Последний корабль тамплиеров. Первая книга цикла «Завещание Великого Магистра»

— Мне нужно знать одну вещь, и я прошу вас ответить честно, потому что от этого ответа зависит, что мы будем делать дальше: есть ли среди ваших людей тот, кто мог рассказать, куда вы направляетесь, не обязательно намеренно, может быть, просто проговорился в таверне или в порту.

Гийом твердо покачал головой, и в его голосе была та уверенность, которая бывает только у человека, долго знавшего тех, о ком он говорит.

— Нет, эти люди со мной много лет, мы прошли вместе через осады, битвы и предательства, и я доверяю им больше, чем самому себе, потому что знаю их лучше, чем себя.

Капитан спокойно ответил, потому что не хотел обвинять тех, кого еще не в чем не обвинил, но и не хотел закрывать глаза на очевидное.

— Тогда кто-то рассказал в Марселе, потому что больше некому, и это значит, что среди тех, кто видел вашу погрузку, был тот, кто понял, что вы везете, и продал эту информацию тому, кто заплатил больше.

Один из тамплиеров мрачно заметил, и в его голосе прозвучала та горечь, которая бывает у людей, потерявших слишком много братьев по ордену.

— В Марселе достаточно людей, готовых продать любую тайну за несколько монет, потому что город большой, а совесть у его жителей маленькая.

Жак хмыкнул, потому что знал порты лучше, чем кто-либо, и потому что видел, как легко в них покупается и продается все, включая жизни.

— Или за обещание, что их не повесят, потому что не все продают за золото, некоторые продают за страх.

На некоторое время все замолчали, слушая, как ветер шумит в парусах и как волны бьются о борт корабля, и каждый думал о том, что их тайна перестала быть тайной, и что теперь они не просто везут груз, а бегут от тех, кто хочет этот груз отнять.

Потом капитан произнес то, что должен был сказать капитан в такой ситуации, потому что его дело было не паниковать, а действовать.

— Пока ничего страшного, пока ветер на нашей стороне, а он на нашей стороне, и это главное, но если он изменится, они начнут нас догонять, и тогда нам придется решать, драться или бежать, а я предпочитаю бежать, потому что драка в море — это всегда лотерея, а бегство — это искусство, и с этого момента команда работает быстрее, паруса меняются чаще, и ночью никаких огней, ни одного, даже самого маленького, потому что каждый огонь в ночи — это маяк для того, кто идет за нами.

Гийом кивнул, потому что понимал: капитан говорит не для того, чтобы их напугать, а для того, чтобы подготовить к тому, что может случиться.

— Делайте все, что нужно, потому что этот корабль теперь наша единственная крепость, и если он падет, нам некуда будет отступать.

Капитан усмехнулся, потому что не любил, когда его корабль называли крепостью, хотя понимал, что в данной ситуации это сравнение было уместным.

— Крепость из дерева — плохая крепость, потому что дерево горит и тонет, но иногда она лучше, чем каменная тюрьма, в которой тебя ждут палачи и костер.

Вечером, когда солнце уже село и небо окрасилось в темно-синие и фиолетовые тона, а первые звезды начали появляться одна за другой, словно кто-то зажигал их по очереди, капитан снова стоял на палубе, глядя на море, которое в этом свете казалось не водой, а огромным темным зеркалом, в котором отражались звезды, и в этом отражении было что-то тревожное, словно море знало о том, что должно было случиться, и ждало этого с тем же спокойствием, с каким ждут неизбежного.

Рядом с ним появилась Изабель, и капитан сразу заметил, что она пришла не просто так, потому что за последние дни он научился отличать ее спокойные прогулки от тех моментов, когда ей нужно было о чем-то спросить или что-то сказать. Некоторое время она смотрела на море, молча, и капитан не нарушал этого молчания, потому что понимал: есть слова, которые нужно выносить, как вино, прежде чем их произнести. Потом она тихо спросила:

— Все ведут себя спокойно, матросы шутят, Жак командует, как всегда, но я чувствую, что что-то случилось, потому что тишина на корабле бывает разной, и та тишина, которая сейчас на палубе, — это тишина перед бурей, а не тишина покоя.

Капитан повернулся к ней, и в его глазах она увидела то, что он редко показывал даже своим людям: усталость человека, который слишком долго нес слишком тяжелый груз и который понимал, что этот груз скоро станет еще тяжелее.

— У нас за кормой корабль, — сказал он, — и возможно, он идет за нами, хотя я не могу сказать этого с уверенностью, пока не увижу его флага, но одно я знаю точно: он не торговец, и это значит, что наше путешествие не будет таким спокойным, как мы надеялись.

Она помолчала, глядя на темную воду, и капитан увидел, как в ее глазах промелькнул страх, но она тут же его спрятала, потому что была из тех людей, которые не показывают страх, даже когда он подступает к горлу.

— И что это значит для нас?

— Это значит, — ответил капитан, — что наше путешествие будет не таким спокойным, как мы надеялись, и что нам придется либо убежать, либо драться, и я бы предпочел первое, потому что второе означает, что кто-то из нас не дойдет до конца пути.

Она посмотрела на него внимательно, и в ее взгляде был вопрос, который она давно хотела задать, но не решалась.

— Вы боитесь?

Капитан немного подумал, прежде чем ответить, потому что не хотел ни лгать, ни говорить правду, которая могла бы ее напугать.

— Капитан не должен бояться, потому что страх капитана передается команде, как болезнь, и если капитан боится, команда боится вдвое сильнее, а если команда боится, корабль уже утонул, еще не войдя в воду, и поэтому капитан должен думать, а не бояться, бояться могут матросы, у них это в порядке вещей.

На ее губах появилась легкая улыбка, в которой было и облегчение, и легкая грусть, потому что она понимала, что он говорит не о страхе, а о том, что он не имеет права его показать.

— Значит, вы не боитесь.

— Я не боюсь, — ответил он, — но мне очень не нравится, когда за мной идут чужие корабли, потому что в море, как и в жизни, лучше быть одному, чем быть преследуемым.

Она отвела взгляд к горизонту, где теперь, в темноте, уже ничего не было видно, кроме звезд и темной линии воды.

— Думаю, это только начало, и то, что сейчас за нами идет один корабль, не значит, что завтра их не будет два или три.

Капитан медленно кивнул, потому что она угадала то, о чем он думал весь день, и что он не хотел говорить вслух, чтобы не пугать ни ее, ни себя.

— Я тоже так думаю, потому что тот, кто посылает за нами один корабль, пошлет и два, если первый не справится, и это значит, что нам нужно быть готовыми к тому, что погоня будет долгой.

В этот момент к ним подошел Жак, и по его лицу капитан сразу понял, что новости не из хороших, хотя и не такие плохие, как могли бы быть.

— Парус все еще за нами, — сказал он, — и, кажется, стал ближе, хотя это может быть обман зрения в ночной темноте.

Капитан снова посмотрел вдаль, туда, где в темноте уже ничего не было видно, но где он чувствовал присутствие чужого корабля так же ясно, как если бы видел его своими глазами.

— Тогда нам придется показать, на что способен «Северный ветер», потому что если мы не увеличим расстояние, к утру они будут настолько близко, что мы сможем разглядеть их паруса, а это значит, что они смогут разглядеть наши.

Жак широко усмехнулся той усмешкой, которая была ему свойственна в те моменты, когда опасность была уже близко, но еще не наступила.

— Я всегда говорил, что опасные рейсы — это наше призвание, потому что спокойные рейсы не для нас, а для тех, кто боится собственной тени.

Капитан посмотрел на паруса, на мачты, на черное море впереди, и подумал о том, что Жак прав, но что опасные рейсы имеют привычку заканчиваться там, где заканчиваются жизни тех, кто в них участвует.

— Опасные рейсы запоминаются, — тихо сказал он, — а такие люди помнят всю жизнь, и я бы предпочел, чтобы эта история запомнилась нам всем, но чтобы мы все дожили до того дня, когда сможем ее вспомнить.

Жак кивнул, потому что понимал, что капитан говорит не о памяти, а о жизни, и что жизнь в их профессии — это всегда вопрос удачи, мастерства и немного везения.

— Главное, чтобы жизнь после этого рейса у нас еще осталась, потому что мертвые не рассказывают историй, их рассказывают за них другие, и не всегда так, как было на самом деле.

Капитан усмехнулся, потому что ценил Жака за то, что тот всегда говорил то, что думал, и никогда не притворялся, что все хорошо, когда это было не так.

— Это уже зависит не только от нас, Жак, это зависит от ветра, от моря и от того корабля за нашей кормой, а также от того, насколько хорошо мы умеем делать свое дело, и я надеюсь, что мы умеем его делать достаточно хорошо, чтобы дожить до завтрашнего утра.

Он снова посмотрел на горизонт, где маленький белый парус, который теперь был уже не виден в темноте, медленно, но упрямо шел по их следу, и думал о том, что в этой погоне есть что-то неизбежное, словно они оба — и они, и те, кто шел за ними, — были лишь фигурами в какой-то большой игре, правила которой были написаны задолго до того, как они родились, и которые они не могли изменить, сколько бы ни старались.

И теперь уже никто на корабле не сомневался, что за ними действительно началась охота, и что эта охота закончится либо тем, что они уйдут, либо тем, что их догонят, и что между этими двумя возможностями нет ничего, кроме ветра, моря и их собственного мастерства, которое скоро будет проверено так, как никогда не проверялось раньше.

ГЛАВА 5. Погоня

Утро выдалось ясным и ветреным, таким, какие бывают только в открытом море, когда небо кажется выше, а солнце ярче, чем на суше, и «Северный ветер» шел быстро, легко наклоняясь на волну и вновь поднимаясь, словно живое существо, которому само движение доставляло удовольствие, потому что корабль, как и человек, лучше всего чувствует себя тогда, когда он в пути, когда ветер наполняет паруса, а киль разрезает воду, оставляя за собой длинный белый след пены, который быстро рассеивается и исчезает, словно его никогда и не было. Паруса были туго натянуты, канаты тихо гудели, как струны невидимой арфы, и корабль уверенно держал курс на восток, подставляя борт волне так, что та разбивалась о него с глухим, ровным стуком, который моряки считают самым приятным звуком на свете, потому что он означает, что судно идет правильно и ветер дует туда, куда нужно.

Но настроение на борту изменилось с того самого мгновения, как на горизонте появился чужой парус, и теперь, даже при хорошем ветре и ровном ходе, на палубе царило то особенное напряжение, которое бывает только тогда, когда люди знают, что за ними следят, но еще не знают, насколько близко опасность и когда она настигнет их. Матросы все чаще оглядывались назад, делая вид, что проверяют снасти или смотрят на облака, но каждый понимал, что на самом деле они смотрят туда, где вчера вечером была видна та маленькая белая точка, которая с каждым часом становилась все ближе и все реальнее. Боцман Жак поднимался на корму чаще, чем обычно, и подолгу смотрел в подзорную трубу, которую он держал так, словно это был не просто кусок стекла в медной оправе, а единственный инструмент, способный сказать им, сколько времени у них осталось до встречи с теми, кто шел за ними.

Капитан стоял у руля, положив руку на гладкое дерево штурвала, и чувствовал, как корабль отзывается на каждую волну, как он слегка вздрагивает, когда нос натыкается на встречную волну, и как он снова разгоняется, соскальзывая с ее гребня, и в этом ритме было что-то успокаивающее, словно само море говорило ему, что все идет так, как должно, и что пока корабль слушается руля, пока паруса наполнены ветром, пока киль режет воду, ничего непоправимого еще не случилось. Когда к нему подошел Жак, капитан не обернулся сразу, потому что по шагам боцмана понял, что тот принес не хорошие новости, и ему нужно было еще мгновение, чтобы собраться с мыслями и подготовить лицо, которое не должно было выдавать ни тревоги, ни страха, потому что капитан, как и корабль, должен идти ровно, даже когда внутри все идет наперекосяк.

Некоторое время боцман молча смотрел вдаль, прищурившись от яркого солнца, которое стояло теперь высоко и нещадно светило в глаза, мешая разглядеть то, что было на горизонте, а потом произнес голосом, в котором слышалось то спокойствие, что бывает у людей, давно привыкших к плохим новостям:

— Он стал ближе, теперь уже точно видно, что это не торговец, потому что торговец не идет таким ровным курсом и не держит все паруса одновременно, а этот идет прямо на нас, словно знает, куда мы направляемся, и не собирается сворачивать.

Капитан взял трубу, которую Жак протянул ему, и долго всматривался вдаль, поворачивая ее так, чтобы поймать нужный угол, и наконец увидел то, что уже почти угадал по одному лишь силуэту: длинный низкий корпус, три высокие мачты, множество парусов, поставленных так, чтобы использовать каждый порыв ветра, и на носу — то, что могло быть либо украшением, либо пушкой, развернутой прямо по курсу.

— Да, — сказал он, возвращая трубу Жаку, — он идет легче, чем торговое судно, и парусов у него больше, чем нужно для торговли, а значит, это либо военный корабль, либо быстрое охотничье судно, нанятое теми, кому нужно догнать кого-то, кто не хочет быть догнанным, и в обоих случаях это значит одно и то же: нам не поздоровится при встрече с ним.