Тени над державой

На фландрском фронте, где дождь размывал дороги до ступиц, коррупция выглядела иначе. Там она пахла мокрой шерстью, дёгтем и прелым сеном.

Капитан Анри Леблан стоял перед дощатым бараком полевого комиссара и требовал ответа:

— Где сапоги для третьей роты? Везли обоз из Лилля, обещали три дня назад.

Плотный комиссар в сапогах, измазанных глиной, отмахнулся:

— Пути размыты, капитан. Часть подвод перевернулась на переправе, часть обоза брошена в грязи.

Леблан шагнул вперёд:

— Не на переправе они брошены. Ваша роспись вчера стояла на маркетантских подводах у соседней деревни! Сапоги ушли в розницу, а для полка вы написали «утеряно при транспортировке»!

Комиссар даже не наклонил головы:

— У меня в журнале стоит: «Падеж лошадей и утрата имущества на марше». Подпись полкового писаря имеется. Всё по правилам, капитан. Идите к солдатам.

Леблан развернулся и пошёл по жидкой грязи лагеря. Позади остался барак с ровными стопками актов о списании, а впереди стояли разутые солдаты, которые завтра должны были идти на штурм редутов.

Вена. Хофбург, Военный совет (Гофкригсрат)

В Вене в октябре 1706 года не было дела до парадных речей. Двор Иосифа I жил вестями из Итальянского похода и Фландрии, где армия требовала хлеба и пороха ежедневно.

Обер-комиссар Гофкригсрата граф фон Райзингер сидел за столом, заваленным накладными. В ведомостях всё числилось в исправности: мука, сукно, сено. Но граф знал: ведомости пишутся в Вене, а обозы застревают под Мантуей.

В кабинет зашёл его племянник Феликс, вернувшийся из Итальянской армии:

— Дядя, в полки принца Евгения доходит едва половина казённого провианта. На складах в Тироле муку разбавляют трухой, а сапоги разваливаются через два перехода.

Райзингер отложил перо:

— В документах, Феликс, эти сапоги числятся принятыми полковым комиссаром. На них стоят три печати.

— Но солдаты разуты!

— В Вене не видят ног солдата, — отрезал граф. — В Вене видят обозную роспись. Если я сегодня отменю приёмку и назначу следствие, остановится вся цепочка снабжения. Полки останутся вовсе без хлеба, а Гофкригсрат утонет в тяжбах с подрядчиками.

Он подтянул к себе листок и поставил визу:

— Поставим пометку: «Зачесть усушку и потерю при транспортировке через альпийские перевалы». Хлеб подвезут, а подрядчик получит своё. Это не справедливость, Феликс. Это удержание фронта.

Амстердам. Контора Ост-Индской компании (VOC)

В Амстердаме казённые деньги не пахли порохом, они пахли сургучом, смолой и пряностями.

Старший бухгалтер компании Ян ван дер Меер просматривал приходные книги роттердамского флейта. Напротив статьи расходов по прохождению таможни стояла цифра, превышавшая обычный тариф.

Младший клерк Петер осторожно заметил:

— Господин ван дер Меер, по этой статье переплата. Восемьсот гульденов ушли без указания получателя.

Ван дер Меер не поднял головы:

— В книге написано: «На покрытие портовых издержек и ускорение досмотра». Это не переплата, Петер. Это цена того, что наш пряный груз не гниёт на рейде третью неделю, пока таможенный чиновник выискивает жука в мешках.

— Но ведь это нарушение устава компании…

— Устав пишется для правления, — сухо ответил старший бухгалтер, закрывая табель. — А прибыль складывается из того, насколько быстро корабль разгружен. Внеси в расходную тетрадь как «комиссионные издержки по порту».

Мадрид. Королевский совет

В Мадриде, где молодой Филипп V пытался удержать трон, казна пустела быстрее, чем успевали приходить серебряные галеоны из Нового Света.

На заседании Совета министр финансов дон Альваро де Мендоса разбирал жалобу флотского руководства:

— На верфях Кадиса не хватает леса и пеньки. В отчётах казначейства деньги переведены полгода назад, а кили стоят голые.

Советник дон Луис нахмурился:

— Надо отправить в Кадис королевского ревизора с конвоем.

Дон Альваро качнул головой:

— Королевский ревизор доедет до Кадиса, возьмёт у подрядчика свой процент за молчание и пришлёт нам отчёт, что лес сгнил от морского воздуха. Чтобы изменить уклад, нам нужны не новые ревизоры, а указ, по которому деньги подрядчику платятся только после того, как корабль спущен на воду.

— Ни один подрядчик не пойдёт на такие условия, — возразил дон Луис.

— Значит, флот так и будет строиться на бумаге, — ответил дон Альваро.

Рим. Ватиканская канцелярия

В Ватикане кардинал Бенедетти принимал просителей. Перед ним стоял молодой священник из провинции Умбрия, просивший средства на ремонт приходского храма.

— Вы просите восемьсот дукатов, отец Лоренцо, — проговорил кардинал, листая реестр Дароносицы. — Казна может выделить лишь четыреста.

— Но стены дадут трещину к зиме!

Кардинал мягко сложил руки:

— Вы найдёте остальные четыреста дукатов у местных землевладельцев в виде целевого пожертвования. И когда эти деньги окажутся на счету прихода, Ватикан перечислит свою часть. Это гарантирует, что средства действительно пойдут в камень, а не разойдутся по карманам местных старост.

Осенью 1706 года европейские государства жили по единому незаписанному правилу: казнить отдельных воров было легко, но казённая машина везде требовала смазки, где в виде подкупа, где в виде укрывательства, а где под видом «непредвиденных издержек».

И в Петербурге, и в Лондоне, и в Вене проблема заключалась не в наличии нечестных людей, а в самой форме учёта: пока бумага позволяла скрыть потерю, она неизбежно происходила.

Глава 5. Эпоха Екатерины I: Верховный тайный совет и казённый уклад

Санкт-Петербург, 1726 год. Приёмная светлейшего князя Меншикова

В хоромах князя Александра Даниловича Меншикова на Васильевском острове было густо от народа. У резных дверей теснились артельные, подрядчики, сосланные просители и мелкие канцеляристы с челобитными в руках. В воздухе стоял стойкий запах сургуча, дуплёного сукна и махорочного дыма.

Молодой подьячий Тихон, переведённый из Новгородской губы, ждал своей очереди на узкой лавке. Рядом сидел старый сенатский канцелярист Гаврила, протиравший засаленный обшлаг кафтана.

— Ты челобитную-то без акциденции принёс? — тихо спросил Гаврила, оглядывая провинциала.

— Справки все при мне, — откликнулся Тихон, прижимая к груди сшитые листы. — Законные, с печатями.

Гаврила хмыкнул:

— Справки у нас и в архиве стопками гниют. Закон законным, а чтобы секретарь твоё дело на стол князю положил, нужно, чтобы листы не «присохли». У нас тут не монастырь: без приношения бумага дальше сеней не пойдёт.

Из кабинета вышел секретарь в тёмном немецком платье. Окинув толпу быстрым взглядом, он остановился перед Тихоном:

— Из Новгородской канцелярии с доношением о переводе?

— Так точно, ваше благородие! — вскочил Тихон.

— У светлейшего князя дел по горло, флот, войска, Верховный совет. Твоё дело может и полгода пролежать, пока черёд дойдёт. Хочешь, чтоб сегодня к подписи пошло, оставь на переписные чернила да на угощение дьякам. Рубль серебром или ведро венгерского.

Секретарь отвернулся, не дожидаясь ответа.

— Вот тебе и закон, — пробормотал Тихон, глядя ему вслед.

— Не закон, а акциденция, — поправил Гаврила. — Без неё канцелярия встанет. Князю до твоих справок дела нет, а секретарям да подьячим жить надо. На том у нас вся бумага и держится.

Новгородский уезд. Дом земского комиссара

В провинции уклад был проще и жёстче. Земский комиссар Иван Петрович разбирал окладные книги подушного сбора. Перед ним стоял деревенский староста, переминавшийся с ноги на ногу.

— Недобор по недоимкам, — проговорил комиссар, ткнув пальцем в гусиную строчку. — В сказках одно написано, а в казённый амбар хлеб не завезён.

— Год неурожайный, Иван Петрович, — вздохнул староста. — Мужики лебеду едят, провиантский сбор сдать нечем.

— С меня Военная коллегия за этот недобор шкуру спустит, — ответил комиссар. — Не сдадите хлеб, пришлю драгун на постой. Быстро провиант найдётся.

Староста почесал затылок и опустил глаза:

— А кабы мы по копейке с двора на канцелярию собрали? Да дров для твоей избы подвезли?

Комиссар откинулся на спинку стула, подтянул к себе книги и замолчал на минуту.

— Дрова привози. И недоимку до покрова закрыть хотя бы наполовину. А про остаток напишу: «По причине недорода отложено до весеннего торга». Но смотри мне: если фискал приедет, молчать.

Когда староста вышел, комиссар смахнул в стол два серебряных алтына, оставленных на краю сукна, и внёс пометку в личный журнал.

Санкт-Петербург. Заседание Верховного тайного совета

В зале Верховного тайного совета стояла тишина. За длинным столом сидели ключевые фигуры империи: Меншиков, Апраксин, Головкин, Остерман. На повестке дня стоял вопрос о флотских подрядах на заготовку дубового леса.

— Нам нужен подрядчик, который к навигации лес доставит, — проговорил Меншиков, перебирая доношения. — Купец Зайцев просит казённый аванс в тридцать тысяч рублей.

Остерман, не поднимая глаз от бумаги, заметил:

— У Зайцева в прошлую навигацию четверть бруса оказалась со свилеватостью и гнилью. Адмиралтейская коллегия просит другого подрядчика.

— Другой подрядчик три месяца бумаги согласовывать будет, — отрезал Меншиков. — А у Зайцева люди готовые и барки на Волхове стоят. Пусть даст в Канцелярию тайных дел или в казённый уклад пять сотен червонных на «непредвиденные нужды флота». И пусть лес идёт без задержки.

Адмирал Апраксин покачал головой:

— По Уставу Петра Алексеевича за такой аванс под суд отдавать надо.

Меншиков посмотрел на него в упор:

— Устав Пётр Алексеевич писал, когда флот строил. А нынче флот у пристани гниёт, потому что на каждую доску по три фискала сидит. Зайцев лес

привезёт, флот пойдёт в море, а казна своё возьмёт. Пишите указ Верховного совета.

Никто из присутствующих спорить не стал. Решение внесли в журнал Совета за общей подписью.

Екатерингофский дворец. Малая гостиная

В малой гостиной стояла тишина. Императрица Екатерина Алексеевна разбирала с фрейлинами присланные из Данцига шёлки. Державные заботы она охотно перепоручала Верховному тайному совету, предпочитая не входить в сухие цифры недоимок.

Кабинет-секретарь тихо доложил о прибытии светлейшего князя.

Меншиков вошёл хозяйским шагом в расшитом серебром кафтане, с орденом Андрея Первозванного на груди. В его поклоне чувствовалась уверенность человека, держащего в руках все нити управления.

— Ваше величество, — проговорил он, подходя к столу. — Адмиралтейская коллегия просит утверждения сметы на весеннюю навигацию. Без казённого аванса корабельные мастера лес на верфи не подадут, а подрядчики уйдут на частные промыслы.

Екатерина отложила ленту:

— Данилыч, а в казне-то деньги на сие есть? Сенат опять о недоборах рапортует.

— Казна, матушка, для того и сугубится, чтобы флот на воде стоял, — ответил Меншиков, поднося указ к подписи. — Из подушного сбора перекинем часть на Военную коллегию, а подрядчиков заставим везти лес в долг под вексельную грамоту. Вашему величеству надо лишь знак поставить.

Екатерина взяла перо:

— Смотри, Данилыч. Чтобы матросы не голодали, а корабли гнильём не строили. Покойный государь за подложный лес спуску не давал.

— Всё под надзором, ваше величество, — ответил князь, принимая подписанный лист. — Лично каждый фрегат осмотрю.

Хоромы светлейшего князя. Оформление подряда

В рабочем кабинете Меншикова столы ломились от смет и чертежей. Напротив князя стояли адмиралтейский советник и крупный волжский лесопромышленник.

Речь шла об отгрузке дубовых кряжей для петербургских верфей.

— Указ подпишу, — проговорил Меншиков, оглаживая шитый манжет. — Но с условием: с каждого саженника по полтине в Канцелярию тайных дел на закрытие непредвиденных издержек.

Подрядчик нахмурился:

— Ваше сиятельство, парусный дуб и без того в цене поднялся. Да и Сенатская контора за выходы из сметы спрашивает.

Меншиков чуть прищурился:

— Сенатская контора спрашивает то, что ей разрешено спросить. А без моей подписи твой дуб на Волхове гнить останется, пока ты с Сенатом переписываешься. Хочешь подряд, принимай условие. Не хочешь, завтра зайцевские артели в петербургскую гавань зайдут.

Купец опустил глаза:

— Быть по-вашему, ваше сиятельство. Внесём в счёт как «издержки на сплав и охрану».

Уездная канцелярия. Приезд фискала

В провинциальном воеводском доме царила суматоха: из губернии шёл фискальный ревизор. Воевода разбирал с канцеляристом окладные книги.

— С чем ревизор идёт? — спросил воевода, запечатывая сургучом сундучок.

— С доношением от сельских старост, — ответил канцелярист. — Пишут, будто мы при сборе подушных денег сверх указа по два алтына с двора имали.

Воевода хмыкнул:

— Сверх указа… А на что мне писцов содержать? Чем свечи в канцелярию покупать, да гусиные перья? По закону нам полсотни рублей в год положено, а присылают десять!

Он поднялся из-за стола:

— Готовь подводу, свежую стерлядь и ведро наливки. Ревизору укажем, что алтыны шли на починку мостов и содержание казённого тракта. Старостам скажи: если пред фискалом лишнее сболтнут, рекрутский набор с их деревень в первую очередь закрою.

Заседание Верховного тайного совета

В зале Совещаний заседали ключевые фигуры правления: Меншиков, Головкин, Апраксин и Остерман. На столе лежала жалоба Адмиралтейства на подлог документов при приёмке пеньки.

Граф Остерман, сохраняя бесстрастие, заметил:

— Подрядчик Зайцев поставил прелую пеньку. Согласно Уставу, следует отписать его имущество в казну, а самого отдать под суд.

Меншиков постучал перстнем по сукну:

— Отдашь Зайцева под суд, встанет заготовка снастей для всей навигации. Другого поставщика у нас до осени не будет.

Адмирал Апраксин возмутился:

— Так мы кражу в правило возводим!

— Мы флот строим, Фёдор Матвеевич, — отрезал Меншиков. — Зайцеву сделать внушение через Адмиралтейскую коллегию, пеньку перебрать, а недодачу вычесть из его будущего расчёта. Пишите протокол Совета: «Дело оставить до окончания навигации без движений, дабы не чинить остановки казённому строению».

Никто из присутствующих возражать не стал. Протокол закрепили печатями.

Поздний час на Васильевском острове.

Ночью в кабинете Меншикова горела одиночная свеча. Секретарь складывал уложенные в портфель указы с сургучными печатями.

— Все бумаги готовы, ваше сиятельство. Ревизорам отправлены ордера за вашей подписью.

Меншиков стоял у окна, смотря на тёмный силуэт Невы и стоявшие у пристани мачты.

— Пусть проверяют, — тихо проговорил он. — Бумага чиста, подписи на месте, флот строится. А что между строчками ушло, то казённая смазка. Без неё в России ни один корабль в воду не сойдёт.

Канцелярия Военной коллегии. Холод и бумаги

В подвальных покоях Военной коллегии царил сырой пронизывающий холод. Дров на топку печей Канцелярская контора выделяла вчетверо меньше нормы. Чиновники сидели в поношенных сюртуках и подбитых заячьим мехом тулупах, онемевшими пальцами сжимая гусиные перья. На столах среди развороченных окладных книг стояли черепки с углями, над которыми грели руки писцы.

Канцелярист Иван склонился над ведомостью даточных людей, перебирая засаленные листы.

— Третий год без полного жалованья, — сипло проговорил он, не поворачивая головы. — Опять из казённого оклада вычли треть на провиантский запас. Чем квартиру платить?

Сидевший напротив старый секретарский помощник Афанасий, прослуживший ещё при Ближней канцелярии, лишь хмыкнул:

— Чем платить? Акциденцией, Ваня. Что проситель на стол положит, тем и сыт будешь. Не от воровского умысла, а чтоб не сдохнуть у государственного стола.

— Так ведь в Генеральном регламенте за посулы жёсткий штраф и шельмование прописаны, — возразил Иван.

— Регламент писан, когда казна полна была, — отрезал Афанасий. — Нынче Сенат сам знает: не дашь чиновнику от дел кормиться, завтра ни один подьячий к делу не сядет. Проситель даёт не за кривду, а за скорость: чтоб его челобитную не в нижний сундук положили, а сего дня под печать подвели. Без этой полушки у нас ни чернил, ни свечей, ни бумаги в коллегии не останется.

В комнату вошёл протоколист и сбросил на стол стопу указных листов:

— Из Верховного совета повеление: суконные оклады сократить, свечи жечь только до четвертого часа, а жалованье за прошлый год выдать вексельной бумагой.

Афанасий посмотрел на подпись под указом и усмехнулся:

— Вот тебе и весь указ: «Живите, подьячие с просительских дач». Нынче это не грех, а государственная статья.

Кабинет генерал-прокурора Ягужинского

У Павла Ивановича Ягужинского в кабинете топилось исправно, но разговор с обрядчиком дел шёл тяжёлый.

— В коллегиях треть писцов на службу не выходит, — сухо докладывал обрядчик. — Жалобы идут: без приношения челобитные месяцами лежат. В Юстиц-коллегии за подпись на выписи из межевой книги прямым обычаем берут по рублю.

Ягужинский сжал пальцы в кулак:

— Взятка есть разорение государевой службы! По Уставу Петровскому за сие батоги и ссылка на галеры!

— Павел Иванович, — тихо перебил обрядчик. — По уставу-то оно так. Только в казне на содержание канцелярий средств нет. Всё уходит на закупку корабельного леса да на удержание полков в Лифляндии. Если мы сейчас начнём канцеляристов за полушки к столбу ставить, завтра встанут суды, коллегии и сами фискальные конторы.

Генерал-прокурор поднялся и подошёл к карте империи:

— Предлагаешь закрыть глаза?

— Предлагаю не путать воровство казённых денег с челобитной акциденцией. Пусть берут с просителей за переписку бумаг, но без вымогательства и без кривды в суде. Иначе управление краем рухнет раньше, чем флот из гавани выйдет.

Ягужинский долго молчал, глядя на лежащий на столе Указ о фискалах.

— Смотреть строго, — проговорил он наконец. — Кто возьмёт за заведомую ложь или ущерб государству, того под суд. А за переписку бумаг… до времени сквозь пальцы смотреть.

Земская изба. Провинциальная бумага

В уездной канцелярии комиссар принимал волостного старосту. На лавке возле дверей стояли два туеса с соленой рыбой и кошель с медным чеканом.

— Вот, батюшка, — гудел староста, кланяясь. — От общества на канцелярию, чтоб переписные книги по нашей волости без ошибки в губернию отправили.

Комиссар, не поднимая глаз от бумаги, указал на угловой сундук:

— Туда ставь. Да смотри, чтоб хлебный сбор к Покрову без недоимки привезли.

— Так год неурожайный, — почесал затылок староста. — Народец едва перебивается.

— А у меня писцы четвертый месяц без муки сидят, — резко отрезал комиссар. — Бумагу для окладных книг я на свои деньги в губернии покупал! Не привезешь сбор, пришлю роту солдат на правеж. Они быстро научат, как казённую статью уважать.

Дворец Меншикова. Разговор с Остерманом

В залах светлейшего князя вешали новые зеркала. Меншиков и вице-канцлер Остерман сидели за десертным столом.

— В Сенате лежит проект о полном переводе мелких канцелярских чинов на содержание от просительских дел, — сдержанно произнёс Остерман. — Европа нас не поймет, Андрей Иванович. Сие выглядит как узаконенное лихоимство.

Меншиков пригубил венгерское:

— Европа, Андрей Иванович, пусть свои деньги считает. У нас казна пуста, а флот и армию держать надо. Чем я буду платить трем тысячам подьячих по всей империи? Из своего кармана?

— Но это разрушает правосудие, — нахмурился Остерман.

— Правое дело и без денег прошибёт, — хмыкнул Меншиков. — А неправое, так за него хоть так, хоть эдак заплатят. Главное, что государство на эти тысячи мелких ртов ни копейки из подушного сбора не тратит. Они сами себя кормят, да ещё государственную бумагу в порядке держат. Это не лихоимство, Андрей, это экономия казны.

Екатерингоф. Доклад императрице

Кабинет-секретарь Макаров зачитывал Екатерине I краткую выписку о государственных доходах и расходах.

— …На содержание канцелярий и коллежских приказных людей требуется триста тысяч рублей. В казне свободной наличности менее пятидесяти тысяч.

Екатерина перебирала кружева на рукаве:

— А люди-то как же? Неужто с голоду мрут?

— Промышляют, ваше величество, — осторожно ответил Макаров.

— Просители за труды им некоторую плату чинят. В коллегиях сие за обычай стало.

Императрица вздохнула, вспомнив прошлые годы и покойного государя:

— Пётр Алексеевич за сие строго карал… Да только нынче время другое, флот достраивать надо. Если просители сами канцелярии содержат, пусть так и будет. Лишь бы в народе великого ропота не поднималось да дела не останавливались.

Секретарь наклонил голову:

— Всё исполняется по вашему повелению, ваше величество. Дела идут своим чередом.

Глава 6. Видимость борьбы и реальность казнокрадства при Екатерине II

Приёмная Правительствующего Сената

В Сенатской прихожей толпились просители: купцы в суконных кафтанах, мелкопоместные дворяне, стряпчие и ходоки из дальних губерний. В воздухе стоял стойкий запах сургуча, юфти и перегорелого сального огарка.

За длинным столом молодой сенатский регистратор Илья, едва принятый на службу после Заиконоспасской академии, с непривычки робко перебирал тетради подрядных дел.

Сидевший подле него старый протоколист Кузьма Степанович, протерев краем кафтана оловянные очки, негромко заговорил:

— Ты, Илья, над манифестом о лихоимстве не мудрствуй. Государыня его писала, чтобы законам честь задать. А служба наша живёт не тем, что в Наказе напечатано, а тем, что в прихожей на стол положат.

— Так ведь в указах прямо написано: «всякие посулы и акциденции строго запрещаются», — шепнул Илья.

— Указ запрещает за кривду брать, — сурово перебил Кузьма Степанович.

— А за то, чтобы дело из нижнего сундука на стол к секретарю переложить, сие не мзда, а благодарность за труды. Не дашь канцеляристу на бумагу да на свечи, твоя челобитная до следующей ревизии под спудом пролежит. Казна жалование высылает с трёхгодичным западанием. Чем писцам семейство кормить?

В этот момент из судейской комнаты вышел секретарский помощник:

— Кто по казённому подряду купца Семёнова?

Вперёд выступил плотный мужчина, подал переплетённую челобитную и вместе с нею уложил на сукно стола плотный конверт. Помощник, не меняясь в лице, сдвинул бумагу в ящик.

— Видал? — спокойно молвил Кузьма Степанович. — Не с крика и не с грабежа. Всё по чину и по согласию. Это не поломка службы, Илья. Это колесо, на котором весь Сенат держится.

Кабинет Екатерины II

В кабинете императрицы царила тишина. На резном секретере лежали листы «Наказа» с маргиналиями, набросанными рукой государыни, и свежие донесения от фискальской канцелярии.

Екатерина стояла у окна, рассматривая заснеженный двор Зимнего дворца. За её спиной застыл кабинет-секретарь Козицкий.

— Выпишите ещё раз для Сената, — проговорила императрица по-французски, а затем перешла на русский язык: — «Лихоимство обнажает суд и делает правосудие куплею. Требую от всех судей и приказных людей промышлять единственно жалованием».

Козицкий склонил голову и быстро заскрипел пером.

— И прибавьте: за явный посул — лишение чина и высылка в дальние города.