Гниль

Андрей Ра

Гниль

Глава 1. Иркалла

Запах ударил сразу за шлюзовым уплотнителем, спёртый, многослойный, как в подвале, который не открывали лет двадцать. Потому что его почти и не открывали. Двадцать лет консервации, и теперь «Иркалла» дышала им в лицо всем, что скопила за эти годы: пылью, старой изоляцией, застоявшейся смазкой и чем-то ещё, едва уловимым, химическим, похожим на формальдегид.

Мэл Росс перешагнула комингс, подошвы ботинок впечатались в рифлёный металл палубы грузового отсека. Челнок «Калипсо» стоял позади, ещё тёплый после стыковки, деконтаминационная пена шипела в тамбуре, смывая с одежды несуществующую заразу.

— Ну и вонища, — раздалось за спиной.

Иван Волков выбирался из тамбура, огромный, заплывший жиром, с рыжевато-каштановыми волосами, собранными в жидкий хвост на затылке. Дышал тяжело, серо-голубые глаза слезились. Борода, курчавая, с проседью, намокла от пота. Одной рукой он придерживал рюкзак, другой цеплялся за поручень, и тот жалобно скрипел под его весом.

— На военных кораблях хоть вентиляция нормальная, — пробасил он, оглядываясь. — А тут... ты чуешь, командир? Формальдегидом несёт или ещё какой дрянью.

— Консервант. Заливали перед консервацией. Выветрится, — озвучила она очевидное.

— А если не выветрится?

— Тогда будем дышать формальдегидом, — спокойно заключила Мэл.

Механик фыркнул, вытер лоб рукавом и двинулся вглубь отсека. Луч его фонаря, штатное освещение ещё не запустилось, выхватил из темноты штабеля ящиков, катушки кабеля, бочки с реагентами и что-то громоздкое, затянутое серым чехлом. Грузовой отсек забили под завязку, корпорация «Аструм-Ресурс» не мелочилась, но всё равно трюм казался пустым. Корабль был слишком большим для восьми человек.

Грета Мюллер вошла следом, коренастая, плотная, с коротким седым ёжиком на голове. Остановилась у входа, обвела отсек выцветшими голубыми глазами и сразу же заметила медицинские кофры у дальней стены. Подошла к ним и опустилась на одно колено, щёлкнула замками один за другим. Ампулы с цветными колпачками легли ровными рядами, женщина принялась пересчитывать их.

Позади зашипело громче, деконтаминация закончилась, зелёная лампа зажглась над внутренней дверью. Оксана Кесаева вышла, не дожидаясь никого и сразу сплюнула на палубу коричневую слюну, геолог жевала табак всю дорогу. Растёрла плевок подошвой ботинка. Пепельно-русые волосы торчали в стороны, лицо грубое, с тяжёлой челюстью. Серые глаза смотрели холодно, оценивающе. На шее, чуть выше воротника, краснело пятно, расчёсанное, с корочкой.

— Как называется эта посудина? — спросила Кеса, голос не выражал энтузиазма.

— «Иркалла», — ответила командир.

Женщина задумалась, пожала плечами, почесала пятно, её ногти оставили белые полосы на воспалённой коже, и направилась к контейнерам с маркировкой геологического оборудования.

Жан-Поль Ренар, которого все сокращали до Жэпэ, выбрался следом и остановился на мгновение, глядя вслед геологу. Копна русых кудрей обрамляла узкое остроносое лицо с россыпью бледных веснушек на переносице. Светло-карие, почти жёлтые глаза блеснули в полумраке. Он проводил взглядом бёдра Кесаевой и растянул губы в широкой, обаятельной улыбке.

— Однако, — протянул связист, ни к кому не обращаясь. — С таким персоналом можно и задержаться.

— Ренар, — голос Мэл прозвучал сухо. — Займись делом.

— Уже бегу, командир, — улыбка его стала ещё шире.

Саид Хашид вышел молча, худощавый, поджарый, с чёрными волосами, зачёсанными назад так тщательно, что ни один не выбивался. Левое веко подрагивало в нервном тике. Марсианин придержал зачёс ладонью и сразу направился к лестнице на верхнюю палубу, в навигационную рубку.

Хавьер Ортега появился следом. Единственный, кто пришёл уже в рабочем комбинезоне, потёртом, но чистом. Здоровый детина, почти под два центнера весом, с лицом, изрезанным морщинами, и перебитым, криво сросшимся носом. Мужчина ни на кого не взглянул, прошёл к штабелю с бочками реагентов, взял две штуки разом, каждая килограмм по тридцать, не меньше, и понёс к дальней стене.

Юки Танака вышла последней. Маленькая, сухая, с чёрными волосами до ключиц и зеленоватыми глазами. Лабораторный халат нараспашку поверх гражданской одежды, биолог накинула его ещё в челноке, по привычке, и оглядывала отсек. Под глазами залегли тёмные круги. Пальцы с обкусанными до мяса ногтями и тёмной каймой запёкшейся крови у кутикулы сжимали планшет в потёртом коричневом чехле. Девушка подняла голову и нахмурилась.

Старая вентиляционная решётка под потолком, с потёками ржавчины, за ней что-то темнело. То ли грязь, то ли плесень. Биолог сунула планшет под мышку, достала из нагрудного кармана фонарик, посветила. Луч выхватил серый налёт, похожий на паутину.

— Плесень? — спросила Мэл.

— Пока не знаю, — голос у Юки был тихий, без интонаций. — Может быть что угодно. Плесень, высохшая пена, остатки изоляции. Нужен соскоб.

— Займись, но сначала размещение и запуск систем.

Азиатка кивнула, но взгляда от решётки не отвела. Трюм высокий, сама не достанет. Обернулась, ища глазами, на что забраться, и увидела, что Хавьер уже стоит рядом, молча поставил стремянку, придержал её за боковины. Юки достала из лабораторного кофра пробирку и скальпель, поднялась наверх и принялась соскребать налёт. Движения точные, выверенные, так работают люди, которые провели в лаборатории больше времени, чем в собственной постели.

Кеса уже вскрыла контейнер и сидела перед ним. Мазнула взглядом по потолку, где над ящиками проходил старый гофрированный воздуховод, проржавевший до дыр. На стыке двух секций темнело что-то чёрное, маслянистое, похожее на засохшую смолу, но с зеленоватым отливом.

— Юки, там ещё какая-то блевотня, по твоей части, — указала геолог пальцем.

— Похоже на аспергилл, — тихо произнесла Танака, спустившись со стремянки и подойдя ближе. — Или местная дрянь, которую занесло до консервации. Надо брать пробу.

— На хера? — женщина вновь сплюнула на палубу. — Оно дохлое. Двадцать лет как.

— Плесень может впадать в анабиоз и ждать, — спокойно пояснила девушка.

— Ждать чего?

— Подходящих условий, — пожала азиатка плечами.

Кесаева посмотрела на неё снизу-вверх и ничего не сказала и вернулась к своим бурам. Биолог ещё секунду разглядывала воздуховод, потом убрала пробирку в кофр и направилась к выходу из трюма. Пора было осваивать лабораторию.

Мэл оставила разбредающуюся команду и поднялась на среднюю палубу. Коридор опоясывал кают-компанию кольцом, широкий, с десятью дверями кают по одной внешней стороне, с другой стороны находился лазарет, а прям напротив лестницы в трюм и рубку через кают-кампанию находилась лаборатория. Стены из серого пластика, местами пожелтевшего. Пол рифлёный металл, холодный даже через подошву ботинок. Пахло везде пылью и старой плесенью. Свет горел вполнакала, Иван ещё не запустил основное освещение, жёлтые аварийные лампы заливали коридор жидким, неживым сиянием.

Пятую каюту Мэл выбрала молча, ровно посередине, чтобы в случае чего успеть в любую сторону. Бросила сумку на койку, села, не раздеваясь, и стала слушать.

Вентиляция гудела низко, басовито, с каким-то подвыванием на верхних частотах, словно в воздуховодах застрял бумажный пакет. Переборки пощёлкивали, металл разогревался неравномерно, шпангоуты, простоявшие двадцать лет без нагрузки, жаловались на тепло. Где-то далеко, в машинном отделении, мерно стучало, стук отдавался в пятках, поднимался по костям. Механик запустил реактор. Стук был ровным, ритмичным, правильный звук, признак того, что система охлаждения заработала.

Сквозь привычный ритм пробился другой, тише, мягче, настойчивее. Звук шёл из района шестой каюты и походил на то, как если бы кто-то раз за разом бил ладонью по металлической переборке. Не сильно, но настойчиво.

Мэл открыла глаза. Подошла к стене, прижалась ухом к холодному пластику. Тишина, потом — шлёп. Совсем близко, в полуметре от лица. Ладонь по металлу, мягкая, широкая, тяжёлая ладонь.

Командир вышла в коридор и едва не столкнулась с Юки. Биолог стояла у двери шестой каюты, как привидение, с планшетом в одной руке и сигаретой в другой. Дым поднимался к потолку, слоился под жёлтой лампой.

— Ты что-то слышала? — спросила Росс.

— Стук в переборке, в районе пятой или шестой, — кивнула Танака.

Мэл шагнула к двери, потянула ручку. Та подалась с мягким щелчком. Внутри темнота, густой и сухой запах пыли двадцатилетней давности. Луч фонаря выхватил пустую койку, пустой стол, пустой шкаф с распахнутой дверцей. На полу ровный слой серой пыли.

— Никого.

— Ожидаемо, — азиатка затянулась, выпустила дым через нос. — Усадка металла.

— Я всю жизнь в космосе и двадцать лет на кораблях, — командир закрыла дверь, повернулась к биологу. — Это не усадка. Усадка звучит иначе, сухо, часто, как пальцы по столу, а это одиночные удары, мягкие. Так бьёт ладонь и так бьёт подшипник, если вкладыш менять пора. В машинном что-то вибрирует на резонансной частоте, звук передаётся через шпангоуты в жилую зону. Старые корабли всегда так звучат.

— Если ты в курсе уже, тогда чего проверяла? — Юки сделала очередную затяжку.

— Потому что так положено, — спокойно ответила Мэл.

Росс задержала взгляд на сигарете.

— Курить в зонах общего пользования запрещено. Это приказ.

Танака медленно и демонстративно затянулась ещё раз. Выпустила дым через нос.

— Принято.

Затянулось напряжённое молчание, командир ждала, что она потушит. Биолог ждала, что та уйдёт. Первой сдалась Юки, затушила сигарету о переборку, оставив на сером пластике тёмный след, убрала окурок в пустую чашку Петри, которую достала из кармана халата.

— Ты в какой каюте? — спросила Мэл.

— В седьмой, — ответила собеседница

— Почему не в десятой? Ближе к лаборатории же.

— Семь — счастливое число, — пожала азиатка плечами.

Командир Росс просто кивнула. Суеверие биолога её не удивляло, она и не такое видела за двадцать лет службы. Люди верили во что угодно, лишь бы создать иллюзию контроля над тем, что контролю не поддавалось.

Танака развернулась и пошла к седьмой каюте. Дверь закрылась с тем же мягким щелчком. Мэл осталась в коридоре одна, стук больше не повторялся.

В машинном отделении воздух был плотным и горячим, с металлическим привкусом реакторного теплоносителя и кисловатой нотой старой смазки. Пол под ногами вибрировал мелкой непрерывной дрожью, где-то в глубине корпуса раскручивался основной ротор.

Волков стоял перед главным распределительным щитом, уперев руки в бока и задрав голову. Стена из серых панелей с облупившейся краской и тусклыми индикаторными лампами, штук сорок, из которых горело от силы пятнадцать. Каждая молчащая лампа означала какую-нибудь систему, которая либо не запустилась, либо работала неправильно, либо просто сдохла за двадцать лет ожидания.

Механик потянулся к верхнему ряду индикаторов, но пальцы не дотянулись, слишком высоко. Ногой подтащил небольшой ящик, взгромоздился на него и потянулся снова.

— Стой, сука! — воскликнул он.

Ящик хрустнул, развалился под ним, Иван рухнул на задницу. Грохот прокатился по машинному, отразился от стен и замер где-то в районе реакторного отсека.

— Говно, — сообщил Волков потолку, затянутому сеткой кабельных лотков. — Не корабль, а ведро с болтами.

Поднялся с третьей попытки, отряхнул зад и снова уставился на щит. Две лампы, которые горели минуту назад, теперь подмигивали, медленно, с ленцой. Система терморегуляции жилого блока и система рециркуляции воды.

— Нет, — хмуро проворчал он на них. — Не пойдёт. Мне командир через пару часов мозг выебет, если вы, суки, не заработаете.

Лампы мигнули в ответ, но ничего не изменилось. Механик вздохнул, вытер лоб рукавом и открыл нижнюю панель щита. Внутри старые механические реле с подгоревшими контактами, покрытые зеленоватым окислом. Несколько штук просто выпали из гнёзд, когда он коснулся их пальцем.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Двадцать лет, блядь. Двадцать лет это говно тут лежало и ржавело, а теперь я должен из этого собрать работающую систему.

Он уселся на пол и принялся вытаскивать реле одно за другим. Каждое осматривал на свет, крутил в толстых пальцах, иногда дул на контакты, привычка из тех времён, когда он ещё верил, что от этого бывает толк. Толку никогда не было. Контакты же крошились от прикосновения.

— Пациент скорее мёртв, чем жив, — хмыкнул тот. — Да хер там пел старушка. У меня запчастей на два таких ведра, как ты. Будем лечить.

За спиной скрипнула дверь. Хавьер молча вошёл с двумя пластиковыми ящиками, поставил их на палубу, кивнул.

— О, — оживился Иван. — Запчасти. Слушай, здоровяк, у тебя там реле управляющие есть? Мелкие такие, с серебристыми контактами? Мне штук десять надо, иначе экипаж будет мыться холодной водой, спать и срать при пятнадцати градусах.

Грузчик посмотрел на него, в тёмных глазах ничего не читалось. Присел перед ящиком, открыл крышку, стал перебирать содержимое. Огромные руки с поломанными суставами двигались аккуратно, брал каждое реле, подносил к глазам, читал маркировку и либо откладывал, либо возвращал обратно. Волков наблюдал за ним с минуту, потом не выдержал:

— Ты, я гляжу, всё делаешь так, будто у тебя впереди вечность.

— Остальные позже, — произнёс Ортега, кладя перед механиком пять реле ровным рядком, на одинаковом расстоянии друг от друга. — Принесу.

— Ладно. Уболтал, — усмехнулся Иван, подтягивая к себе запчасти.

Грузчик кивнул, поднялся и вышел так же бесшумно, как появился. Волков проводил его взглядом, покачал головой, похлопал ладонью по переборке. Сухой, тёплый металл отозвался глухим гулом.

— Ну, давай, старушка. Не подведи. Я тебя в обиду не дам, а ты меня. Договорились?

Переборка молчала, механик хмыкнул и полез в щит. Через полчаса запустил систему терморегуляции, ещё через пятнадцать минут рециркуляцию. Лампы на щите зажглись ровным зелёным светом, не все, но для комфорта достаточно. Вытерев руки о штаны, оглядел дело своих рук и кивнул с усмешкой:

— Ну, можешь пока пожить, а там посмотрим

Машинное не ответило. Только вентиляция утробно вздохнула где-то под потолком, по корпусу прокатилась долгая, низкая вибрация, корабль просыпался.

Юки переоделась в каюте в стандартный рабочий комбинезон, накинула сверху лабораторный халат и вышла в коридор. Лаборатория находилась дальше по нему от кают, небольшое помещение, заставленное ещё при консервации стандартным оборудованием: два анализатора старой модели, микроскоп с разбитым окуляром, центрифуга под пластиковым кожухом и вытяжной шкаф с мутным стеклом. Стены здесь были белыми, но за двадцать лет белый превратился в желтовато-серый.

Она остановилась на пороге. Стеллажи с реактивами: часть склянок потрескалась, часть помутнела. Пахло иначе, чем в остальных отсеках, с примесью осевшей химической пыли и ещё чего-то, отдалённо напоминавшего уксусную кислоту.

Биолог прошла к центральному столу, провела пальцем по столешнице, на нём осталась тёмная полоса в пыли. Весь полёт теперь отмывать до стерильного блеска. Девушка вздохнула и открыла планшет. Тридцать четыре пункта: проверка герметичности, калибровка анализаторов, инвентаризация реактивов и ещё много чего, неспешно принялась за первый.

За спиной послышались тяжёлые, но тихие шаги. Хавьер стоял в дверях с двумя кофрами, один с маркировкой биологических контейнеров, второй с комплектом микробиологических зондов. Ждал на пороге.

— Поставь у стены, — Танака махнула рукой в сторону дальнего стеллажа. — Там свободно.

Мужчина прошёл к стеллажу, поставил кофры один на другой, аккуратно, без стука. Оглядел полки, переставил какую-то коробку, которая, по его мнению, стояла не на месте, снова повернулся к ней.

— Там ещё герметичные контейнеры для проб, в грузовом отсеке, — не отрываясь от планшета, проговорила биолог. — Ящик с маркировкой «Био-4», запасной центрифужный ротор и набор реактивов, синий вроде бы ящик.

Ортега кивнул, просто медленно наклонил голову и вышел. Юки выдохнула и первым делом вытащила из нагрудного кармана пачку. «Лаки Страйк», мягкая, уже вся измятая. Зажигалка висела в чехле на поясе, старая, с почти стёршейся эмблемой наркокартеля на корпусе. Азиатка провела большим пальцем по ней, незваное воспоминание пришло, как всегда напомнить о старых ошибках: душное подполье, грязные деньги, собственная дрожь в пальцах. Биолог сжала зажигалку.

«Новая жизнь. Новая жизнь. Шанс, что выпадает не каждому».

Она хранила эту вещь как напоминание, и зажигалка отменно работала во всех смыслах. Открыла крышку, чиркнула колёсиком. Огонёк вспыхнул. Затянулась, горячая сухая волна вошла в лёгкие, на секунду пальцы перестали дрожать.

«Кофе бы сейчас. Горячего, чёрного, без сахара».

Девушка достала из рюкзака старую лабораторную кофеварку, переделанную ещё во время институтской практики из колбы Бунзена, с нагревательной спиралью от сгоревшей центрифуги. Спираль нагрелась, колба булькнула, и тёмная жидкость заполнила приёмную чашку. Запах кофе перебил лабораторную химию, горький, живой, настоящий. Танака стряхнула пепел и принялась за кофры.

Зонды в стерильной упаковке целые. Чашки Петри без сколов. Портативный анализатор нуждался в калибровке. Движения были быстрыми и точными, отработанные до автоматизма годами. Она не думала о работе, просто работала, в этом монотонном процессе мысли успокаивались, переставали скакать. Дверь скрипнула снова. Грузчик вернулся, синий ящик в одной руке, контейнерный бокс в другой, ротор от центрифуги в пупырчатой плёнке под мышкой. Вновь встал на пороге в ожидании.

— Синий ящик на стол. Контейнеры под стеллаж. Ротор в верхний шкаф, — распорядилась биолог.

Хавьер всё расставил, медленно и аккуратно. Потом оглядел лабораторию, задержал взгляд на девушке, та поёжилась, хладагент гудел на полную, и молча вышел. Через минуту вернулся с серым шерстяным пледом. Положил его на свободный стул и ушёл, не сказав ни слова.

— Спасибо, — произнесла Танака в пустоту, посмотрев на плед, а после на дверь.

«Странный он», — подумала азиатка, накидывая плед на плечи.

Хавьер не был похож на человека, сидевшего за кражу. Ни уголовной хитрецы, ни тюремной озлобленности, только тишина. Всё, что девушка знала о нём, умещалось в строчку бортового реестра: кража в особо крупных, условно-досрочное. Биолог глотнула кофе и вернулась к работе, потеряв всякий интерес к грузчику. Они все тут странные, и у всех свои скелеты в шкафу.

Кают-компания была круглым помещением в центре средней палубы. Вдоль стен стояли столы из серого пластика, привинченные к полу. Кресла с высокими спинками, обтянутые потрескавшимся дерматином. Голографические панели на стенах, сейчас тёмные, мёртвые, похожие на затянутые бельмом глаза. У дальней стены массивный холодильник, старый, но, судя по тихому гудению, живой. В углу комплекс кухни: электроплита, духовая печь, микроволновка, кофеварка, мойка, набор посуды в закрытом шкафу.

К двадцати ноль-ноль по бортовому времени здесь собрались все.

Иван пришёл последним, пропахший машинным маслом и теплоносителем. Рухнул в кресло, надрывно откашлялся. Грета, сидевшая за соседним столом, поморщилась и демонстративно пересела на два кресла дальше. В руках у неё дымилась кружка, пальцы, жёлтые от никотина, чуть подрагивали.

— Реактор запущен, — доложил механик. — Основное освещение будет через двадцать минут. Горячая вода через час. Кухня сдохла, всё придётся готовить на газовой плите.

— На газовой, — повторила Грета без выражения и закатила глаза. — Великолепно.

— Ну хоть гравитация есть, — Саид сидел вполоборота к остальным, навигаторский планшет лежал перед ним. — Уже что-то.

Мэл обвела взглядом экипаж. Кеса развалилась в кресле, закинув ногу на ногу, ковыряла ногтем пятно на шее. Жэпэ насвистывал что-то под нос, разбирая переходник. Хавьер устроился за дальним столом и резал кусок обшивочного пластика, нож ходил медленно, аккуратно, стружка падала на стол. Грета прихлёбывала кофе, не сводя глаз с Ивана. Юки устроилась в дальнем углу, уткнулась в планшет, пальцы с обкусанными ногтями бегали по экрану. В другой руке дымилась сигарета, перед ней стояла кружка с чёрным кофе.

Восемь человек. Восемь осуждённых, которым некуда возвращаться. Сброд. Никакой дисциплины, никакой субординации. Росс привыкла к уставу, к подчинению, к тому, что приказ выполняется мгновенно и без вопросов, а здесь ни намёка на команду. Взгляд её упал на сигарету в руке биолога.

— Танака. Потушить, — процедила женщина.

Азиатка подняла голову, посмотрела на командира, потом на сигарету, вновь демонстративно затянулась.

— Здесь кают-компания.

— Приказ был для всего корабля, — Мэл не повысила голос, но он прозвучал так, что даже Иван перестал кашлять. — Потушить.

Биолог затушила сигарету о край стола и бросила окурок в чашку Петри, стоявшую перед ней.

Кеса хмыкнула, почесала пятно на шее.

— А где тогда вообще можно?

— В каютах, в сортире так и быть. В остальных местах нет.

Геолог перевела взгляд на Юки, та уже ни на что не обращала внимания и уткнулась в планшет.

— До орбиты планеты нам лететь неделю, — произнесла командир. — За это время приводим отсеки в порядок. Иван, машинное чтобы работало как часы, через трое суток доложишь. Жэпэ, связь чтобы тоже работала через трое суток максимум. Саид, орбита и курс, следи, чтобы эта рухлядь не унесла нас на другой конец вселенной. Грета, лазарет чтобы был готов к приёму через сутки.

Медик посмотрела на Росс устало и даже с нотой недовольства, но говорить в ответ ничего не стала.

— Хавьер, грузовой отсек разобрать, там старого хлама полно, да и Аструм забили его всяким. Юки, лабораторию подготовить к работе. Кеса, оборудование для бурения и забора проб проверить и распределить по ящикам для удобства. Вопросы?

Вопросов не было и все разошлись по каютам. В коридоре ещё пахло формальдегидом, но к запаху уже начинали привыкать.

Ортега дождался, пока шаги стихнут. Подошёл к седьмой каюте, наклонился, поставил на пол маленькую, неаккуратную, даже грубую, белёсую фигурку, птицу с женским лицом и закрытыми глазами. Оставил у самой двери, так, чтобы Танака увидела её, когда выйдет утром. Выпрямился, секунду выждал, глядя на закрытую дверь, и ушёл к себе, в первую каюту.

Ночью Мэл не спала, лежала на койке, глядя в серый потолок, и слушала. Вентиляция гудела ровно, Иван что-то подкрутил. Переборки пощёлкивали, остывая, где-то далеко, в машинном, мерно стучало. Сквозь этот привычный уже ритм пробивался другой, тише, мягче, настойчивее. Росс закрыла глаза. Впереди была неделя полёта. Неделя, чтобы понять, с кем она летит, и скорее всего пожалеть, что согласилась на этот контракт.

Глава 2. Полёт

Тусклый желтоватый свет в каюте зажёгся по расписанию, безжалостный к невыспавшимся глазам. Юки сбросила одеяло, спустила ноги на холодный рифлёный металл. Тело ныло после вчерашней разгрузки. Азиатка натянула комбинезон, накинула халат и открыла дверь.

Носок ботинка задел что-то лёгкое. Фигурка отлетела к противоположной стене и легла на бок: белёсая, с женским лицом и закрытыми глазами, с не то руками, не то крыльями. Танака присела, подняла её, повертела, рассматривая. Птица или женщина? Не разберёшь. Кто-то оставил у самой двери, и гадать кто, не приходилось. Девушка видела лишь одного человека, кто резал на борту пластик. Она пожала плечами и вернулась в каюту, поставила фигурку на полку у изголовья кровати, рядом с пачкой сигарет. Странный жест, конечно, но в этом грузчике похоже вообще всё было странным.

В кают-компании пахло горелым концентратом. Кеса стояла у плиты и встряхивала сковороду. Комбинезон у неё был снят до пояса и подвязан на бёдрах за рукава, серая майка обтягивала угловатые плечи, лопатки ходили под тканью. Жэпэ сидел за столом и наблюдал за женщиной, подперев подбородок ладонью.