске можно купить на развале у вокзала по двадцать рублей штука.

В этот момент у тапок появился Тимофей.

Все обернулись. Тимофей подошёл к тапкам, понюхал их. Обстоятельно. Каждую пару. Потом посмотрел на Орлова. И — лёг на тапки. Всеми четырьмя лапами. Прямо на них. И закрыл глаза.

— Тимофей, — сказал Орлов.

Тимофей не двигался.

— Тимофей, встань.

Тимофей не двигался.

— Ладно, — сказал Орлов, и в голосе его впервые за вечер появилось что-то похожее на смирение. — Тапки — вещдок.

Он аккуратно, вместе с Тимофеем, поднял тапки и понёс в квартиру. Тимофей, не открывая глаз, поехал вместе с ними. Как пассажир.

— Синичкина, — сказал Орлов на ходу. — Монетки со всех тапок собери. В пакет.

— Есть.

— Дроздов, звони Кулибину, пусть посмотрит.

— Он тут.

— Тогда пусть не сидит.

— Он сидит.

— Пусть встанет.

Кулибин встал.

Утро следующего дня отдел встретил в кабинете. Тапки стояли на столе. Монетки лежали в пакете. Тимофей спал на подоконнике, как будто ничего не произошло. Все смотрели на тапки. Тапки смотрели на всех.

— Итог, — сказал Орлов. — У нас есть тапки, монетки и заявление пенсионера. У нас нет преступника, нет мотива и нет понимания, что происходит.

— Зато у нас есть домовой, — сказал Дроздов бодро.

Орлов посмотрел на него.

— Дроздов, — сказал он ровно. — Домовой — это не результат. Это версия.

— А разница?

— Разница в том, что за версию не сажают.

Тимофей на подоконнике перевернулся на другой бок.

Глава 3. Провал

Кабинет Громобоева был больше, чем кабинет отдела, и seemed чище. На самом деле он был не чище — просто в нём не паяли. Это меняло всё.

Стол. Стул. Шкаф с документами. Сейф в углу. Сейф был старый, тёмно-зелёный, с потёртой ручкой, и в этом кабинете он был единственным предметом, который выглядел значительнее полковника. Громобоев относился к сейфу с уважением. Он никогда не открывал его при посторонних. Вернее, почти никогда.

Отдел стоял у стола. Все, кроме Тимофея, который остался в кабинете и, по слухам, спал на папке с делом. Громобоев сидел. Молчал. Смотрел на них.

Пауза длилась долго.

— Доклад, — сказал он наконец.

Орлов сделал шаг вперёд.

— Товарищ полковник. Пропали носки, серебряные ложки и монеты. Следов взлома нет. Изъята улика — тапки с монетами. Версия — домовой.

Громобоев молчал. Он умел молчать так, что молчание становилось отдельным событием в жизни человека.

— Домовой, — повторил он.

— Это версия, товарищ полковник.

— Это не версия. Это диагноз. Ваш.

Он посмотрел на Орлова. Орлов выдержал. Он умел выдерживать.

— Значит, так. — Громобоев откинулся на стуле. Стул под ним скрипнул, как будто просил пощады. — Объясняю доступно. Домовой — это не подследственный. Домовой — это жилец. Если он есть — это не наша забота, это забота управляющей компании. Если его нет — это тем более не наша забота, а выдумка гражданина Петровича, который, судя по вашему докладу, — человек определённого склада.

— Но, — продолжил Громобоев, и голос его чуть изменился, — вы поехали. Вы работали. Вы нашли тапки.

Он замолчал.

— Тапки, — повторил он с каким-то странным выражением. — Это... неплохо.

Орлов моргнул. В этом отделе слово «неплохо» от Громобоева звучало как орден.

— Но. — Громобоев поднял палец. — Фактов мало. Мотива нет. Подозреваемого нет. Если через двое суток у вас не будет результата — закрываю тему как бытовуху. Понятно?

— Так точно.

— Свободны.

Все повернулись к двери. Громобоев поднял руку.

— Синичкина. Останься.

Синичкина остановилась. Остальные вышли. Дверь закрылась.

Громобоев встал. Подошёл к сейфу. Открыл. Достал папку — толстую, потрёпанную, с загнутыми уголками. Такую не показывают, такую не афишируют, такую просто хранят. Он положил её на стол, но не открыл.

— Знаешь, что это? — спросил он.

— Нет, товарищ полковник.

— И не надо. — Он помолчал. — Но если вдруг ваше дело окажется не про домового, а про что-то другое... — он открыл папку, вытащил один лист, — вот. Почитай. На досуге.

Синичкина взяла лист. Это была старая ксерокопия. Текст был нечёткий, шрифт — из восьмидесятых, наверху — гриф «Для служебного пользования». Она начала читать. Ничего не поняла. Какие-то фамилии. Даты. Пометки на полях, сделанные разными почерками. Одна фраза повторялась несколько раз: «Проверить. Не подтверждено».

— Товарищ полковник...

— Иди, — сказал Громобоев. — И кота покорми. Он жаловался.

Синичкина замерла.

— Кот?

— Кот. — Громобоев посмотрел на неё внимательно. — Жаловался. Иди.

Синичкина вышла. Лист она положила в блокнот, не читая больше. Потом прочитает. Когда поймёт, что это значит. Если поймёт.

В кабинете отдела было тихо. Так тихо, как бывает в тех случаях, когда никто не знает, что делать.

Орлов стоял у окна. Смотрел на площадь перед управлением. На людей. На жизнь. На то, как она идёт мимо — без преступников, без улик, без домовых. Дроздов сидел на подоконнике, но телефон в руках не держал — впервые за день. Муромцев лежал на диване и смотрел в потолок. Кулибин сидел за столом и не паял. Даже не паял. Синичкина вошла, села, положила блокнот на стол, но не открыла его.

Тимофей спал на папке с делом.

— Итак, — сказал Орлов, не отворачиваясь от окна. — Версии.

— Домовой, — сказал Дроздов.

— Мимо.

— Почему?

— Потому что домовой не крадёт ложки. Домовой вообще ничего не крадёт. Домовой живёт. Если он есть — он часть дома. Он не преступник.

— Тогда кто?

— Сосед. — Орлов повернулся. — Кто-то из подъезда. Кто знает порядки. Кто имеет доступ.

— У всех алиби, — сказала Синичкина. — Я проверяла. Бабушка — на даче была. Пара — у родителей. Студент — в общаге.