Последний корабль тамплиеров. Первая книга цикла «Завещание Великого Магистра»

— Хороший ветер, ровный и устойчивый, такой может продержаться два, а то и три дня, и если так пойдет, мы быстро дойдем до Генуи, не заходя ни в один промежуточный порт.

Капитан слегка покачал головой, потому что за долгие годы в море привык не доверять хорошей погоде больше, чем плохой.

— Если ветер слишком хорош в начале пути, значит, позже он обязательно испортится, потому что море не любит, когда человеку слишком долго везет, и рано или поздно напомнит ему, кто здесь настоящий хозяин.

Жак усмехнулся, почесав щетину, которая за несколько дней в море успела покрыть его щеки густым серебристым слоем.

— Ты всегда говоришь так, будто море живое, будто оно слышит твои слова и обижается на них, а потом мстит штормами и штилями.

— Оно и есть живое, — спокойно ответил капитан, не отрывая взгляда от горизонта, — просто люди этого не понимают, потому что привыкли считать живым только то, что ходит по земле, дышит воздухом и говорит словами, а море говорит ветром и волнами, и тот, кто умеет слушать, всегда поймет, что оно хочет сказать.

Некоторое время они молчали, слушая, как ветер шумит в парусах, как скрипит корпус корабля, покачиваясь на волнах, и как где-то внизу, в трюме, плещется вода, просочившаяся сквозь обшивку, — тот негромкий, но постоянный звук, который сопровождает каждый корабль от первого дня плавания до последнего.

Затем Жак снова заговорил, уже тише, оглянувшись, чтобы убедиться, что матросы не слышат их разговора.

— Я все думаю про наш груз и не могу отделаться от мысли, что мы совершили ошибку, потому что золото — это понятно, за золотом гонятся, его можно потратить, спрятать, переплавить или закопать в землю, а за бумагами гонятся только тогда, когда эти бумаги могут кого-то уничтожить, лишить власти или выставить на позор перед всем миром.

Капитан повернул голову к нему и некоторое время молчал, обдумывая ответ, потому что знал: Жак говорит не из страха, а из опыта, накопленного за десятилетия плаваний, в которых он видел, как грузы меняли судьбы людей и целых городов.

— Я думаю так же, Жак, — сказал он, — и мне кажется, мы везем не просто бумаги, написанные чернилами на пергаменте, а чью-то власть, чьи-то долги и чьи-то тайны, записанные людьми, которые давно умерли, но чьи слова до сих пор способны разрушать королевства и возводить на трон новых королей.

Жак тяжело вздохнул, потому что понимал: капитан прав, и что от этого понимания не становится легче, а становится только тревожнее.

— Обычно такие дела заканчиваются либо большим заработком, либо большими неприятностями, а иногда и тем и другим сразу, и я бы предпочел первое без второго, хотя знаю, что в море редко получается выбирать.

Капитан усмехнулся, глядя, как нос корабля разрезает волну, поднимая белые брызги, которые ветер уносит прочь, словно маленькие облака.

— Моряк зарабатывает не тогда, когда море спокойно и ветер дует в спину, а тогда, когда он умеет пройти сквозь бурю и вывести корабль в тихую гавань, потому что только в этом и состоит настоящее мастерство.

Жак покачал головой, давно привыкнув к тому, что капитана невозможно переубедить, когда он уже принял решение.

— Когда-нибудь твоя уверенность в себе сыграет с тобой злую шутку, и тогда будет поздно вспоминать мои слова.

Капитан улыбнулся краем губ, глядя на бескрайнюю морскую гладь, которая простиралась перед ними во все стороны, не оставляя ни единого намека на сушу.

— У всех все заканчивается одинаково, Жак, потому что море рано или поздно забирает каждого, кто по нему ходит, и важно только одно: какая история остается после человека, когда его тело уже давно покоится на дне, а имя его помнят только старые моряки в портовых тавернах.

Во второй половине дня, когда солнце уже начало клониться к западу и тени от мачт вытянулись по палубе длинными темными полосами, капитан спустился в трюм проверить груз, потому что хотел убедиться, что бочки не сдвинулись во время качки и что сырость не проникла внутрь. Там уже находился Гийом де Монтерран, осматривавший бочки одну за другой, проверяя обручи и проводя ладонью по дереву, словно пытаясь почувствовать через толстые стенки, целы ли документы, спрятанные внутри.

Капитан обвел взглядом груз, стоящий ровными рядами в полумраке трюма, освещенном лишь светом фонаря, который покачивался на крюке под потолком, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Все думаю, что может быть в этих бочках такого, что король готов отправить за нами корабли, рисковать людьми и тратить деньги, которых у него и так не хватает, и неужели груда старых книг и писем действительно стоит таких хлопот.

Гийом некоторое время молчал, словно подбирая слова, потому что не хотел говорить слишком много, но и не мог ответить ничего, потому что капитан имел право знать, ради чего он рискует своей жизнью и жизнью своей команды.

— В этих бочках лежат не книги, капитан, — наконец ответил он, — в них лежит память ордена, собранная за два столетия его существования: списки долгов, которые короли Франции, Англии и Арагона брали у тамплиеров и которые никогда не возвращали, договоры с папским престолом, подтверждающие независимость ордена, письма королей, в которых они просили о займах и клялись в вечной дружбе, тайные соглашения, о которых не знает ни один живой человек, кроме тех, кто их подписывал, имена людей, которые давали деньги ордену и брали деньги у ордена, и если все это станет известно, многие люди потеряют не только деньги, но и короны, потому что тот, кто не платит свои долги, не имеет права называться королем.

Капитан внимательно посмотрел на него, оценивая, насколько серьезны эти слова, и понял, что Гийом не преувеличивает, потому что в его голосе не было ни хвастовства, ни страха, а только усталая уверенность человека, который слишком долго хранил эту тайну и уже не может ее нести в одиночку.

— Значит, вы везете не архив, а оружие, — сказал он, — потому что то, что вы описали, способно разрушить не одну крепость, а целые королевства, и делает это не хуже, чем таран или осадная башня.

— Да, — спокойно ответил Гийом, — только это оружие сделано не из железа и дерева, а из бумаги и чернил, и потому оно опаснее любого меча, потому что меч можно сломать, а слово, записанное на пергаменте и скрепленное печатью, невозможно уничтожить, не уничтожив того, против кого оно направлено.

Капитан усмехнулся, потому что никогда не думал, что бумага может быть оружием, но теперь, стоя в полумраке трюма рядом с бочками, в которых лежала чья-то власть и чьи-то тайны, он начинал понимать, что мир устроен сложнее, чем ему казалось.

— И вы уверены, что никто из ваших людей не попытается продать это оружие тому, кто заплатит больше, потому что я видел достаточно людей, которые клялись в верности, а потом продавали своих братьев за мешок золота?

Гийом посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде была та холодная решимость, которая бывает у людей, давно принявших решение и не собирающихся от него отступать.

— Именно поэтому мы наняли вас, капитан, потому что нам нужен человек, который не продает людей и не задает слишком много вопросов, и потому что ваш корабль — единственное место, где этот груз может быть в безопасности, пока мы не доберемся до берега.

Капитан усмехнулся шире, потому что ценил прямоту, даже когда она говорила о вещах неприятных.

— Я задаю вопросы, просто не всегда вслух, потому что некоторые ответы лучше узнавать самому, наблюдая за людьми и за тем, как они ведут себя, когда думают, что никто не смотрит.

Когда они поднялись на палубу, солнце уже опускалось к горизонту, окрашивая море в багровые и медные тона, и у борта стояла Изабель, смотревшая на воду с тем сосредоточенным вниманием, с каким смотрят люди, пытающиеся разгадать какую-то тайну, видимую только им одним. Ранее днем капитан видел, как она перевязывала руку одному из матросов, порезавшемуся о канат, и делала это спокойно, уверенно, без лишних слов, так, как делают люди, привыкшие видеть кровь и боль не в первый раз. Ветер трепал ее волосы, выбивая пряди из узла, и некоторое время она молчала, прежде чем повернуться к капитану.

— Море кажется спокойным, — сказала она, глядя на гладкую, словно отполированную поверхность воды, — но почему-то у меня чувство, что это ненадолго, потому что тишина перед бедой всегда бывает обманчивой.

Капитан облокотился на борт рядом с ней, чувствуя, как дерево под его ладонями слегка вибрирует от движения корабля, разрезающего волны.

— Море всегда спокойно, пока не начинается шторм, и люди тоже спокойны, пока не начинается беда, потому что и море, и люди устроены одинаково: они молчат, пока могут молчать, а потом обрушивают все, что накопили, с такой силой, что ничего не остается на месте.

Она посмотрела на него, и в ее взгляде читался вопрос, который она долго не решалась задать.

— Вы много лет ходите по морю и, наверное, видели много всего, что обычным людям даже не снится, и я хотела спросить: вы умеете чувствовать опасность заранее, до того, как она покажется на горизонте?

Капитан немного подумал, прежде чем ответить, потому что не хотел говорить ни слишком много, ни слишком мало.

— Я не чувствую опасность, потому что опасность нельзя почувствовать, как нельзя почувствовать запах ветра или цвет неба, я просто знаю, что она всегда где-то рядом, потому что в море опасность — это не шторм и не скалы, шторм видно заранее по облакам, а скалы отмечены на картах, настоящая опасность — это люди, потому что они непредсказуемы, они меняют решения, предают и лгут, и именно поэтому их нельзя предугадать.

Изабель тихо ответила, и в ее голосе прозвучала та горечь, которая бывает у людей, слишком рано узнавших, как устроен мир.

— Я тоже так думаю, потому что люди опаснее моря, и я убедилась в этом еще до того, как впервые увидела море, потому что выросла среди людей, которые улыбались друг другу за столом, а потом травили друг друга ядом.

Капитан ничего не сказал, лишь внимательно посмотрел на нее, понимая, что за этими словами скрывается история, которую она еще не готова рассказать, но которую, возможно, расскажет позже, когда доверие между ними станет крепче.

Вечером команда собралась ужинать на палубе, потому что в трюме было тесно и душно, а на открытом воздухе, под звездами, еда казалась вкуснее, а вино — мягче. Матросы ели соленое мясо и сухари, запивая вином, и разговоры постепенно становились все громче, потому что усталость первого дня сменилась расслабленностью, которая всегда приходит, когда корабль идет ровно и ветер не требует лишней работы. Один из молодых матросов, Пьер, недавно принятый в команду, сидевший рядом с Жаком, набрался смелости и спросил:

— Скажите, Жак, а правда, что на борту есть рыцари, за которыми охотится король, потому что я слышал разговоры в порту и видел, как люди в темных плащах грузили тяжелые сундуки?

Жак строго посмотрел на него, и в его взгляде было столько предупреждения, что любой опытный матрос сразу бы замолчал, но Пьер был молод и еще не научился понимать, когда нужно закрыть рот.

— На борту есть пассажиры, которые заплатили за плавание, — сказал Жак, — и все остальное тебя не касается, потому что матросу не нужно знать, кого он везет, ему нужно знать, какой парус ставить и какой канат тянуть.

Но парень не отступал, потому что молодость редко умеет отступать.

— А если за нами будут гнаться корабли, нам хотя бы скажут, чтобы мы знали, чего ожидать?

Жак усмехнулся, потому что помнил себя в том же возрасте, таким же любопытным и таким же глупым.

— Если за нами будут гнаться корабли, ты сам все увидишь, потому что паруса на горизонте не нужно объяснять, они говорят сами за себя, и тут никакие объяснения не понадобятся.

Капитан, услышав разговор, подошел ближе, потому что понимал: если не ответить сейчас, разговоры не прекратятся, а только станут громче и опаснее.

— Запомните одну вещь, — сказал он, обводя взглядом команду, сидевшую на палубе при свете фонарей, — корабль — это маленький мир, замкнутый со всех сторон водой, и в этом мире каждый должен делать свое дело, не пытаясь делать чужое: матрос работает с парусами, боцман командует, плотник чинит корабль, капитан думает, и если матрос начнет думать за капитана, а капитан — тянуть канаты, корабль утонет, потому что каждый должен быть на своем месте.

Один из старых матросов, ходивший с Веларом уже много лет, одобрительно кивнул, потому что слышал эти слова не раз и знал, что они верны.

— Правильно говорит капитан, — сказал он, — в море лучше делать свое дело и не лезть в чужое, потому что море не прощает тех, кто отвлекается.

Капитан обвел взглядом команду, глядя в лица каждого, и увидел в одних глазах понимание, в других — скуку, а в третьих — тот скрытый страх, который люди пытаются спрятать за шутками и разговорами.

— И еще запомните, — сказал он, понизив голос, чтобы его слышали только те, кто сидел рядом, — самое опасное в море не шторм и не скалы, а страх, потому что когда люди начинают бояться, они перестают слушать приказы, начинают кричать, бегать и делать глупости, и именно поэтому на корабле нельзя бояться раньше времени, а нужно бояться только тогда, когда капитан скажет, что пора бояться.

Жак усмехнулся и добавил, обращаясь к матросам:

— Бояться надо тогда, когда капитан начинает молчать и долго смотреть на горизонт, вот тогда точно начинается что-то плохое, потому что когда капитан говорит — все нормально, а когда молчит — значит, он уже считает, сколько времени у нас осталось.

Матросы рассмеялись, и напряжение, копившееся весь день, немного отпустило, как всегда бывает, когда люди смеются над тем, чего боятся. Но капитан не ответил на шутку боцмана и не улыбнулся, потому что в этот самый момент он действительно смотрел на горизонт, на ту далекую линию, где небо встречалось с водой, и видел там то, что остальные еще не замечали: далеко на западе, почти у самой линии воды, едва различимую в угасающем свете заката, маленькую белую точку, которая не могла быть ни облаком, ни бликом солнца, потому что облака не двигаются против ветра, а солнце уже зашло, и это мог быть только один предмет — парус.

Он долго вглядывался вдаль, пытаясь понять, насколько далеко корабль и каким курсом он идет, а потом тихо сказал:

— Похоже, у нас появилась компания, и компания эта идет тем же курсом, что и мы, что само по себе уже не может быть случайностью.

Жак прищурился, напрягая зрение, но сначала не увидел ничего, кроме темной линии горизонта.

— Торговец? — спросил он, потому что в этих водах торговые корабли были не редкостью.

Капитан медленно покачал головой, потому что за долгие годы научился отличать торговое судно от военного по тому, как оно держит курс, как ставит паруса и как движется относительно ветра.

— Торговцы не идут так быстро и не держат такой курс в открытом море, потому что торговцу нужно заходить в порты, менять направление, искать попутный ветер, а этот корабль идет прямо за нами, не отклоняясь ни на градус, и значит, он вышел из порта почти сразу после нас и знает, куда мы направляемся.

Жак некоторое время молчал, переваривая услышанное и понимая, что это означает: их тайна перестала быть тайной, по крайней мере, для тех, кто сейчас шел по их следу.

— Ну что ж, капитан, — сказал он, — похоже, наша история начинается раньше, чем мы думали, и те неприятности, о которых я предупреждал, уже не на горизонте, а совсем рядом.

Капитан продолжал смотреть на далекий парус, который постепенно исчезал в наступающей темноте, но от этого не становился менее реальным.

— Нет, Жак, — спокойно ответил он, — наша история началась не сейчас, а в тот момент, когда мы погрузили первый сундук на борт, и с тех пор мы просто шли по дороге, которая была проложена задолго до нас, а сейчас начинается ее следующая глава, и какой она будет, зависит уже не от нас, а от ветра, от моря и от того корабля, который идет за нашей кормой.

ГЛАВА 4. Парус на горизонте

На следующий день после выхода в море ветер усилился настолько, что «Северный ветер» шел быстро, легко разрезая волны носом и оставляя за собой длинный белый след пены, который ветер тут же разрывал на клочья, унося их прочь, словно корабль спешил оставить за собой не только воду, но и саму память о том, что он здесь был. Корабль слегка кренился на левый борт, снасти тихо гудели, как струны невидимой арфы, а паруса были натянуты так туго, что казалось — еще немного, и они начнут трещать под напором ветра, но матросы не беспокоились, потому что хороший ветер для моряка — все равно что удача для игрока: пока он есть, нужно идти как можно дальше, не раздумывая и не оглядываясь назад.

Капитан стоял у штурвала, положив обе руки на дерево, отполированное ладонями рулевых за долгие годы плаваний. Он смотрел на горизонт, где небо сливалось с морем в одну бесконечную синюю линию, и думал о том, как странно устроена жизнь на корабле. Здесь, посреди открытого моря, где нет ни дорог, ни границ, ни стен, человек оказывается одновременно и свободнее, и зависимее, чем где-либо на земле: свобода его зависит от ветра, а зависимость — от того, кто этот ветер послал. Он редко говорил, когда корабль шел быстро, потому что в такие минуты капитан больше думает, чем говорит, прислушиваясь к тому, как корпус корабля отзывается на каждую волну, как скрипят мачты, как натягиваются канаты, и по этим звукам узнает о судне больше, чем о любом человеке, которого ему доводилось знать.

Рядом стоял Жак, давно заметивший, что Велар уже несколько раз смотрел в одну и ту же сторону, на ту точку горизонта, где небо казалось чуть светлее, чем вокруг, и где, возможно, было что-то, что не мог увидеть никто, кроме капитана, потому что только он знал, на что именно нужно смотреть и как отличить одно от другого в этом бесконечном пространстве воды и неба. Наконец боцман прищурился и спросил:

— Ты уже третий раз туда смотришь за последний час, и каждый раз все дольше, так что, должно быть, ты увидел что-то такое, что стоит того, чтобы отвлечься от руля, а это с тобой случается редко.

Капитан не ответил сразу, продолжая вглядываться вдаль, и лишь через несколько мгновений, когда он окончательно убедился в том, что не ошибся, произнес:

— Парус, очень далеко, но он идет тем же курсом, что и мы, и это уже само по себе странно, потому что в открытом море корабли редко идут одинаковыми курсами, если только один из них не следует за другим.

Жак напряг зрение, но сперва ничего не увидел, кроме бесконечной синей глади и тонкой линии горизонта, и честно признался:

— Я ничего не вижу, кроме моря и неба, и, должно быть, у тебя глаза лучше, чем у меня, или ты знаешь какой-то секрет, как разглядеть то, чего еще не видно.

Капитан усмехнулся, не отрывая взгляда от горизонта.

— У капитана всегда должны быть лучшие глаза на корабле, потому что капитан видит не только то, что есть, но и то, что может появиться, и если он этого не умеет, он недолго будет капитаном, а будет либо мертвецом на дне, либо бывшим капитаном, который рассказывает байки в портовых тавернах.

Спустя некоторое время, когда солнце поднялось выше и свет стал резче, Жак тоже заметил на горизонте крошечную белую точку, которая то появлялась на гребне волны, то исчезала в ложбине, словно играла с ними в прятки.

— Вижу, — тихо сказал он, — но это может быть просто торговец, идущий в Геную или Неаполь, потому что в этих водах торговых кораблей больше, чем рыб в море.

Капитан медленно покачал головой, потому что за долгие годы научился отличать торговое судно от военного по тому, как оно держит курс, как ставит паруса и как ведет себя относительно ветра и течения.

— Торговец меняет курс, идет к берегу, к портам, к островам, останавливается, чтобы подобрать попутный ветер, а этот держит ту же скорость и тот же путь, что и мы, не отклоняясь ни на градус, и это значит только одно: он идет за нами, и идет не случайно, а по нашему следу.

Жак некоторое время молчал, переваривая услышанное, и чувствовал, как внутри поднимается то знакомое чувство, которое он знал с юности и которое всегда означало одно: спокойной жизни больше не будет.

— Думаешь, это уже за нами, а не просто совпало направление?

— Думаю, да, — ответил капитан, — и это слишком рано, чтобы быть случайностью, но все же это уже не просто подозрение, а факт, с которым нам придется считаться.

Жак посмотрел на натянутые паруса, на то, как нос корабля разрезает волну, и задал вопрос, который в этот момент волновал его больше всего.

— Мы быстрее?

— Пока да, — ответил капитан, — но если ветер переменится, если он ослабнет или, что хуже, если он перейдет на их сторону, все может измениться, потому что в море нет ничего постоянного, кроме перемен.

Некоторое время оба молча смотрели на далекий парус, который то появлялся, то исчезал, словно море само решало, показывать его им или нет, и каждый думал о своем: Жак — о том, как он устал от опасных рейсов и как хотел бы однажды просто дожить до старости в маленьком домике на берегу, а капитан — о том, что этот рейс уже перестал быть просто работой и превратился в нечто большее, в историю, которую он, возможно, расскажет когда-нибудь своим внукам, если у него будут внуки и если он доживет до того времени, когда можно будет рассказывать истории.

Потом Жак произнес то, что оба понимали, но что нужно было сказать вслух:

— Нужно сказать твоим пассажирам, потому что они имеют право знать, что за ними идет корабль, и что их путешествие, которое они считали почти законченным, только начинается по-настоящему.

Капитан кивнул, потому что не любил скрывать плохие новости от тех, кто платил ему за то, чтобы он их вез, и кто теперь зависел от его решений не меньше, чем его собственная команда.

— Да, пусть знают, что их путешествие начинается по-настоящему, и что то, что они считали опасностью, было лишь прелюдией к настоящей опасности.

Они спустились на корму, где стояли Гийом и двое других тамплиеров, те о чем-то негромко беседовали, глядя на море, но замолчали, когда подошел капитан, потому что по его лицу сразу поняли: он принес не хорошие новости.

Велар посмотрел на них и спокойно сказал, не скрывая ничего и не приукрашивая:

— У нас за кормой корабль, пока далеко, но он идет тем же курсом, что и мы, и это значит, что он не торговец и не случайный прохожий, а тот, кто знает, куда мы направляемся, и хочет нас догнать.

Гийом сразу спросил, и в его голосе слышалось то спокойствие, которое бывает у людей, давно ожидавших плохих новостей и потому не удивляющихся им.

— Торговец?

— Нет, — ответил капитан, — торговец не держит такой курс в открытом море, потому что торговцу нет смысла идти прямо за нами, когда он может свернуть в любой порт, этот корабль идет за нами, и идет целенаправленно.

Один из тамплиеров, высокий мужчина с шрамом через всю щеку, нахмурился и задал вопрос, который висел в воздухе с самого момента, как капитан произнес слово «корабль».

— Королевский корабль?

Капитан пожал плечами, потому что не хотел делать выводов, не имея достаточно информации, и потому что в море слишком легко ошибиться, приняв одно за другое.

— Пока слишком далеко, чтобы увидеть флаг, а флаг — это единственное, что может сказать нам, кто именно идет за нами, но если он идет за нами уже второй день и не сбивается с курса, значит, вышел из порта почти сразу после нас, а это значит, что тот, кто его послал, знал о нашем отплытии заранее.

Гийом помрачнел, и в его глазах промелькнуло то выражение, которое бывает у людей, понимающих, что их предали, и не знающих, кто именно это сделал.

— Значит, у короля хорошие шпионы, и они работают быстрее, чем мы думали.

Жак усмехнулся той усмешкой, которая бывает у людей, давно переставших удивляться человеческой подлости.

— У короля всегда хорошие шпионы, особенно когда речь идет о деньгах, потому что деньги — это единственное, за чем короли следят внимательнее, чем за своими женами.

Капитан перевел взгляд на Гийома, и в его глазах был тот холодный вопрос, который он задавал всем, кому доверял свою жизнь и жизнь своей команды.