Мальчик, который мечтал о любви

Солнце здесь казалось меньше и тусклее земного — бледный, холодноватый диск, повисший низко над зубчатой линией далёких кратеров, — но именно эта его скромность придавала всему пейзажу особую, хрупкую нежность, будто сам свет здесь ступал по планете на цыпочках, боясь потревожить многовековую тишину.

Вдалеке, у самого горизонта, вздымались рыжие барханы дюн, застывшие волнами, будто ветер, слепивший их тысячелетиями, замер на миг, чтобы дать кому-то время полюбоваться результатом своей неспешной работы. Ещё дальше синели зубцы горного хребта, припорошенные тонкой изморозью углекислого инея, а над самой линией горизонта, в глубине темнеющего неба, уже проступали два маленьких, стремительных пятнышка — Фобос и Деймос, спешащие по своим низким, торопливым орбитам, будто даже спутники этой планеты не могли позволить себе роскошь неторопливости.

Ветер за куполом поднимал тонкую алую пыль, закручивая её в короткие, изящные смерчи, которые тут же рассыпались, теряя форму, — мимолётные, невесомые скульптуры из ржавого песка. Где-то у подножия вышки виднелись ряды тепличных куполов колонии, тускло поблёскивающие в вечернем свете, и Мике на мгновение стало мучительно, невыносимо горько от мысли, что вся эта хрупкая, невероятная красота через считаные минуты снова будет разорвана в клочья огнём и грохотом Взрыва — а после начнётся заново, безучастная к тому, сколько раз она уже погибала для всех, кроме него.

— Красиво, да? — раздался вдруг тихий, надтреснутый голос.

Мика вздрогнул и обернулся.

В глубине смотровой площадки, у панели управления, сидел мужчина средних лет в форме станционного диспетчера — сидел прямо на полу, привалившись спиной к погасшему пульту, сложив руки на коленях в жесте, до странности похожем на молитву. Погоны на его форме были расстёгнуты, фуражка валялась рядом, забытая.

— Красиво, — тихо согласился Мика, подходя ближе, но держась на безопасном расстоянии. — Вы диспетчер?

— Был, — мужчина невесело усмехнулся, не поднимая глаз от сложенных рук. — Час назад ещё был. Деймон, если тебе от этого легче. Сейчас я просто человек, который смотрит на самый красивый закат в своей жизни и знает совершенно точно, что он последний.

— Почему последний? — Мика подошёл ещё ближе, чувствуя, как в груди снова, глухо, требовательно застучало тиканье. — Ещё есть время. Ещё можно попытаться улететь.

Диспетчер наконец поднял взгляд — усталый, опустошённый, без единой искры надежды.

— Мальчик, — сказал он мягко, почти с сожалением, — никто не улетит. Ни ты, ни я, ни те бедолаги, что дерутся сейчас за место в ангаре. Орбитальная механика не прощает истерик. Даже если бы у нас было десять исправных челноков вместо двух полуразбитых, для выхода на безопасную траекторию нужно правильное окно запуска, которое я — единственный человек на этой станции, способный его рассчитать, — уже упустил ещё восемь минут назад, когда сидел здесь, парализованный, и смотрел, как гаснут датчики систем управления одна за другой.

— Значит, всё бесполезно? — голос Мики дрогнул.

— Всё было бесполезно ещё до того, как ты родился, — диспетчер горько усмехнулся собственным словам. — Знаешь, что стоит вон там, под нами, в самом сердце станции? Не обычный реактор. Экспериментальный контур. Учёные — умные, амбициозные, до смешного самоуверенные учёные — уже больше года пытались провести здесь эксперимент по локальному управлению временем. Замедлить его, ускорить, замкнуть в петлю ради каких-то теоретических исследований, значения которых я, простой диспетчер, никогда толком не понимал. Мне присылали сводки по энергопотреблению для отчётности, вот и всё, что я знал.

Мика похолодел, чувствуя, как каждое слово диспетчера ложится в его память тяжёлым, ледяным камнем.

— Управление временем, — эхом повторил он.

— Именно, — диспетчер кивнул, глядя куда-то мимо Мики, в багровеющую даль марсианского заката. — И вот результат их гениальности — контур не выдержал собственной нагрузки. Все их изящные уравнения, все их патенты и амбиции сгорят вместе с этой станцией через несколько минут, и уже навсегда, без права на пересдачу. Знаешь, что самое смешное, мальчик? Я до сих пор не уверен, злюсь я на них или благодарен им за то, что успел увидеть этот закат в последний раз настолько ясно, насколько вообще способен видеть человек, которому больше нечего терять.

Он снова опустил взгляд на свои сложенные руки, и Мика вдруг понял, что тихое, едва слышное бормотание, которое он принял за дыхание, на самом деле было словами — простыми, старыми, полузабытыми словами молитвы, которую диспетчер, видимо, не произносил вслух уже очень много лет.

— И это правда конец? — тихо спросил Мика. — Для всех?

— Для станции — да, — диспетчер поднял на него взгляд, и в этом взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на настоящее, невынужденное сочувствие. — А для тебя, парень… не знаю. У тебя странные глаза. Слишком взрослые для такого юного лица. Такие глаза бывают у людей, повидавших куда больше, чем должен видеть человек за одну-единственную жизнь.

Тиканье в груди Мики вдруг застучало оглушительно громко, будто в ответ на эти слова, а марсианское небо за куполом начало медленно, неотвратимо наливаться первым, ещё бледным отсветом приближающейся белой вспышки.

— Иди, мальчик, — тихо сказал диспетчер, вновь складывая руки в молитвенном жесте. — Иди и делай, что должен, до самого конца. А я, пожалуй, останусь здесь и посмотрю на этот закат ещё раз. Хотя бы отсюда он того стоит.

Глава 15. Секунда, которую сотрут

Диспетчер снова замолчал, вернувшись к своей беззвучной, привычной уже молитве, а Мика ещё долго стоял неподвижно, не в силах сдвинуться с места.

«Экспериментальный контур. Управление временем. Учёные, которые сами не понимали, во что играют».

Слова диспетчера крутились в голове, наслаиваясь одно на другое, не желая укладываться во что-то цельное. Если это правда — если станция все эти месяцы была не просто энергетическим узлом, а полигоном для чьих-то амбициозных экспериментов над самим временем, — то тиканье в его собственной груди вдруг переставало казаться случайным уродством, странной мутацией. Оно начинало казаться частью какого-то куда большего, тщательно продуманного плана, в котором Мике, по всей видимости, досталась роль, которую он даже отдалённо не мог себе представить.

Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли — не сейчас, не хватало времени копаться в себе, когда навигационный чип всё ещё лежал где-то в этой самой вышке, в паре шагов от него.

— Мне нужен чип ближней связи, — тихо сказал он диспетчеру. — Навигационный. Он должен быть где-то в диспетчерской панели.

Диспетчер, не открывая глаз, слабо махнул рукой в сторону погасшего пульта у дальней стены.

— Второй разъём слева, — пробормотал он, не прерывая молитвы. — Синяя маркировка. Забирай, если тебе от этого легче, мальчик. Мне уже всё равно.

Мика подошёл к пульту, дрожащими от усталости пальцами нащупал нужный разъём и аккуратно вытащил тонкую, продолговатую пластину чипа, пряча её в карман куртки рядом с остальными деталями.

Внутри у него давно уже пересохло — не от страха, а от самой обычной, унизительно человеческой жажды. Губы потрескались, горло драло при каждом вдохе горячего, пропахшего гарью воздуха. Он огляделся, ища хоть какой-то источник воды, и заметил в углу смотровой площадки маленький технический кулер для персонала — помятый, покрытый пылью, но, кажется, всё ещё исправный.

Он подошёл, нажал на рычаг, и в подставленные ладони с тихим бульканьем полилась тёплая, отдающая металлом вода. Мика жадно, торопливо напился, чувствуя, как каждая капля отдаётся почти болезненным облегчением где-то в пересохшем горле.

— Даже сейчас, — тихо сказал диспетчер, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век, — человеку нужна простая вода. Забавно, правда? Мир рушится, время сходит с ума, а тело всё равно требует своего — пить, дышать, жить ещё хоть немного.

Мика ничего не ответил, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он подошёл к куполу, снова взглянул на марсианский закат — теперь уже не столько с восхищением, сколько с горькой, щемящей тоской человека, прощающегося с чем-то, что никогда по-настоящему ему не принадлежало.

Тиканье в груди становилось всё тяжелее, всё настойчивее.

Он знал этот ритм слишком хорошо. Взрыв был близко.

— Осталось немного, — тихо сказал он, не зная толком, кому он это говорит — диспетчеру, себе самому или самому Времени, застрявшему где-то у него внутри.

И тут диспетчер вдруг открыл глаза.

Не медленно, не сонно — резко, будто его окатили ледяной водой. Он вскинул голову, глядя на что-то за спиной Мики — на нарастающее, едва уловимое дрожание воздуха у самого горизонта событий, которое сам Мика чувствовал не глазами, а всем своим существом.

— Беги! — вдруг закричал диспетчер, вскакивая на ноги так резко, будто в нём в последний момент проснулась вся та сила и решимость, которую он растерял где-то за долгие минуты бессильной молитвы. — Мальчик, беги отсюда, слышишь?! Беги!!

Мика дёрнулся к двери — инстинкт, вбитый в него десятками прошлых циклов, — но что-то в голосе диспетчера, в его внезапной, отчаянной человечности заставило его на долю секунды обернуться.

Диспетчер уже не двигался.

Он застыл посреди смотровой площадки, вытянув руку в сторону Мики, будто всё ещё пытался вытолкнуть его прочь одной лишь силой воли, — а лицо его, за секунду до этого искажённое отчаянной решимостью, теперь медленно, неотвратимо разглаживалось, теряя всякое выражение, будто сама решимость эта была последним, на что у него хватило сил.

Купол над их головами вспыхнул сначала не белым, а глубоким, почти нежным золотисто-оранжевым светом — отражение чего-то огромного, поднимающегося из самого сердца станции, где-то далеко внизу. Мика видел, как этот свет неспешно, почти торжественно разливался по красным пескам за куполом, окрашивая барханы в невозможный, потусторонний багрянец, — а мгновение спустя земля под ногами вздрогнула, и оранжевое зарево взорвалось ослепительной, всепоглощающей белизной.

Стекло купола не выдержало первым — тонкие трещины побежали по нему стремительной паутиной, а затем весь свод разлетелся мириадами сверкающих осколков, подхваченных чудовищной, раскалённой волной, идущей откуда-то из недр вышки.

Мика впервые за все эти бесконечные циклы не отвернулся, не зажмурился. Он смотрел — смотрел, как огненная волна поглощает диспетчера, всё ещё стоящего с вытянутой рукой посреди рушащейся площадки; смотрел, как раскалывается сама вышка, как красные пески за куполом на мгновение озаряются светом ярче самого марсианского солнца; смотрел на смерть — не абстрактную, не где-то за спиной, а прямо перед собой, в упор, во всей её беспощадной, ослепляющей полноте.

А потом наступила тьма.

…

Тишина. Сухой ветер.

Мика открыл глаза — здесь же, на смотровой площадке диспетчерской вышки, там, где его застал предыдущий Взрыв. Купол над головой снова был цел, безупречно прозрачен, и марсианский закат за ним снова разгорался всё той же нетронутой, равнодушной красотой.

У погасшего пульта, привалившись спиной к панели, снова сидел диспетчер — сложив руки в молитвенном жесте, тихо, беззвучно шевеля губами, будто и не вставал никогда, будто и не кричал секунду назад Мике вслед единственное на всю его сломленную жизнь искреннее, отчаянное «беги».

Он не помнил этого. Не помнил, что в последний момент нашёл в себе силы позаботиться о ком-то, кроме себя самого.

Только Мика теперь нёс эту секунду в себе — единственный свидетель чужого, стёртого без следа акта человечности, — и от этого груз внутри его груди становился с каждым разом лишь немного, но неотвратимо тяжелее.

Глава 16. То, что накопилось

Лестница вниз с диспетчерской вышки показалась Мике длиннее, чем была на самом деле.

Он спускался медленно — впервые за много циклов не считая секунд, не вслушиваясь судорожно в тиканье собственной груди. Просто шёл, ступенька за ступенькой, и позволял себе, наконец, подумать.

«Орбитальная механика не прощает истерик», — сказал Деймон. «Окно запуска я упустил ещё восемь минут назад».

Если это правда — а голос старого диспетчера звучал слишком устало и слишком честно для лжи, — то весь этот путь, вся эта бесконечная гонка за пятью деталями теряла смысл ещё до того, как он поднял с пола первый инжектор. Челнок мог быть исправен целиком, до последнего болта, и всё равно никуда не улетел бы вовремя.

Мика остановился на середине лестницы, прижавшись спиной к холодным перилам.