Дурацкая экономика. Великие идеи и большие провалы

3. Он одним из первых сформулировал

количественную логику денег

И вот здесь философ Локк внезапно превращается почти в монетариста XVII века. Главный вопрос: почему цены растут? Меркантилисты часто смотрели на золото как на настоящее богатство. Если золота много — кажется, что страна богатая. Но Локк увидел важную проблему.

Представим, что в стране было: 100 монет и 100 товаров. Условно говоря, на один товар приходится одна денежная единица. А теперь в страну каким-то чудом попало еще 100 монет. Товаров осталось столько же. Но денег стало в два раза больше. Что произошло? Товары не стали в два раза лучше. Рабочие не стали производить в два раза больше. Земля не стала в два раза плодороднее. Просто денег стало больше относительно количества товаров. И в результате возникает давление на цены. Именно здесь Локк приблизился к количественной логике денег: покупательная способность денег связана с их количеством относительно количества товаров и скорости их обращения.

Это один из важнейших шагов в развитии денежной теории. Золото не создает богатство автоматически. Это особенно важно в контексте эпохи. Меркантилист мог сказать: «У нас прибавилось золота — значит, мы стали богаче». Локк заставлял смотреть глубже. Если золота стало больше, а товаров и услуг не прибавилось, страна может просто получить: рост цен. То есть королевский сундук может стать тяжелее, но реального богатства в обществе больше не станет. И это уже почти современная интуиция: деньги сами по себе не являются производством.

4. Он выступил против попытки приказом

установить «правильный» процент

А теперь представим Англию XVII века. Парламент решает: «Процент слишком высокий. Купцам тяжело брать кредиты. Давайте просто законодательно снизим его». Звучит логично. Если кредит дешевле — предприниматели должны брать больше денег. Если предприниматели берут больше денег — должно быть больше производства. Все счастливы. Но Локк посмотрел на эту конструкцию скептически. Потому что процент — это не просто цифра, которую можно нарисовать в законе. Это цена использования денег. И если государство искусственно устанавливает её ниже рыночного уровня, возникает дефицит кредитов.

Представим: реальный рынок готов дать кредит под 6%. А государство говорит: «Нет. Только 4%». Что происходит? Часть кредиторов просто решает: «За такие деньги я вообще не буду давать». Количество доступных займов уменьшается. Спрос на дешевый кредит остается огромным. И начинается поиск обходных путей. Более рискованные заемщики получают деньги через посредников. Появляются дополнительные комиссии. Скрытые платежи. Неформальные займы.

Иными словами: закон может приказать проценту быть ниже, но не может приказать людям перестать учитывать риск и альтернативную стоимость капитала. Локк одним из первых очень четко показал эту проблему.

А что насчет цены товаров? Здесь Локк тоже сделал важное наблюдение. Он различал полезность вещи и ее обменную ценность. Именно поэтому возникает знаменитый парадокс: вода жизненно необходима, но обычно дешева. Алмаз практически не нужен человеку для выживания, но стоит огромных денег.

Почему? Потому что рыночная стоимость определяется не только тем, насколько вещь полезна вообще. Имеют значение: редкость, спрос, предложение и способность людей обменивать один товар на другой. Если воды в изобилии, ее рыночная цена может быть низкой. Если алмазов мало, а желающих их приобрести много, цена будет высокой. Таким образом, Локк помог отделить: «вещь полезна» от «вещь дорого стоит». Это чрезвычайно важное различие для дальнейшего развития теории ценности.

Чему нас учит теория Локка?

Собственность должна быть защищена. Для Локка государство не является владельцем всего общества. Оно существует ради защиты базовых прав. Жизни. Свободы. Собственности. Если человек создал богатство своим трудом, государство не должно просто прийти и сказать: «Спасибо, теперь это наше».

Отсюда вырастает одна из центральных идей либеральной экономики: защита прав собственности создает стимул производить, инвестировать и накапливать. Если человек уверен, что завтра у него никто не отнимет результат труда, он гораздо охотнее вкладывает время и капитал в производство.

Рынок нельзя полностью заменить указами. Локк не утверждал, что рынок всегда идеален. Но он очень рано увидел проблему государственного вмешательства в цены. Нельзя просто объявить: «кредит должен стоить 4%» и ожидать, что все остальные экономические условия исчезнут. Нельзя приказать: «товары должны быть дешевыми» и не подумать о том, почему они вообще стоят столько. Цены отражают множество факторов: редкость, спрос, предложение, риск, затраты, доступность. Поэтому попытка заменить весь этот механизм одним указом часто приводит не к исчезновению проблемы, а к ее перемещению в тень.

Деньги — это не богатство сами по себе. Золото не накормит человека. Монета не построит дом. Слиток не вылечит больного. Все это становится ценным потому, что его можно обменять на реальные результаты человеческого труда. Поэтому экономика должна смотреть не только на количество денег, но и на то, сколько реальных товаров и услуг производится. Можно напечатать или отчеканить сколько угодно денег. Но нельзя одним нажатием кнопки создать: больше еды, домов, врачей, инженеров, энергии, станков. Деньги — это билет на экономические ресурсы, а не сами ресурсы.

Но если довести идеи Локка до абсолютной крайности, появляются весьма неприятные проблемы. Потому что частная собственность — мощный двигатель экономики. Но двигатель тоже можно раскрутить до перегрева.

Крайнее неравенство. Представим общество, в котором собственность полностью защищена. Один человек накопил капитал. Купил землю. Потом еще землю. Потом предприятия. Потом дома. Его дети унаследовали все это. Потом их дети. И через несколько поколений может возникнуть ситуация: одни владеют почти всем, а остальные владеют только своим трудом. Это создает проблему, которую сама логика первоначального присвоения решить не может. Если богатство можно передавать по наследству и бесконечно накапливать, первоначальная связь: «труд → собственность» со временем становится гораздо менее очевидной. Человек может владеть огромным состоянием не потому, что сам что-то создал, а потому, что его прапрадед однажды удачно приобрел землю. И здесь появляется вечный спор современной экономики: где заканчивается справедливое право собственности и начинается чрезмерная концентрация богатства?

А кто будет строить то, что невыгодно частнику? Представим пожарную службу. Она должна приехать к человеку, когда у него загорелся дом. Но сколько этот человек должен заплатить за то, чтобы пожарная машина вообще стояла рядом? А дороги? А базовая инфраструктура? А санитарная система? А фундаментальная наука? А вакцинация? А защита от наводнений? У многих таких благ есть важная особенность: ими пользуются многие люди одновременно, а заставить каждого отдельно оплатить полную стоимость сложно. Поэтому идея: «просто защитим частную собственность, а рынок решит остальное» не всегда работает. Современное государство во многом появилось именно потому, что существуют задачи, которые рынок либо решает плохо, либо не решает вообще.

Проблема «дикой земли». И здесь теория Локка столкнулась с одной из самых тяжелых исторических проблем. Если считать, что право собственности возникает прежде всего через обработку земли, возникает опасный вопрос: а что делать с людьми, которые используют землю иначе? Представим коренное население, которое не строит европейские фермы. Оно охотится. Кочует. Использует лес сезонно. Считает землю общей территорией, а не индивидуальным товаром.

С точки зрения европейского колонизатора можно было сказать: «Они ничего здесь не выращивают. Значит, земля фактически ничья». А дальше появлялось удобное оправдание: «Мы обработаем ее — следовательно, она станет нашей». Так философская теория собственности могла превращаться в инструмент колониального захвата. И это один из самых серьезных исторических вопросов вокруг наследия Локка. Потому что идея, которая должна была защищать человека от произвола власти, в определенных условиях могла использоваться для оправдания лишения других людей их собственности.

Так что же на самом деле оставил после себя Джон Локк?

Его экономический вклад невозможно отделить от его политической философии. Локк сделал нечто гораздо более фундаментальное, чем просто написал несколько трактатов о деньгах. Он изменил исходную точку экономического анализа. До него очень часто начинали с государства: «Что нужно королю?» Локк начал с человека: «Что принадлежит человеку по праву?» И дальше выстроил цепочку: человек владеет собой → человек владеет своим трудом → труд создает собственность → собственность требует защиты → деньги позволяют сохранять и обменивать стоимость → цены формируются через взаимодействие людей → государство должно защищать правила игры, а не полностью заменять рынок. Именно поэтому Локк стал одним из интеллектуальных предшественников современной либеральной экономической традиции.

Если Петти сказал: «Давайте измерим богатство страны», то Локк задал другой вопрос: «А кому вообще принадлежит это богатство?» И ответ оказался революционным: не королю. Не государству. Не аристократии просто потому, что она аристократия. А человеку — в той мере, в какой его право на жизнь, труд и собственность может быть обосновано. И именно отсюда начинается одна из главных идей современной экономики: богатство имеет значение не только потому, что его можно посчитать, но и потому, что нужно понимать, кто имеет право им распоряжаться.

Локк, по сути, поставил перед экономикой вопрос, который она до сих пор не смогла окончательно закрыть: где проходит граница между свободой человека владеть результатами своего труда и обязанностью общества не превращать эту свободу в право одного человека владеть всем?

Резюме главы:

— Главная заслуга: доказал, что частная собственность рождается из личного труда человека, заложил основы количественной теории денег и доказал бессилие государства перед законами рынка.

— Богатство создает труд, права человека первопрестольные, а государство — это просто нанятый гражданами охранник для защиты их собственности.

— Твой труд делает вещь твоей. Не мешай деньгам крутиться, не пытайся регулировать цены законами, и не давай власти сунуть руку в твой кошелек без твоего согласия

— Главный урок: ни одно государство не сможет искусственно сделать ресурсы «дешевыми» с помощью законов. Как только вы пытаетесь обмануть рынок, рынок отвечает дефицитом и уйдет в тень.

Часть II. Физиократы

Глава 11. Франсуа Кенэ

Франсуа Кенэ (1694—1774) — человек, который пришел в экономику на седьмом десятке лет, имея за плечами блестящую карьеру в медицине. Сын бедного крестьянина, он самоучкой выучился грамоте, стал выдающимся хирургом, вылечил кучу аристократов и в итоге дослужился до должности личного врача маркизы де Помпадур и самого короля Людовика XV. Кенэ смотрел на государство глазами медика. Заведя дружбу с анатомией, он рассуждал так: если у человека есть сердце, сосуды и кровь, которая разносит питательные вещества по организму, то у государства должен быть аналог — денежный и товарный оборот, который разносит блага по обществу.

В чем же именно его главный вклад в экономику? Кенэ вошел в историю как человек, придумавший макроэкономику и первый баланс общественного продукта.

1. Создал «Экономическую таблицу» (1758)

Это был главный интеллектуальный фокус Кенэ. До него экономисты обычно разбирали хозяйство на отдельные детали. Один писал о торговле. Другой — о налогах. Третий — о деньгах. Четвертый — о сельском хозяйстве. Но Кенэ посмотрел на всё это глазами врача и задал совершенно другой вопрос: «А как всё это работает вместе?» В 1758 году он опубликовал свою знаменитую «Экономическую таблицу».

Он выделил три главных класса: крестьянство — производительный класс; землевладельцы — владельцы земли, получающие ренту; ремесленники и торговцы — так называемый «бесплодный» или «стерильный» класс. И показал, как между ними движется произведенный продукт. Крестьянин выращивает зерно. Часть урожая оставляет себе для следующего цикла производства. Часть продает. Полученные деньги идут землевладельцу в виде земельной ренты. Землевладелец тратит эти деньги на продукты питания и промышленные товары. Ремесленник получает выручку и покупает сырье и продукты у других участников системы. Деньги снова возвращаются к производителям. И цикл начинается заново.

Вот в чем был настоящий прорыв. Кенэ впервые попытался показать экономику не как склад отдельных товаров, а как непрерывное движение доходов, расходов и продукта между секторами общества. То есть богатство — это не просто то, что где-то лежит.

Оно постоянно: производится → распределяется → обменивается → потребляется → снова производится. Именно эта идея впоследствии окажется чрезвычайно важной для развития макроэкономики. Через много десятилетий экономисты начнут строить таблицы межотраслевого баланса, национальные счета и модели кругового потока доходов. А в XX веке Василий Леонтьев создаст знаменитый анализ «затраты — выпуск», который по духу действительно напоминает попытку Кенэ увидеть экономику как систему взаимосвязанных потоков. Поэтому Кенэ можно считать одним из первых людей, который посмотрел на экономику сверху и сказал: «Это не куча отдельных рынков. Это один огромный организм».

2. Сформулировал учение о «чистом продукте»

Но здесь Кенэ становится гораздо более спорным. Он задал вопрос, который сегодня звучит совершенно фундаментально: «Где именно возникает новое богатство?» Потому что одно дело — создать новый продукт. И совсем другое — просто изменить форму уже существующего. Представим крестьянина. Он посадил одно зернышко. Земля дала ему десять. Получается: было 1, стало 10. Появилось 9 дополнительных единиц продукта. Вот это Кенэ и называл «чистым продуктом». Для него сельское хозяйство было уникальным сектором именно потому, что природа сама участвует в создании дополнительного продукта. Человек трудится. Но земля делает что-то еще. Она превращает вложенное семя в значительно больший урожай.

А теперь представим столяра. Он берет: дерево, гвозди, инструменты, свой труд и делает стол. Но откуда взялось дерево? Из природы. Гвозди тоже были произведены раньше. Столяр изменил форму уже существующих материалов. С точки зрения Кенэ, он не создал нового чистого продукта в том же смысле, в каком его создает сельское хозяйство. Поэтому ремесленников, торговцев и промышленников он относил к так называемому: «бесплодному» или «стерильному» классу.

Сегодня это звучит почти оскорбительно. И, честно говоря, так и было. Представьте современного инженера, который узнает, что по теории Кенэ он: «ничего нового не создает». Он бы, вероятно, сначала очень удивился. А потом отправил бы Кенэ счет за консультацию. Но важно понимать исторический контекст. Кенэ не утверждал, что ремесленники бесполезны в бытовом смысле. Он считал их необходимыми для функционирования экономики. Без них нельзя было бы переработать сырье. Нельзя было бы изготовить инструменты. Нельзя было бы построить одежду, мебель, корабли и дома. Но он считал, что они не создают чистого излишка сверх стоимости использованных ресурсов. Именно здесь проявилась главная особенность физиократии: земля — источник чистого продукта.

Эта теория сегодня считается ошибочной в своей строгой форме. Промышленность действительно способна создавать добавленную стоимость. Инновации, технологии, организация производства и человеческий капитал могут резко увеличивать выпуск. Но исторически идея Кенэ сыграла огромную роль. Он впервые заставил экономистов систематически задавать вопрос: «Не просто сколько производится, а где возникает экономический излишек?» А это уже совсем другой уровень анализа.

3. Изобрел концепцию «Естественного порядка»

Кенэ был врачом. Он прекрасно знал устройство человеческого организма. И видел, что организм — это не машина, которую нужно ежесекундно контролировать. Если человек здоров, огромное количество процессов происходит самостоятельно. Сердце работает. Кровь циркулирует. Органы взаимодействуют. Организм поддерживает равновесие. И Кенэ перенес эту идею на общество.

Он предположил: экономика тоже обладает естественным порядком. Существуют объективные экономические законы. И если государство постоянно вмешивается: запрещает, ограничивает, вводит бесконечные пошлины, контролирует цены, мешает торговле, то оно может не улучшить систему, а наоборот — нарушить ее естественное функционирование.

Отсюда появляется знаменитая физиократическая идея: «Laissez faire, laissez passer». Условно: «Дайте людям делать, дайте товарам двигаться». Не нужно каждый раз спрашивать у чиновника: можно ли продать, можно ли купить, можно ли перевезти, можно ли открыть производство, можно ли вывезти товар. Если человек хочет работать, а товар хочет попасть от производителя к покупателю — не мешайте без необходимости.

И здесь Кенэ сделал важный интеллектуальный поворот. Меркантилисты часто смотрели на государство как на огромный механизм управления торговлей. Физиократы начали говорить: «Может быть, государству вообще стоит перестать дергать экономику за каждую ниточку?» Не потому, что государство не нужно. А потому, что оно не должно постоянно пытаться заменить собой рынок.

Причем Кенэ не был анархистом. Он выступал за сильную государственную власть. Но считал, что задача власти — прежде всего защищать естественный порядок, собственность и безопасность, а не душить хозяйственную жизнь бесконечными ограничениями. Именно поэтому физиократы стали важнейшими предшественниками идеи экономического либерализма. Позже эту линию мысли подхватят другие экономисты. А затем она войдет в историю под более широким названием: laissez-faire.

4. Предложил единый налог на землю

Если именно сельское хозяйство создает чистый продукт, то возникает простой вопрос: с кого брать налоги? В XVIII веке налоговая система Франции была невероятно сложной. Разные налоги. Разные сословия. Разные исключения. Разные сборы. Разные посредники. И огромное количество бюрократии. Кенэ посмотрел на это и предложил: «А зачем всё это?»

Если земля является главным источником чистого продукта, то именно земельная рента и должна стать основной налоговой базой. То есть вместо огромной паутины налогов: на торговлю, производство, потребление, перемещение товаров, различные операции, можно сделать один основной налог: налог на чистый доход от земли.

Логика была простой. Представим фермера. Он производит урожай. Часть урожая нужна ему самому. Часть идет на семена. Часть — на содержание хозяйства. А оставшийся излишек представляет собой чистый продукт. Именно этот излишек, по Кенэ, в конечном счете и является настоящим источником общественного богатства. Поэтому государству разумнее брать налог с земельной ренты, чем постоянно обкладывать налогами производство и обмен.

И здесь появляется очень современная мысль: не облагай налогом то, что хочешь стимулировать. Если ты хочешь больше производства — не душишь производителя налогами. Если хочешь больше торговли — не ставишь на каждую сделку дополнительный сбор. Если хочешь, чтобы земля использовалась эффективно — налогируешь экономическую ренту от земли. Именно поэтому идея единого земельного налога впоследствии окажет влияние на многих экономистов, особенно на Генри Джорджа, который через столетие предложит собственную знаменитую версию земельного налога.

Почему Кенэ вообще оказался таким важным?

Потому что он сделал невероятно важную вещь. Он перестал смотреть на экономику как на набор отдельных действий: крестьянин выращивает зерно, купец продает ткань, ремесленник делает мебель, король собирает налоги. Кенэ попытался увидеть: как всё это связано между собой. Крестьянин получает доход. Доход превращается в спрос. Спрос становится выручкой другого производителя. Эта выручка снова превращается в доход. Доход выплачивается землевладельцу. Землевладелец снова тратит деньги. И вся система начинает двигаться по кругу. Вот почему его «Экономическая таблица» стала таким важным событием. Он фактически нарисовал карту кровообращения экономики. И пусть его конкретная теория о том, что только земля создает новый продукт, оказалась слишком узкой, сама идея экономического кругооборота оказалась намного долговечнее.

Где теория Кенэ ломается? И вот здесь начинается самое интересное. Потому что Кенэ был одновременно гениальным систематизатором и пленником собственной эпохи.

«Промышленность ничего не создает» — очевидно неверно. Сегодня мы прекрасно знаем: заводы создают добавленную стоимость. Инженеры создают технологии. Программисты создают программное обеспечение. Логисты повышают ценность товара, доставляя его туда, где он нужен. Торговец тоже создает экономическую ценность, потому что перемещает товар от того, кому он не нужен, к тому, кто готов за него платить. Поэтому разделение: земля = производительная, все остальные = стерильные оказалось слишком примитивным. Но исторически оно было важным первым шагом к другому вопросу: как разные отрасли экономики создают и распределяют добавленную стоимость?

Сельское хозяйство тоже не всегда дает возрастающий излишек. Кенэ видел перед собой Францию XVIII века. Для него земля была центральным источником богатства. Но современная экономика показала, что сельское хозяйство тоже зависит от: технологий, машин, удобрений, логистики, капитала, научных знаний, инфраструктуры. Сегодня урожайность может расти не потому, что природа внезапно стала щедрее, а потому, что человек научился использовать землю гораздо эффективнее. Получается забавный исторический парадокс: Кенэ хотел показать, что природа производит богатство. А последующее развитие сельского хозяйства показало, насколько сильно сам человек способен изменить производительность природы.

«Дайте рынку свободу» тоже не означает «государство не нужно». Это, пожалуй, самая частая ошибка при чтении физиократов. Laissez-faire не означает: «Уберите государство и пусть все дерутся». Без государства рынок может столкнуться с: монополиями, мошенничеством, загрязнением, нарушением контрактов, отсутствием общественных благ, информационными проблемами. Поэтому современный смысл идеи гораздо осторожнее: рынку нужна свобода там, где свободный обмен действительно работает лучше административного контроля. И государству приходится определять: где вмешательство необходимо, а где оно только мешает.

Так что же оставил после себя Франсуа Кенэ?

Он ошибался в очень важной вещи: не только земля создает богатство. Но он оказался прав в гораздо более глубоком наблюдении: экономика — это единая система. Он первым попытался увидеть ее целиком. Не один рынок. Не одну отрасль. Не одну налоговую систему. А круговорот производства, доходов, расходов и богатства между различными группами общества. И поэтому его можно представить, как человека, который впервые взял экономику за руку и сказал: «А теперь давайте посмотрим, как кровь ходит по всему организму». До Кенэ экономисты изучали отдельные органы. После него появилась идея: у экономики есть кровообращение. И именно поэтому его «Экономическая таблица» пережила собственную теорию автора. Потому что ошибиться в том, кто именно создает богатство, можно. А вот идея о том, что все части экономики связаны потоками доходов и расходов, оказалась практически бессмертной.