Тени над державой

— Это ведь не просто о казначее… Сие обо всем нашем приказном сословии.

— Именно, — кивнул Нечаев. — Когда формальная бумажная отчётность становится важнее самой службы, честное исполнение долга превращается в нарушение Устава.

Глава 10. «От жизни к сцене»: как история Гордеева дошла до Гоголя

Москва, 1834 год. Литературный вечер у Погодина

В московском доме профессора Михаила Погодина у Девичьего поля собралось сословие словесного мира: профессора Университета, молодые кандидаты, переводчики и издатели журналов. Пожилой Арсений Нечаев стоял у книжного шкафа, прислушиваясь к спорам о народности и о духе новой словесности.

В углу, у небольшого стола, сидел Николай Васильевич Гоголь. Тот сидел чуть ссутулившись, в суконном сюртуке, и быстрыми движениями заносил что-то в сафьяновую книжку. В нём не было ни выправки, ни желания казаться вельможей от литературы. Он словно подмечал то, что другие проглядывали.

Арсений подошёл ближе и тихо проговорил:

— Вы все фиксируете на бумагу, Николай Васильевич. Точно опасаетесь, что живая картина ускользнёт.

Гоголь поднял зоркие глаза, слегка смутившись:

— Ускользает, сударь. И самое важное ведь не в торжественных манифестах, а в мелочах: как чиновник бледнеет при вести о сенаторском поезде, как купец сует подачу и оглядывается на городового. Из этих незаметных черт и складывается настоящая жизнь.

— Или истинная кривда, — добавил Нечаев. — Я хотел поведать вам случай. Про уездного казначея Гордеева, что не захотел покрывать дефицит в официальной книге ложной статьёй.

Отодвинувшись от шумного общества к окну, Арсений рассказал Гоголю историю Матвея Гордеева: про тридцать семь рублей и двенадцать копеек, про допрос в Губернском правлении и про то, как честное исполнение Устава было объявлено нарушением ведомственного порядка.

Гоголь слушал, не перебивая, листая записную книжку и делая короткие отметки карандашом.

— Трагедия здесь не в том, что казначея нарядили под следствие, — произнёс Гоголь по некотором раздумье. — Трагедия в том, что Губернское правление признает сие единственно верным ходом дел. Получается, что

укрывательство и ложная ведомость суть порядок, а истинное положение вещей нестроение и бунт.

— Именно так, — ответил Арсений. — И ужаснее всего то, что чиновники искренне верят: коли в палате ведомости сшиты и скреплены печатью, то и в губернии благоденствие.

Гоголь задумчиво перелистал тетрадь:

— Я давно ищу сюжет, где бы не один грабитель высмеивался, а само приказное сословие, где всякий человек, от городничего до писца, совершает мелкую сделку с совестью ради чистоты формуляра.

Он раскрыл тетрадь и зачитал набросок:

Городничий: «Так, так… Чтоб в богоугодных заведениях все было по уставу. Чепчики чистые, и чтоб ни одной челобитной ревизору в руки не попало»!

Почтмейстер: «Но ведь прошения есть глас обывателей, ваше высокородие».

Городничий: «Глас бывает благонамеренный и вредный. Вредный глас мы под сукно кладём. Мы его… за не бывшее почитаем».

Почтмейстер: «А ежели сенатор сам про то дознается»?

Городничий: «А дознается, скажем, что сие есть напраслина и нарушение порядка. А за нарушение порядка мы под суд отдаём»!

Арсений грустно улыбнулся:

— Сие уже готовая сцена для комедии.

— Ещё не комедия, — возразил Гоголь. — Но мне надобно, дабы зритель в зале не просто смеялся над глупостью уездного начальства, а вдруг с ужасом спохватился: «Господи, да ведь мы сами так живём! Мы сами формуляром заслоняем человека!»

Трактир у Сухаревой башни: Слухи и страх

Спустя несколько дней Нечаев и Гоголь зашли в трактир возле Сухаревой башни. За липовыми столами купцы, цеховые и мелкие канцеляристы вели откровенные разговоры.

За соседним столом двое подрядчиков обсуждали уездного исправника:

— Слышно, из Петербурга инспектирующий генералитет едет. Так исправник на ярмарке у всякого лоточника указной патент затребовал! Прежде хоть по-соседски зазвать да умилостивить можно было…

— По-соседски нынче не велено, — отозвался другой. — Нынче по Своду законов берут. А по Своду — у всякого патента край загнут.

Рядом мещанин в армяке пробормотал в кружку:

— Прежде приказный хоть дело делал за посул. А нынче посул берёт, да ещё бумагой тычет: «Не имею права по инструкции!».

Гоголь быстро заносил слова в книжку, затем шепнул Нечаеву:

— Видите? В народе уже живёт свой «Ревизор». Не как пьеса, а как всеобщий страх перед государевой проверкой. Ревизор для них не чиновник, а карающая десница, перед которой всякий чувствует свою греховность. И сей всеобщий трепет перед ревизией и есть главный герой.

Кабинет Погодина: Логика «Мёртвых душ»

Позже, разбирая рукописи в кабинете Погодина, разговор зашёл о другом замысле, о поэме «Мертвые души».

— Я желаю показать не просто одного пройдоху, — пояснял Гоголь, — а целую вереницу помещиков и чиновников, из которых каждый оправдывает свой грех уставным правилом. Один говорит: «Так в губернии заведено»; другой: «Я человек маленький, исполняю ордер»; третий: «Мне законы переписывать не указано». И из этих мелких оправданий вырастает мертвящая ложь.

Арсений кивнул:

— Как в случае казначея Гордеева. Он не стал прикрываться ведомственной инструкцией и его объявили нарушителем Устава.