Тени над державой

Когда секретарь вышел, Екатерина вздохнула и опустилась в кресло. Вчерашний секретный доклад Генерал-прокурора Вяземского лежал под сукном: воеводы в Казанской и Белгородской губерниях держали приказных исключительно на «кормлении от дел», а деньги казны из недоимок уходили на покрытие суконных подрядов.

Государыня понимала: сломать эту привычку одним указом невозможно. Империя требовала сотен тысяч грамотных рук, а казна не могла дать им и половины положенного содержания.

Уездный город. Воеводская канцелярия

В провинциальной Воеводской избе было прохладно и темно. Воеводский товарищ принимал купеческого старосту, пришедшего с челобитной о задержке рекрутского набора.

— Дело твоё сложное, — важно произнёс воеводский товарищ, разглядывая синюю печать на челобитной. — В губернию рапорт посылать надо, а у нас ни прогонных денег для курьера, ни бумаги казённой не осталось.

Купеческий староста, знавший порядок, вынул из-за отворота кафтана кошелек и аккуратно опустил его рядом с чернильницей.

— На канцелярские нужды, батюшка. Только бы до покровских ярмарок наших ребят не требовали.

Воеводский товарищ сдвинул кошель в глубокий карман сюртука:

— Теперь дело пойдёт окладным порядком. Приказным накажу, чтоб выпись заготовили к завтрашнему дню.

— А результат верен будет? — тихо спросил купец.

— Верен ли результат, Бог ведает да Губернское правление, — отрезал воеводский товарищ. — Я берёг твоё время. А за Высочайшую волю я ответа не даю.

Доклад Генерал-прокурора А. А. Вяземского

Александр Алексеевич Вяземский разбирал с ревизорами материалы по жалобе на Нижегородскую канцелярию.

— Жалование там три года как не выдавалось, — сухо докладывал обрядчик дел. — А между тем канцеляристы строят каменные дома, а воевода держит выездные экипажи.

Вяземский нахмурился:

— Взяточничество?

— Не только. Вся канцелярия переведена на «акциденции» от просителей. Без дачи ни одна выпись не выдаётся.

— Императрица требует строгих мер и указаний, — проговорил Вяземский, глядя на стопу бумаг. — Если мы сменим весь состав Нижегородской конторы, кто сядет за окладные книги? Кто будет собирать подушный сбор?

— Найти новых негде, Александр Алексеевич. Прочие губернии сидят на том же законе.

Генерал-прокурор поднялся:

— Наказать только начальника конторы за вымогательство и государственный ущерб. Остальным чинам учинить строгое внушение. Канцелярия останавливаться не должна.

Тверская деревня

В волостном селе староста собирал с крестьян подушную подать, добавляя к ней отдельную полушку «на воеводский поезд».

Возле избы стояла вдова, утирая край платком:

— Милосердуй, староста. Хлеба нет, последнюю овцу на базаре продала, чтобы казённый оклад закрыть. Откуда ещё полушку взять?

Староста вздохнул, не поднимая глаз от счётной доски:

— Не дашь полушку, приедет воеводский сержант. Он овцой не возьмёт, он всю избу выставит на правеж. Я не себе беру, мне самому воеводским приказным за выпись платить надо. Так повелось: не подмажешь приказ, деревня без защиты останется.

Санкт-Петербург. Приёмная светлейшего князя Платона Зубова

В приёмных залах фаворита на Миллионной улице толпились сановники, заграничные резиденты, армейские генералы и южные подрядчики. В воздухе стоял густой аромат французских духов, заморского табака и накрахмаленных жабо.

Молодой капитан-лейтенант Фёдор, прибывший из Севастопольского адмиралтейства с донесением о состоянии Чёрноморского флота, ждал вызова на лавке у резных дверей.

Сидевший подле него пожилой коллежский советник тихо проговорил:

— Ты, флотский, со своим рапортом о гнилых канатах за двери не пройди. Светлейшему не о недостачах докладывать надо, а о проектах, где казённый капитал оборачивается.

— У меня приказ адмирала донести о голоде в экипажах и провиантской недодаче, — твёрдо ответил Фёдор.

Советник усмехнулся:

— Донесёшь, рапорт лежать останется в сундуке Кабинета. У Платона Александровича день расписан: отдача черноморских земель, винные откупы, подряды на южные крепости. Без рекомендации или откупного векселя к подписи ничего не пойдёт. Нынче служба идёт через фаворитский двор: не зацепишь интерес светлейшего, останешься на рейде без сапог и провианта.

Из внутренних покоев вышел секретарь в шитом серебром кафтане, держа в руках реестр челобитных:

— Кто по подряду на поставку корабельного дуба в Николаев?

Вперёд выступил плотный купец с вексельной папкой. Секретарь, не смотря на него, тихо произнёс:

— Пятая доля от государственной сметы на «домовые нужды» канцелярии зафиксирована?

— Всё по договору, ваше высокоблагородие, — поклонился купец, передавая сургучный конверт. — Сверх сметы вексель на херсонские суконные заводы приложен.

— Проходи к секретарю по флотским делам, — отрывисто ронял чиновник, вычеркивая имя из списка.

Кабинет светлейшего князя

Платон Зубов — фаворит, генерал-фельдцейхмейстер и кавалер всех российских орденов сидел за столом из красного дерева, перебирая указы о пожаловании земель в новоприобретенной Очаковской области.

Напротив стоял южный заготовитель сукна:

— Ваше сиятельство, тридцать копеек за аршин — цена крайняя. При таком удержании сукно на армейские кафтаны придётся ставить маломерное.

Зубов, не поднимая глаз от карты Польского края, сухо произнёс:

— Зато подряд на пять лет вперёд и без конкурса через Военную коллегию. Десять процентов от суммы контракта отдашь в Черноморскую адмиралтейскую канцелярию. Не согласен, отдадим подряд херсонским купцам. Они и за двадцать пять копеек сошьют.

Купец сглотнул, поклонился и опустил голову:

— Согласен, ваше сиятельство. Указ подпишите.

Одесса. Штаб адмирала Осипа де Рибаса

В Гаджибее, переименованном в Одессу, пахло морем, свежей сосновой стружкой и каменной пылью. В кабинете главного начальника и строителя города адмирала де Рибаса кипела работа. На столе лежали чертежи мола, эллингов и купеческих складов.

Де Рибас объяснял инженер-полковнику де Волану план застройки Портовой линии:

— Нам нужно поставить мол до осенних штормов. Казна даёт деньги со сбоем, а Петербург требует отчётов о готовой гавани.

— Не хватает подвоза бутового камня и леса, Осип Михайлович, — ответил де Волан. — Подрядчики просят наличный аванс.

Де Рибас ухмыльнулся, закручивая ус:

— Отдай откуп на портовые сборы и место под склады греческим купцам. Они дадут наличную ассигнацию прямо сейчас.

— А как же Указ о казённых торгах? — нахмурился инженер.

— Указ в Петербурге, а мы на краю империи, Франц, — отрезал де Рибас. — Купцы получают вольную торговлю и места у пристани, мы деньги на постройку мола и жалование рабочим ротам. Наш интерес поднять город и флот. А в бумагах для Кабинета напишем: «На постройку гавани израсходовано по смете из сумм Портового правления».

Зал Зимнего дворца. Доклад Кабинет-секретаря

Императрица Екатерина II сидела в глубоком кресле, укрыв ноги меховой полостью. На столе перед ней лежала стопа Высочайших указов о пожаловании имений и крестьянских душ за польские и турецкие походы.

Кабинет-секретарь Грибовский зачитывал статьи:

— …Графу Зубову три тысячи душ в Подольской губернии и казённые земли по Днестру. Адмиралу де Рибасу два участка под строительные дачи в Очаковской степи.

Государыня взяла перо:

— Подпишу. Служба на юге тяжела, земли надо заселять и укреплять знатными дворянами.

Грибовский осторожно заученным тоном заметил:

— Ваше величество, Сенат рапортует, что отдача государственных деревень в частное владение уменьшает поступление подушного сбора в казённую палату.

Екатерина посмотрела на него строгим взглядом:

— Империю держат не подушные алтыны, Грибовский. Империю держат верные люди, которые стоят во главе полков и флотов. Если мои генералы и министры не будут богаты и признательны престолу, казна не спасет от смуты. Подписывай указы.

Санкт-Петербург, 1783 год. Гостиная княгини Дашковой

В зале княгини Екатерины Романовны Дашковой, недавно пожалованной директором Академии наук, господствовал дух Просвещения. Пахло восковыми свечами и свежей типографской гарнитурой, Екатерина Романовна истинно услаждалась, когда в её дом приносили первины академических тиснений.

Нынче у неё собрались мужи, коих имена уже становились славой отечественной словесности: Денис Иванович Фонвизин, Гавриил Романович Державин и издатель Николай Иванович Новиков.

— Поверьте, Денис Иванович, — вещала княгиня, обращаясь к Фонвизину, — ваша комедия «Недоросль» произвела такое движение в умах, что о ней судят даже в отдаленных наместничествах. И не яко о забавном фарсе, но яко о зеркале, в коем всяк принужден усмотреть собственные нестроения.

Фонвизин чуть склонил голову, выдерживая благородную скромность:

— Я не искал обиды личностям, Екатерина Романовна. Я возымел намерение лишить покрова вред, происходящий от небрежения к наукам. Ежели дворянин возрастает в невежестве, он делается обузой и опасностью для своего Отечества. Госпожа Простакова не есть зверь от рождения, но слепое неведение делает её лютой мучительницей дворовых.

Державин, сидевший у окна в вицмундире, усмехнулся:

— А я в оде «Фелица» восхотел предъявить иное: как просвещённая Монархиня способна служить образцом для подданных. Я не слагал фимиама, я изображал идеал, к коему надлежит прилежать всякому гражданину.

Новиков, строгий и озабоченный трудами, тихо молвил:

— Однако же единого изящного стихотворства мало. Надобны книжицы, доступные всякому званию. Оттого я и понуждаю типографии тиснуть учебники, азбуки да сатирические листки. Желаю, дабы слово полезное не закоснело в аристократических залах, но проникало в уезды, в школы и в мещанские дома.

Присутствовавшие в гостиной молодые академические слушатели и писатели внимали с глубоким почтением: печатное слово на их глазах претворялось из придворного услаждения в суд общественной совести.

Печатный двор Новикова: Слово к исправлению

На следующий день Новиков посетил печатню, где производилось тиснение его изданий. В залах стоял стук деревянных и чугунных прессов, пахло олифой и сырой бумагой, а на столах покоились стопы свежих гранок.

Николай Иванович обходил наборщиков, лично осматривая каждый лист:

— В этой строке допущена погрешность! — строго указал он мастеру. — Искажено разумение речи. А разумение — есть главное. Мы не просто буквы отливаем, мы мысли внедряем в общество. Коли мысль выйдет кривой, то и поступок читателя будет неверным.

Обращаясь к молодым подмастерьям и корректорам, Новиков молвил:

— Если кто спросит, к чему столько журналов, ответьте: «Трутень» и «Живописец» выходят не для праздного смеха. Они тиснуты для того, дабы человек научился примечать порок не в абстрактном супостате, а в собственном обиходе. Дабы чиновник, прочтя сатиру, вострепетал: «А ведь и я беру посулы!» Дабы помещик, посмеявшись над Простаковой, спохватился: «А ведь и я держу своих людей в невежестве!».

Один из молодых наборщиков замешкался:

— Но в силах ли сатирическое слово переменить обычаи, укоренённые веками?

Новиков ответил без улыбки:

— Слово не ломает уклад в одночасье. Но оно рождает сомнение в душе. А сомнение есть первая ступень к исправлению. Коли человек устыдился того, что вчера почитал за обыкновение, стало быть, печатное слово совершило своё дело.

В театре: Смех, обращённый в стыд

В Вольном театре на Васильевском острове давали представление «Недоросля». Зал был полон: сидели знатные сановники, молодые офицеры, купцы и столичные учителя.

Когда на подмостках Простакова принялась бранить подвластных, будто весь мир создан для её произвола, партер отозвался смехом. Но по мере того как раскрывалась глупая жестокость, веселье утихало. А когда Митрофан равнодушно оттолкнул мать с речью: «Да отвяжись, матушка, как навязалась!» — в зале воцарилась тяжёлая тишина. То была тишина устыдившегося общества.

После спектакля Фонвизина встретили у выхода почитатели и затеяли разговор.

— Приметили ли вы, как переменился дух публики? — спросил писатель у присутствовавших. — Сперва забавлялись, а после прискорбно стало. В том и

состоит истинная цель сатиры: не тешить праздность, но призвать гражданина к строгому разбору самого себя.

— Но ведь многие изволят гневаться, — заметил один из молодых офицеров. — Твердят, будто вы возводите поношение на благородное сословие.

Денис Иванович пожал плечами:

— Пусть гневаются. Лучше досадовать на правду, нежели гордиться спесью. Коли моя пьеса заставит хотя бы одного отца задуматься над воспитанием сына, значит, труды мои не пропали втуне.

В письменном покое Державина

В те же дни Гавриил Романович Державин принимал у себя молодых поэтов. На столе мастера покоились черновики од, испещрённые его размашистым почерком.

— Я искал слог, — говаривал Державин, прохаживаясь по покою. — Торжественная ода прежде служила лишь для похвалы. Но я уразумел: высокий слог можно обратить на обличение неправды. Пусть стих гремит, а предмет под ним будет низок, сам контраст поразит разумение читателя!

— Зрите ли? — продолжил Гавриил Романович. — Я не нарицаю имен. Но всякий неправедный судья или грабитель народный узнает в сих стихах своё нечестие. И в том заключается сила поэта: выговорить истину так, дабы всяк уразумел, но ни один вельможа не мог объявить: «Сие сложено лично против меня».

***

Век Екатерины II предъявил России новое явление: словесность претворилась из придворного стихосложения в дело общественной пользы. Фонвизин извлекал смех, дабы пробудить стыд. Державин возвышал одический стих, дабы разить порок. Новиков подвизал типографские станки, дабы полезное слово проникло в каждый уезд.

И сама Монархиня поощряла сие просвещение, участвовала в журналах и верила, что разум способен исправить нравы.

Но в этом движении проступала и иная сторона: слово, призывающее к исправлению, разило глубоко. Оно способно было разбудить не только совесть, но и гнев. И спустя десятилетия этот гнев востребует не просто исправления отдельных пороков, а коренного переустройства всего казённого уклада, того самого, сквозь который в XIX веке пройдёт следующий герой русской словесности, Арсений Нечаев.

Глава 7. Рассвет после бури. Как рушилась эпоха временщиков

Зимний дворец. Первые часы нового царствования

В залах Зимнего дворца воцарилась непривычная, строгая тишина. Ушли в прошлое шумные дежурства фаворитов и дворянские съезды. Придворные чины молча замерли вдоль стен в ожидании новых Высочайших повелений.

Император Павел стоял у окна Кабинета, глядя на туманную Неву. Подле него с пачкой донесений находился граф Фёдор Васильевич Ростопчин.

— Всё, что раздавалось по личной милости, — произнёс Павел, поворачиваясь к секретарю, — должно быть возвращено в рамки строгого устава. Ни одна деревня, ни один рубль, отданный в обход государственной пользы, без поверки не останутся.

Ростопчин склонил голову:

— Государь, Сенату и Казённым палатам подготавливаются рескрипты о наложении секвестра на сомнительные пожалования и остановке не выслуженных пенсий.

— Я не мщения ищу, а порядка, — отрезал император. — Кто служил по уставу и присяге — останется при чине и жаловании. Но тот, кто путал государственную казну с собственным карманом, ответит по всей строгости военных законов.

В двери тихо постучал дежурный адъютант:

— Ваше императорское величество, генерал-фельдцейхмейстер князь Зубов просит аудиенции.

Павел замер, выпрямил осанку и сухо отдал приказ:

— Отказать. Передать князю, чтобы заготовил отсчётные ведомости по Канцелярии главной артиллерии и Фортификации. Пусть привыкает к тому, что отныне не фаворитский двор открывает двери, а усердие к службе и устав.

Санкт-Петербург. Правительствующий Сенат

В Сенатской канцелярии сменился сам дух службы. Пропали неспешные беседы за сальным огарком, столы канцеляристов были расчищены от

посторонних челобитных, а на сукне лежали новые Высочайшие указы о форме одежды и порядке делопроизводства.

Титулярный советник Илья Петрович разбирал экстренные предписания о поверке смет. Подле него стоял старый протоколист Кузьма Степанович, нервно поправляя треугольную шляпу нового образца.

— Слышал, Кузьма Степанович? — тихо проговорил Илья. — Кабинет с сего дня требует сплошной выверки всех подрядов по Морскому и Военному ведомствам за последние три года.

— Слышал, Илья, — вздохнул старослужащий. — Нынче не про «акциденцию» спрашивают, а требуют сличить окладные книги со шнуровыми журналами. Поймают на недодаче хотя бы алтына, не просто со службы сдвинут, а покроют штаб-офицерским судом.

В канцелярию вошёл обер-прокурорский инспектор с пачкой актов:

— Где книги расхода сумм на канцелярию и протоколы дачи выписей?

Илья мгновенно поднялся с места:

— Все книги запечатаны, ваше высокоблагородие. Реестр выверен до копейки.

Инспектор строго осмотрел документы:

— Смотрите, чтобы всякая цифра подкреплялась подлинным ордером. Нынче за каждую утаённую душу и неверную ассигнацию ответ держать перед монаршим гневом.

Подмосковное имение князя Зубова

В подмосковной вотчине, ещё недавно пожалованной светлейшему князю из государственных земель, работала Сенатская ревизионная комиссия.

Ревизоры в строгих мундирах запечатывали амбары, переписывали конские заводы и скрупулезно сверяли ревизские сказки с наличным числом крестьянских дворов.

Приказчик князя, сжимая в руках жалованную грамоту, пытался заявить протест:

— Имение передано его сиятельству Высочайшим указом в вечное и потомственное владение! Это частная собственность!

Старший ревизор, не отрываясь от ведомости, сухо перебил:

— Указ Екатерины II проверяется на предмет отчуждения государственных земель без согласия Сената. Нам поручено установить: сколько недоимки числится за этой волостью и не было ли здесь укрывательства рекрутских наборов.

— Но князь… — начал было приказчик.

— Князь от дел отстранён, — отрезал ревизор. — До завершения сыска имение поступает под опеку Казённой палаты.

Одесса. Штаб-квартира адмирала де Рибаса

В Одесском порту притихла стройка. Рабочие роты стояли в казармах, а на верфях прекратилась пилка корабельного леса.

Адмирал де Рибас сидел в своём кабинете перед разложенными планами южных фортификаций. В дверь вошёл его адъютант с пакетом из Государственной военной коллегии:

— Ваше превосходительство, пришёл рескрипт. Все ассигнования на постройку порта приостановлены до прибытия правительственной комиссии. Требуют предоставить первичные сметы и договоры с греческими и иностранными купцами.

Де Рибас медленно отложил циркуль:

— Назначена поверка… Спрашивают о ценах за сажень каменной кладки и прогонных деньгах.

— Говорят, государева воля такова: пересмотреть все права на портовые сборы, дарованные при прошлом царствовании, — добавил адъютант.

Де Рибас поднялся и подошёл к окну, за которым виднелись недостроенные молы:

— Мы возводили крепость и порт на пустом берегу, не жалея сил. Но нынче петербургские чиновники считывают не построенные гавани, а рубли и алтыны в ведомостях. Что ж, приготовим книги. Нам таить нечего: город стоит, порт принимает корабли.

Деревня под Курском. Извещение о казённом секвестре

В волостном селе у правления собрались крестьяне. Волостной писарь зачитывал свежий указ, присланный из Губернского правления:

— «Впредь до Высочайшего разбора дело о передаче волости в дворянское владение приостановить. Все подати и сборы вносить сполна в палату по прежним окладным книгам. Самовольные поборы и барщинные сверхнормы строго воспрещаются».

Мужики переглядывались, не смея верить услышанному. Старый староста, сняв шапку, негромко молвил:

— Значит, покамест опять под казной стоим. Ни воеводскому приказчику, ни дворовому тиуну лишнего гроша не отдавать.

— А если новый барский указ придёт? — спросил кто-то из толпы.

— Придёт указ, будем повиноваться, — ответил староста. — А пока бумага с государевой печатью требует платить строго по закону, так тому и быть. Нынче за порядок и в Петербурге, и в деревне строго спрашивают.

Кабинет Павла I. Поверка екатерининских пожалований

В кабинете императора Павла горели свечи. На широком столе из зелёного сукна лежали стопки дел, доставленных из Кабинета Ея Императорского Величества и Сенатской канцелярии. Это были реестры земель, чинов и дач, отданных в частное владение за последние годы.

Император быстро перебирал фолианты, нанося на поля короткие резолюции сухими взмахами пера: «В Казну», «Поверить по окладным книгам», «Оставить до выслуги».

Стоявший у стола граф Фёдор Васильевич Ростопчин осторожно заметил:

— Государь, среди пожалованных есть люди, понёсшие немалые труды по военным и гражданским ведомствам. Адмирал де Рибас, к примеру, представил оправдательные ведомости по постройке Одесского порта и южных укреплений.

Павел на секунду замер, держа перо над бумагой, и отрывисто произнёс:

— Кто строил крепости и выводил корабли в море, тех службы не порочить. Оставить дачи де Рибасу, но с условием: палата обязана сличить каждый ассигнованный рубль с готовой каменной кладкой. Служба государству должна быть доказана делами и счётом, а не пышными рапортами.

— А как поступить с пожалованиями князя Зубова? — тихо спросил Ростопчин. — За ним числятся тысячи казённых душ и днепровские земли.

Павел отложил перо и строго посмотрел на секретаря:

— За Зубовым числилась не служба, а фаворитский двор. Ни одного уставного полка он не сформировал, артиллерию привёл в расстройство, а имения принимал как должную дань. Все земли, отданные ему без сенатского определения и вне службы, отписать в Казну.

Император закрыл последнюю папку и твёрдо прижал её рукой:

— Государство держится не фаворитской милостью, а строгим соблюдением закона и устава. Если раздать казну по знакомству и чинопочитанию, от империи останется лишь одна видимость. Передать все реестры в Сенат для немедленного исполнения.

Глава 8: Зеркало эпохи: сатира на переломе времён

Весна 1797 года.

В тесной петербургской комнате, где от невской сырости отмокали обои, а на столе чадил сальный огарок, сидел молодой сочинитель Арсений Нечаев. Пред ним лежали исчерканные листы комедии и поношенный том Фонвизина «Недоросль».

В дверь постучали и в покой вошёл его наставник, старый сатирик Порфирий Семёнович, прослуживший тридцать лет в коллегии иностранных дел.

— Всё над пьесой мудрствуешь? — спросил он, снимая подбитый заячьим мехом плащ. — Нынче, после новых указов о частных типографиях, за такие стихи можно не в журнал попасть, а под караул в Петропавловскую крепость.

Арсений поднял глаза:

— Именно нынче и надобно писать! Прежде лихоимец выходил в халате и брал прямо в кошель. Нынче он надел уставный мундир, застегнулся на все

крючки и молвит: «Я исполняю Высочайший регламент». Под уставным сукном приказная кривда стала только злее.

— Злее, оттого что прикрыта указом, — согласился Порфирий Семёнович. — Прежде за посул стыдили, а нынче за неуплату оклада по уставу с копейками под арест берут.

Арсений взял лист и прочёл отрывок из комедии:

Писцов: «Как же быть, ваше благородие? Волость от неурожая разорена, дети без хлеба сидят».