Последний корабль тамплиеров. Первая книга цикла «Завещание Великого Магистра»

Этьен думал о том, что он только что сделал. Он взял на борт груз, за которым будут охотиться королевские корабли. Он повезет людей, которых король считает преступниками. Он рискует не только кораблем, но и жизнью — своей и своих людей.

Но он также знал, что отступать поздно. Да и не в его характере было отступать. Море научило его одному простому правилу: если ты взялся за дело, доводи его до конца. Иначе море тебя не простит.

Он смотрел на звезды, отражавшиеся в темной воде, на спящий город, чьи огни постепенно гасли один за другим, и понимал, что ввязывается в опасную историю. Но еще не знал, что этот рейс изменит всю его жизнь, что груз, который он повезет, стоит дороже золота — гораздо дороже, ведь иногда самая опасная вещь в мире это не сокровища, а тайны, которыми владеют люди. А тайны тамплиеров были самыми опасными из всех, что когда-либо хранило море.

ГЛАВА 2. Пассажиры и груз

Утро в порту Марселя началось задолго до восхода солнца, когда над морем лишь проступила бледная полоска света, окрашивающая горизонт в нежные оттенки розового и золотого, и на причале уже слышались голоса матросов, стук бочек и скрип блоков, потому что порт никогда не спал по-настоящему, а лишь замирал на несколько часов, чтобы с первыми лучами солнца снова закипеть жизнью. Воздух был прохладным и влажным, напоенным запахом соли, смолы и рыбы, и в этом утреннем полумраке фигуры грузчиков казались тенями, снующими между кораблями, словно призраки ночи, не желающие уступать место дню.

Капитан Этьен Велар пришел на корабль рано, как делал это каждое утро на протяжении многих лет, потому что любил лично следить за тем, как судно готовят к выходу в море, и не доверял эту работу никому другому, даже Жаку, хотя тот был опытным боцманом и знал свое дело не хуже любого капитана. Пройдя вдоль борта «Северного ветра», он осмотрел якорную цепь, потрогал канаты, проверил, насколько надежно закреплены паруса, и только после этого поднялся на палубу, где Жак Морен уже командовал матросами, следя за тем, чтобы каждый знал свое место и делал свою работу без лишних вопросов.

Заметив капитана, боцман подошел к нему, вытирая руки о куртку, и кивнул в сторону трюма, где матросы укладывали последние бочки с провизией.

— Провизии взяли больше, чем обычно, — сказал он, понизив голос, словно боялся, что кто-то услышит его слова. — Если не попадем в шторм и не будем слишком долго уходить от кого-нибудь, запасов хватит больше чем на месяц.

Капитан скользнул взглядом по бочкам с водой и мешкам с сухарями, которые матросы осторожно спускали в трюм, и кивнул, потому что знал: в море лучше иметь больше, чем нужно, чем меньше, чем требуется.

— В море всегда нужно рассчитывать на худшее, — спокойно ответил он, — потому что море не прощает беспечности и наказывает тех, кто надеется на удачу больше, чем на собственный опыт. Лучше привезти лишние бочки обратно, чем считать сухари посреди моря, когда берег еще далеко, а вода в бочках заканчивается.

Жак усмехнулся и понизил голос еще больше, оглянувшись, чтобы убедиться, что матросы не слышат их разговора.

— Команда уже понимает, что рейс будет не обычный, — сказал он. — Так много провизии берут только тогда, когда не хотят заходить в порты и не хотят, чтобы их видели, потому что каждый моряк знает: если корабль идет в порт, значит, ему нужна вода и еда, а если берет с собой больше обычного, значит, собирается прятаться от чужих глаз.

Капитан тоже позволил себе легкую усмешку, потому что ценил в своих людях не только умение работать, но и умение думать, хотя и не любил, когда матросы думали слишком много.

— Умная команда — это хорошо, — сказал он, — но слишком умная команда иногда опаснее глупой, потому что умный человек начинает задавать вопросы, а моряку платят за работу, а не за размышления о делах капитана.

Жак кивнул, соглашаясь с этим простым, но верным правилом, которое капитан повторял каждому новому матросу в первый же день на борту.

— Моряки и не думают, — ответил он. — Они просто чувствуют, когда пахнет неприятностями, как собаки чувствуют грозу, а сейчас пахнет именно ими, хотя неприятности еще даже не показались на горизонте.

В этот момент к причалу подкатила первая повозка с сундуками, запряженная двумя сильными лошадьми, которые фыркали и мотали головами, словно чувствуя тяжесть груза. Лошади остановились у самого трапа, и люди в темных плащах начали осторожно выгружать тяжелые деревянные сундуки, окованные железом, причем каждый сундук несли четверо мужчин, и по тому, как напрягались их плечи и как скрипели доски под их ногами, было ясно, что внутри лежит нечто весьма тяжелое, гораздо тяжелее обычного товара.

Капитан некоторое время молча наблюдал за погрузкой, считая сундуки и отмечая про себя, что их больше, чем он ожидал, а затем подошел к Гийому, который стоял неподалеку, следя за тем, чтобы грузчики обращались с сундуками осторожно и не повредили их.

— За свою жизнь я перевез немало грузов, — сказал он, кивая на сундуки, которые матросы осторожно спускали в трюм. — Но редко видел, чтобы книги весили столько, сколько весят эти, и если это действительно бумаги, то в них, должно быть, записаны очень тяжелые тайны, потому что пергамент и чернила не весят так много, как золото или железо.

Гийом спокойно встретил его взгляд, и в его глазах читалась та усталая серьезность, которая бывает у людей, слишком долго несших слишком тяжелый груз и знающих, что этот груз невозможно облегчить, можно только нести дальше.

— В этих сундуках действительно лежат тайны, — ответил он, — долги королей, обещания пап, тайные договоры и письма, которые многие люди предпочли бы никогда больше не видеть, потому что одно упоминание о них может стоить жизни тем, кто их писал, и тем, кому они адресованы. Иногда несколько листов бумаги стоят дороже сундука золота, потому что золото можно потратить, а бумага может уничтожить королевство.

Капитан задумчиво посмотрел на сундуки, которые матросы один за другим спускали в трюм, и понял, что этот рейс будет не таким, как все предыдущие, потому что он везет не товар, который можно продать, и не сокровища, которые можно спрятать, а нечто гораздо более ценное и гораздо более опасное.

— Тогда выходит, впервые в жизни я везу не товар и не сокровища, а власть, — сказал он, — потому что настоящая власть всегда написана на бумаге, а не лежит в сундуках с золотом, и тот, кто владеет бумагами, владеет и теми, чьи имена на них написаны.

На лице Гийома появилась легкая улыбка, в которой было и одобрение, и легкая грусть, словно он удивлялся, что простой капитан понимает то, что многие короли и папы не понимали до самой своей гибели.

— Вы понимаете больше, чем кажется, капитан, — сказал он, — и именно поэтому мы и выбрали ваш корабль, потому что нам нужен человек, который не только умеет ходить по морю, но и понимает, что именно он везет, и знает, почему это важно.

Велар хмыкнул, потому что не любил, когда его хвалили, особенно за то, что он считал своей простой обязанностью.

— Вы выбрали мой корабль потому, что он быстрый, — сказал он, — а меня — потому, что я умею молчать, и это все, что вам нужно знать обо мне, потому что остальное не имеет значения, пока мы в море.

— Иногда молчание ценится дороже верности, — заметил тамплиер, — потому что верный человек может сказать лишнее, а молчаливый никогда не предаст, даже если его будут пытать.

— А иногда дороже жизни, — спокойно ответил капитан, — потому что тот, кто знает слишком много, редко живет долго, если не умеет держать язык за зубами.

Пока продолжалась погрузка и матросы один за другим спускали сундуки в трюм, к пристани подъехала еще одна повозка, на этот раз крытая, и вместе с ней прибыли остальные пассажиры — несколько рыцарей в темных плащах, двое слуг, несших дорожные сумки, и девушка, которую Гийом назвал лекарем. Тамплиеры поднимались на корабль молча, но внимательно осматривали все вокруг: мачты, снасти, палубу, команду, словно уже прикидывали, сумеет ли это судно уйти от погони, и достаточно ли оно быстро, чтобы обогнать королевские галеры.

Один из рыцарей, высокий мужчина с седыми волосами и шрамом на щеке, остановился у борта и посмотрел на море, оценивая, насколько хорошо корабль слушается ветра, а затем повернулся к Гийому.

— Корабль выглядит быстрым, — сказал он, — но не очень большим, и если за нами пойдут галеры, нам останется надеяться лишь на ветер, потому что в абордажном бою мы не сможем противостоять целому флоту.

Капитан, услышав это, подошел ближе, потому что не любил, когда его корабль критиковали, даже если критика была справедливой.

— Галера хороша, когда нет ветра, — заметил он, — но стоит ветру подняться, и галера превращается в тяжелую лодку, которую гребцы не могут тянуть достаточно быстро, а парусный корабль становится птицей, которая летит над волнами, и я еще не видел галеры, которая догнала бы хороший корабль при хорошем ветре, потому что паруса всегда сильнее весел, если ветер на твоей стороне.

Рыцарь внимательно посмотрел на него, оценивая, насколько уверенно говорит этот человек, и увидел в его глазах ту спокойную уверенность, которая бывает только у тех, кто много раз проверял свои слова на практике.

— Надеюсь, вы правы, капитан, — сказал он, — потому что мне не хотелось бы проверять это слишком рано, когда мы еще не знаем, насколько хорошо ваш корабль слушается руля.

— В море все проверяется рано или поздно, — ответил Велар, — и лучше быть готовым заранее, чем удивляться, когда ветер переменится или на горизонте появятся чужие паруса.

Когда на борт поднялась Изабель, она на мгновение замерла у мачты, глядя на море, которое простиралось перед ней бесконечной синей гладью, и в ее глазах читалось и восхищение, и легкий страх, потому что она никогда раньше не видела моря таким близким и таким огромным. Она была молода, лет двадцати пяти, с темными волосами, собранными в простой узел, и лицом, на котором еще не было тех морщин, которые появляются у женщин, слишком долго живших в мире, полном опасностей, но в ее глазах уже читалась та серьезность, которая бывает у людей, переживших больше, чем должно было выпасть на их долю. Ее платье было простым, но добротным, а в руках у нее была небольшая сумка с лекарскими принадлежностями, и капитан сразу понял, что эта девушка не просто лекарь, но и хранительница какой-то тайны, которую ей доверили.

Она подошла к капитану, остановилась в нескольких шагах от него и посмотрела на море, словно пытаясь понять, как люди могут жить на этом неспокойном пространстве, где нет ни деревьев, ни домов, ни твердой земли под ногами.

— Я никогда раньше не плавала так далеко, — призналась она, и в ее голосе слышалось и волнение, и легкое недоумение. — Не понимаю, как люди могут жить месяцами, не видя земли, потому что мне кажется, что я бы сошла с ума, если бы вокруг меня было только море и небо.

Капитан улыбнулся, потому что помнил, как сам впервые вышел в открытое море и как долго не мог привыкнуть к мысли, что земля осталась позади и что впереди только вода.

— Сначала человеку кажется, что он не сможет жить без земли, — сказал он, — потому что земля — это привычка, это дом, это то, к чему он прирос всей своей жизнью, но потом он понимает, что уже не может жить без моря, потому что море дает ему свободу, которую не может дать ни один город, и море сперва пугает, потом учит, а потом уже не отпускает, потому что тот, кто однажды почувствовал ветер в парусах и волны под килем, никогда не сможет снова жить на суше, как живут все остальные.

Изабель улыбнулась в ответ, и в ее улыбке было и понимание, и легкая грусть, словно она уже знала, что это путешествие изменит ее жизнь, и не факт, что к лучшему.

— Лекарю, наверное, все же лучше жить на земле, — сказала она, — потому что на корабле слишком мало места и слишком много опасностей, а лекарь нужен там, где есть больные и раненые, а не там, где все здоровы и просто плывут из одного порта в другой.

— На корабле лекарь нужнее, чем на земле, — ответил капитан, — потому что на земле раненый может сам добраться до врача или его могут принести соседи, а в море врач должен быть рядом, иначе раненый просто умрет, потому что берег слишком далеко, а кровь не ждет, пока корабль дойдет до порта.

Она посмотрела на него внимательнее, словно пытаясь понять, откуда этот человек знает столько о смерти и о том, как ее избежать.

— Вы говорите так, словно видели много смертей, — сказала она, и в ее голосе слышалось не любопытство, а скорее сочувствие, потому что она понимала, что тот, кто видел много смертей, носит в себе тяжесть, которую невозможно облегчить.

На мгновение капитан замолчал, вспоминая всех тех, кого не смог спасти, всех тех, кто умер на его глазах, от шторма, от ран, от болезней, и всех тех, кого он проводил в последний путь, опустив их тела в воду, потому что на корабле нет кладбищ, и море становится могилой для тех, кто умер в пути.

— Каждый капитан видел достаточно смертей, чтобы научиться ценить тех, кто умеет спасать жизнь, — наконец сказал он, — потому что на корабле всегда уважают плотника, боцмана и лекаря больше, чем солдата, потому что солдат умеет убивать, а эти трое умеют спасать, и тот, кто спасает жизни, ценится дороже того, кто их отнимает.

К вечеру погрузка почти завершилась, и последние сундуки спустили в трюм, где уже стояли ряды пустых винных бочек, которые матросы заранее подготовили, чтобы скрыть настоящий груз. Капитан, спустившись вниз, остановился у люка и молча наблюдал, как люди Гийома открывают сундуки, делая это осторожно, без лишнего шума, словно боялись, что кто-то услышит звук открываемых крышек. Крышки снимали медленно, и внутри открывались аккуратно сложенные свитки и связки бумаг, перевязанные кожаными ремнями, причем некоторые бумаги были запечатаны воском с оттисками печатей, которые капитан не смог разобрать в полумраке трюма.

— Быстро, — тихо приказал Гийом, и люди работали без слов, потому что понимали, что каждая минута на счету и что чем скорее они спрячут документы, тем скорее смогут выйти в море.

Бумаги вынимали из сундуков и перекладывали в бочки, плотно, слой за слоем, словно укладывали самый обычный товар, причем между слоями бумаг клали солому, чтобы они не повредились от влаги и чтобы бочка на ощупь казалась заполненной до краев. Сверху бросали немного соломы, затем закрывали крышки и забивали обручи, и со стороны все выглядело так, будто в трюме просто стоят бочки с вином, ничем не отличающиеся от десятков других бочек, которые перевозят на торговых кораблях каждый день.

Капитан провел рукой по одной из них и усмехнулся, потому что оценил хитрость этого плана, который был настолько прост, что мог сработать, если только те, кто будет искать документы, не догадаются проверить содержимое каждой бочки.

— Теперь это уже не груз, а тайник, — сказал он, — и тот, кто будет искать сундуки, пройдет мимо этих бочек, даже не взглянув на них, потому что вино — это обычный товар, который перевозят тысячи кораблей каждый день.

— Вино редко вызывает вопросы, — спокойно ответил Гийом, — а вот сундуки всегда вызывают вопросы, потому что тот, кто везет сундуки, везет либо золото, либо тайны, и то и другое стоит проверить.

Пустые сундуки тем временем подняли обратно на палубу, и капитан посмотрел на них, понимая, что это тоже часть плана, потому что если сундуки останутся на берегу, те, кто будет искать документы, подумают, что груз еще не ушел в море или что его спрятали где-то в городе.

— Их вернут на берег? — спросил он.

— Да, — кивнул Гийом, — пусть думают, что мы еще не закончили погрузку или что груз вовсе не ушел в море, потому что пока они будут искать сундуки в городе, мы уже будем далеко в море, и догнать нас будет непросто.

Капитан задумчиво посмотрел на бочки, стоящие рядами в трюме, и понял, что это не просто хитрость, а целая философия, потому что тот, кто прячет что-то ценное, должен прятать это не там, где никто не ищет, а там, где все видят, но не замечают.

— Если кто-то станет искать бумаги, он будет искать сундуки, — сказал он, — потому что сундуки — это то, в чем обычно возят бумаги, и никто не подумает искать их в бочках с вином.

— Именно, — тихо сказал Гийом, — и поэтому мы везем не просто тайну, а тайну, спрятанную внутри другой тайны, потому что тот, кто найдет сундуки, подумает, что это все, что у нас было, и не станет искать дальше.

Велар помолчал, затем усмехнулся, потому что оценил красоту этого обмана, который был настолько прост, что мог обмануть даже тех, кто искал очень тщательно.

— Значит, мы везем не просто тайну, — сказал он, — мы везем тайну, спрятанную внутри другой тайны, и это самая надежная защита, которую только можно придумать, потому что тот, кто ищет сложное, никогда не подумает, что ответ может быть таким простым.

На губах тамплиера мелькнула едва заметная улыбка, в которой было и одобрение, и легкая горечь, потому что он знал, что эта простота куплена дорогой ценой и что многие люди уже отдали свои жизни, чтобы эта тайна осталась тайной.

— Иногда только так и можно сохранить правду, — сказал он, — потому что правда слишком хрупка, чтобы выстоять против силы, и ее нужно прятать не за стенами крепостей, а за простотой, которая кажется всем настолько очевидной, что никто не удосуживается ее проверить.

Капитан вновь провел рукой по бочке, чувствуя под ладонью шероховатое дерево и холодное железо обручей, и думал о том, как странно устроен мир, в котором несколько листов бумаги могут быть опаснее меча и ценнее золота.

— Странно думать, — сказал он, — что из-за этих бумаг за нами могут гнаться корабли, стрелять из арбалетов и даже попытаться утопить нас, и если бы я не видел все своими глазами, я бы никогда не поверил, что бумаги могут быть опаснее оружия, потому что меч может убить одного человека, а бумага может убить целое королевство.

Гийом спокойно ответил, и в его голосе слышалась та уверенность, которая бывает только у тех, кто знает цену словам, написанным на пергаменте.

— Оружие убивает людей, капитан, — сказал он, — а бумаги иногда убивают королевства, потому что тот, кто владеет бумагами, владеет и тайнами, а тот, кто владеет тайнами, владеет и теми, чьи тайны он знает.

Велар внимательно посмотрел на него, понимая, что этот человек говорит не метафорами, а простыми фактами, которые он проверил на собственном опыте и которые стоили жизни многим его братьям по ордену.

— Тогда я начинаю понимать, во что ввязался, — сказал он, — и понимаю, что этот рейс будет не таким, как все предыдущие, потому что я везу не товар, который можно потерять и забыть, а нечто такое, что нельзя потерять, потому что потеря этого означает гибель всего, ради чего люди отдавали свои жизни.

Тамплиер покачал головой, и в его глазах читалась та серьезность, которая бывает у людей, знающих, что говорят.

— Нет, капитан, — сказал он, — вы еще не понимаете, потому что понимание приходит только тогда, когда ты видишь, как за тобой гонятся корабли и как люди готовы убивать за то, что ты везешь, но вы поймете, когда это случится, и тогда будет уже поздно отступать.

Позднее вечером капитан стоял на палубе и смотрел на порт, где один за другим зажигались огни, отражаясь в темной воде гавани, и думал о том, что завтра утром они выйдут в море и начнется путь, который изменит жизнь каждого, кто поднимется на борт этого корабля. К нему подошел Жак, и некоторое время они молча смотрели на порт, слушая, как шумят волны о борт корабля и как где-то вдалеке поет матрос, прощаясь с берегом перед долгим рейсом.

— Мне не нравится этот груз, — наконец проговорил Жак, и в его голосе слышалось то беспокойство, которое он редко показывал, потому что привык скрывать свои чувства за маской спокойствия. — Золото хотя бы понятно, его можно потратить, спрятать или украсть, а бумаги приносят только неприятности, потому что из-за них люди начинают войны, убивают друг друга и разрушают королевства, и я не хочу быть частью этой истории, потому что такие истории всегда заканчиваются плохо.

Капитан смотрел на мачты, на корабль, на темное море за кормой, и думал о том, что Жак прав, но что отступать уже поздно, потому что он уже взял на борт этот груз и уже принял решение, которое не может изменить.

— Иногда человек берет на борт не только груз, Жак, — тихо сказал он, — иногда он берет на борт судьбу, и не свою, а тех, кто доверил ему эту судьбу, и тогда он не может отказаться, потому что отказ означает предательство, а предательство в море карается хуже, чем трусость.

Боцман тяжело вздохнул, потому что знал, что капитан прав, и знал, что они уже не могут отступить, даже если бы захотели.

— Обычно такие истории заканчиваются либо очень хорошо, либо очень плохо, — сказал он, — а середины почти не бывает, потому что середина — это для тех, кто не рискует, а мы рискуем всем, что у нас есть.

Капитан усмехнулся, потому что не любил думать о конце, пока не увидел его своими глазами.

— Середина — это скука, — сказал он, — а скука хуже плохого конца, потому что о скучных людях никто не помнит, и они умирают дважды: сначала их забывают, а потом они умирают по-настоящему, и я не хочу умирать дважды, поэтому выбираю интересную историю, даже если она заканчивается плохо.

Жак покачал головой, потому что знал, что капитан не изменит своего решения, и знал, что они оба уже втянулись в эту историю настолько, что отступление невозможно.

— Когда-нибудь ты ввяжешься в такую историю, из которой не выберешься, — сказал он, — и тогда будет поздно жалеть о том, что ты не остался на берегу и не выбрал спокойный рейс, который приносит мало денег, но сохраняет жизнь.

Капитан долго смотрел на море, на темную воду, на огни порта, которые постепенно гасли один за другим, и думал о том, что Жак прав, но что он не может иначе, потому что море научило его не бояться опасностей, а принимать их как часть жизни.

— У меня такое чувство, Жак, — наконец тихо сказал он, — что именно эта история уже началась, и мы уже не можем из нее выйти, потому что мы уже взяли на борт этот груз и уже приняли решение, которое не может быть изменено. А теперь остается только идти до конца, и будь что будет.

Ночью корабль был готов к выходу в море, и матросы последний раз проверили снасти, паруса и якоря, чтобы утром, с первыми лучами солнца, выйти в море и начать путь, который изменит жизнь каждого, кто поднимется на борт этого корабля. Море оставалось спокойным, словно не желало пугать людей сразу, давая им время привыкнуть к мысли, что дороги назад уже нет и что впереди у них не просто путешествие из одного порта в другой, а путь, после которого многие из них уже никогда не будут прежними. Потому что тот, кто однажды повезет тайну, за которой охотятся королевские корабли, уже не может вернуться к той жизни, которую вел раньше.

ГЛАВА 3. Море и тайны

«Северный ветер» вышел в открытое море ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над холмами Прованса, окрашивая воду в бледно-розовые и золотистые оттенки, и уже к полудню берег Франции превратился в тонкую темную линию на горизонте, а затем исчез совсем, растворившись в дымке, словно его никогда и не было. Ветер был ровным, паруса туго натянуты, и корабль шел легко, слегка покачиваясь на волнах, словно сам стремился уйти подальше от берега, от портового шума, от людских глаз и от всего того, что осталось позади. Матросы работали спокойно, без спешки, проверяя снасти и подтягивая шкоты, потому что в первые дни плавания всегда наступает особое состояние, когда люди еще помнят землю под ногами, еще слышат во сне крики торговцев и звон колоколов, но уже начинают жить морем, подчиняясь его ритму, его дыханию и его неписаным законам.

Капитан стоял у руля, глядя вперед, туда, где небо сливалось с водой в одну бесконечную синюю гладь, и думал о том, как странно устроен мир: еще вчера он пил вино в таверне и слушал разговоры моряков, а сегодня уже вез груз, за которым могут охотиться королевские корабли. Рядом находился Жак, который, как обычно, успевал одновременно следить за матросами, проверять крепление парусов и разговаривать, потому что молчание было для него тяжелей любой работы, даже самой изнурительной.

Боцман посмотрел на горизонт, прищурившись от яркого солнца, и сказал: