Гражданин Сибири

Он посмотрел на Потанина.

— И ещё одно. Самое главное. Уважение. — Голос его стал вдруг мягким. — Вы мне рассказали про старого калмыка, который просил записать, что они были. Про шаманку, которая сказала, что вы будете слушать голоса духов. Это — не суеверия, Потанин. Это — культура. Это — то, что государство уничтожает в первую очередь. Потому что государству нужны одинаковые люди. Одинаковые, как солдаты в строю. С одним языком, одной верой, одним царём. А свобода — это когда все разные. И все — равны. Киргиз не хуже русского. Остяк не хуже немца. Калмыцкая сказка не хуже Гёте. — Он усмехнулся. — Может быть, даже лучше. Я Гёте читал. Калмыцких сказок — нет. Вы мне расскажете.

Потанин сидел, не двигаясь. Он слушал — и в нём что-то происходило. Что-то, похожее на то, что было той ночью на берегу Иртыша, после Дурова, когда в пустоте, оставшейся на месте вынутого гвоздя, начало проступать очертание. Как берег в тумане.

Только теперь туман рассеивался. И берег был виден. Весь. До самого горизонта.

Всё, что он видел за эти пять лет, — всё, что записывал в свою книжку, не понимая зачем, — Перемышльский и Таучубек, Иванов и Беловодье, Чалков и слободка, Амурсана и шнуровые книги, Филиппьевна и шаньги, Дуров и «несчастненькие», Евсей и Хозяйка горы, — всё это вдруг сложилось в одно. В картину. В карту. Как у Копейкина: «Пока не снял на бумагу — болота как будто нет. А сняли — и вот оно. На карте. Навсегда».

Бакунин снял это на бумагу. За один вечер.

— Но что я могу? — спросил Потанин. Голос у него сел. — Я — один. Отставной хорунжий. С грыжей. Без денег.

Бакунин засмеялся — не громово, как обычно, а тихо, почти нежно.

— Один, — повторил он. — Все мы когда-то были одни. Я тоже был один — в Ольмюце, на цепи. — Он сел напротив, наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. — Слушайте. Вы поедете в Петербург. В университет. Вы будете учиться — всему. Ботанике, геологии, истории, этнографии. Вы найдёте там других сибиряков — их там много, студентов из Сибири, я знаю. Вы соберёте их вместе. Вы будете говорить им то, что я сказал вам сейчас. Что Сибирь — колония. Что она может принадлежать себе. Что для этого нужны знания, университет, газеты, свои учёные, свои писатели. И вы — все вместе — вернётесь сюда. — Он стукнул пальцем по колену. — Вернётесь, Потанин. Это главное. Не оставайтесь в Петербурге. Петербург сожрёт вас — как сожрал многих. Сибирь нельзя освободить из Петербурга. Её можно освободить только отсюда. Изнутри. Снизу.

Он помолчал.

— Это будет долго, — сказал он. — Лет пятьдесят. Может, сто. Я не доживу. Может быть, и вы не доживёте. Но это неважно. Посадите дерево, под которым будут сидеть ваши внуки. — Он вдруг улыбнулся. — У Батенькова было правило — не увозить книг из Сибири. Пусть у вас будет другое: не увозить себя.

Потанин вышел от Бакунина далеко за полночь.

Был мороз — первый настоящий, градусов двадцать. Небо было ясное, огромное, усыпанное звёздами. Томск спал. Только где-то на Почтамтской лаяла собака, да скрипел снег под сапогами ночного сторожа.

Он шёл по пустым улицам — мимо тёмных домов, мимо закрытых лавок, мимо Воскресенской церкви на горе, — и не чувствовал мороза. Ему было жарко, как в кабинете Бакунина.

Он остановился посреди улицы, запрокинул голову. Над Томском поворачивалось небо — медленно, неостановимо, вокруг Полярной звезды, вокруг Железного Кола, к которому привязаны небесные кони. Он смотрел на него, как смотрел когда-то в Копале, — и ему казалось, что оно поворачивается не просто так. Что оно поворачивается вместе с ним. Что он сейчас — в центре этого огромного круга, и всё вокруг — звёзды, тайга, Томск, Сибирь — медленно, торжественно поворачивается к какому-то новому положению. Как стрелка отцовского компаса, которая долго дрожала, колебалась, искала — и вдруг нашла.

Он достал компас из кармана. Открыл. Стрелка дрогнула и указала на север.

Он засмеялся. Компас показывал север, как всегда. Но теперь он знал, что север — это не единственное направление.

Есть ещё — домой.

Через семь лет, весной тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, жандармский штаб-офицер, разбирая бумаги, отобранные у арестованного Потанина, напишет в докладе томскому губернатору: «...многое из писем к нему доказывает отношение его с лицами, преданными суду как изобличённые злые агитаторы, а именно со Щаповым, Бакуниным, Чернышевским и пр.». И имя Бакунина станет уликой. И следственная комиссия будет допытываться: кто внушил вам идею отделения Сибири? — и что Потанин будет отвечать: никто, я сам. И возьмёт всё на себя. «Я считал себя коноводом».

Они не знали, что к тому времени Бакунин будет уже далеко — в Лондоне, у Герцена, — бежав из Сибири через Амур, Японию и Америку. Самый длинный побег в истории. Через Тихий океан и Атлантический. «Из Томска в Лондон — через Иокогаму и Нью-Йорк. Самый короткий путь». И что Потанин, прочтя об этом в Петербурге, в «Колоколе», будет смеяться от радости — так, что соседи по квартире решат, что он сошёл с ума.

Всю жизнь, когда его спрашивали — молодые областники, студенты, журналисты, — откуда взялась идея сибирской автономии, он отвечал одно и то же, с лёгкой улыбкой:

— Её придумали в Томске. В очень жарко натопленной комнате.

И больше ничего не объяснял.

Через неделю пришла беда.

Барон Гильзен приехал в Томск — искать новых кредиторов, с тремястами рублями старых рабочих в кармане. Он ходил по купцам, по банкирам, по ростовщикам. Ему отказывали. Все. Томские денежные тузы — те самые, с которыми, как говорили рабочие, сговорился Рак, — вежливо улыбались и разводили руками. Через десять дней, в самый разгар хлопот, барон умер — скоропостижно, в номере гостиницы «Петербург», за столом, над недописанным письмом к очередному кредитору. Сердце.

Потанин стоял на его похоронах — на лютеранском кладбище, в метель, — и смотрел, как засыпают снегом гроб. Барышни плакали. Пастор читал по-немецки. Бакунин стоял рядом с Потаниным — огромный, в шубе, с непокрытой лохматой седой головой, на которую падал снег, — и вдруг сказал тихо, почти про себя:

— Бедный Гильзен. Он хотел изучать Азию. А Азия изучила его. — Он помолчал. — Двенадцать томов Риттера. Неразрезанные. — Он повернулся к Потанину. — Вы их возьмите. Дочери отдадут. Только — не увозите из Сибири.

Потанин молчал. Надежды найти средства на поездку рушились окончательно. Барона нет. Стипендии нет. Денег — двенадцать рублей от выпуска и шесть своих, и из них уже больше половины ушло на комнату и на хлеб.

Он начал думать — нельзя ли совершить путь до Петербурга пешком. Как Ломоносов. Ломоносов ведь шёл — из Холмогор в Москву, с рыбным обозом, зимой, в тулупе, — и дошёл. А тут — пять тысяч вёрст. Три месяца пешком. Зимой. С обозами.

Но почему-то сразу он не мог решиться. Казалось очень трудным переменить платье. Нельзя же было пуститься в этот путь, примкнув к обозу и вступив в компанию с ямщиками, — в городском сюртуке и городских сапогах. Надо было купить зипун и бродни — мужицкие сапоги, — и подпоясаться кушаком. Но это переодевание походило на комедию. Он боялся насмешить людей. Он представлял, как идёт по Московскому тракту в зипуне, а навстречу ему — кто-нибудь из Омска, Пирожков, например, — и Пирожков хохочет так, что падает с коня.

Он рассказал об этом Бакунину. Как смешное.

Бакунин не засмеялся. Он посмотрел на Потанина долгим взглядом и сказал:

— Вы бы пошли.

— Что?

— Вы бы пошли пешком. В зипуне. Я вижу. Вы бы пошли — и дошли. — Он помолчал. — Ломоносов, сибирский. — И вдруг грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнул самовар. — Но не пойдёте! Не позволю! Пять тысяч вёрст пешком, зимой, — вы замёрзнете в Барабе, и волки съедят ваш гербарий! Я этого не допущу. Тоня! Тоня, шубу мне! Я иду к Ананьину!

Ананьин был смотрителем томского уездного училища. Старый холостяк, тучный, одышливый, страдающий запоем, — в свободное от запоев и от службы время он немного занимался наукой. Писал статьи. Между прочим, он первым сообщил учёным, что в Кузнецком уезде растёт липа, которая во флоре Ледебура не была указана в числе сибирских растений. Он очень этим гордился. Липа была его единственным подвигом.

— Липа! — говорил он Потанину, задыхаясь от волнения, когда Бакунин привёл его. — Tilia cordata! В Кузнецкой тайге! Реликт, батенька, реликт — от тех времён, когда здесь было тепло, как в Италии! Ледебур не знал! Сам Ледебур! А я — знаю!

Потанин вспомнил Абакумова с его чечевицей: «Через сто лет никто не вспомнит, кого я вешал, а птичку мою будут помнить». У каждого человека в Сибири, кажется, была своя птичка. Своя липа. Свой маленький кусочек мира, который он первым увидел и назвал.

Ананьин знал людей в Барнауле. Горных инженеров. И одного из них — того, который зимой поведёт караван с золотом в Петербург.

Тут нужно объяснить.

Во всей Сибири тогда была одна-единственная золотоплавильная печь — в Барнауле, на Алтайских заводах. Туда свозили золото со всех сибирских приисков — песок, самородки, — переплавляли в слитки и в течение зимы отправляли в Петербург, на Монетный двор, — до семи караванов. Народ называл эти караваны «серебрянками» — по старой памяти, потому что раньше тем же путём отправляли в столицу серебро с царских рудников Алтая.

Караван состоял обычно из семнадцати — двадцати возков. На дне каждого возка был прикован железными цепями тяжёлый окованный ящик со слитками золота. Начальствовал горный офицер. Для конвоя сажали человек пять солдат. А для большего успокоения начальства — чтобы караван был многолюднее и, значит, безопаснее от разбойников, — всегда брали трёх, четырёх обывателей, едущих по собственной надобности. Бесплатно. Сверху, на ящиках с золотом.

— Вот! — сказал Бакунин, сияя, когда Ананьин это объяснил. — Вот, Потанин! Вы поедете в Петербург — на золоте! На сибирском золоте, которое увозят из Сибири! — Он захохотал. — Это — символ! Это — поэзия! Сибирь увозит своё золото — и увозит заодно человека, который однажды вернётся и спросит: а почему вы его увозите?

Оставалось достать денег — на дорогу от Москвы, на первые месяцы в Петербурге, на учебники.

И тут Бакунин совершил то, что Потанин потом вспоминал как маленькое чудо.

Он оделся — в шубу, в бобровую шапку, натянул огромные калоши, — и ушёл. Его не было весь день. Вернулся он под вечер — весь в снегу, раскрасневшийся, торжествующий, — и с порога, не снимая шубы, бросил на стол пачку ассигнаций.

— Сто рублей! — объявил он. — Сто рублей серебром! От Асташева!

Потанин смотрел на деньги и не верил.

Иван Дмитриевич Асташев был самым богатым человеком в Томске. Золотопромышленник, миллионер, владелец десятков приисков, дома-дворца на берегу Томи с колоннами, оранжереями и картинной галереей. Человек скупой, холодный, расчётливый — так о нём говорили. Говорили, он не подаёт нищим принципиально.

— Как вы... — начал Потанин.

— Как? — Бакунин сбросил шубу на пол — Антонина Ксаверьевна, вздохнув, подняла её. — Очень просто. Я пришёл к нему и сказал: «Иван Дмитриевич, вы — самый богатый человек в Сибири. Ваше золото ушло в Петербург. Ваши дети учатся в Петербурге. Вы сами живёте полгода в Петербурге. А вот молодой человек, сибиряк, казак, у которого нет ни копейки, — хочет учиться, чтобы потом вернуться в Сибирь и служить ей. И если вы ему не поможете, через сто лет о вас скажут: жил в Томске богач Асташев, который увозил из Сибири всё и ничего ей не дал. А если поможете — скажут: дал сто рублей сибирскому Ломоносову». — Бакунин засмеялся. — Он подумал. Долго думал. Минут десять. Он ведь купец — считал. А потом открыл шкатулку и дал.

Он сел за стол, придвинул к себе бумагу, перо, чернильницу.

— А теперь — письма, — сказал он. — В Москву — Каткову. Михаилу Никифоровичу. Он издаёт «Русский вестник». Мы с ним когда-то были друзья, потом поссорились — он стал слишком умеренный, а я слишком неумеренный. — Он хмыкнул. — Но он человек порядочный. Он вас примет. И в Петербург — моим сёстрам. Двоюродным. Они добрые. Они вас устроят.

Он писал быстро, размашисто, огромными буквами, разбрызгивая чернила, — и, написав, прочёл вслух, с явным удовольствием, поглядывая на Потанина:

— «Милые сёстры, писать много некогда, а потому скажу вам в двух словах, в чём дело. Посылаю и рекомендую вам сибирского Ломоносова, казака, отставного поручика Потанина, оставившего службу для того, чтобы учиться, и горящего непобедимым желанием слушать лекции в Петербургском университете. Он — молодой человек дикий, наивный, иногда странный и ещё очень юный...»

— Михаил Александрович! — взмолился Потанин, краснея.

— Молчите, я пишу правду. «...но одарён самостоятельным, хотя ещё и неразвитым умом, любовью к правде, доходящей иногда до непристойного донкихотства...» — Бакунин поднял на него смеющиеся глаза. — Донкихотства, слышите? Вы — Дон Кихот, Потанин. Сибирский Дон Кихот. Вы будете сражаться с ветряными мельницами. С генерал-губернаторами. С шнуровыми книгами. — Он вернулся к письму. — «...вообще он не успел ещё жить в свете, вследствие чего говорит и делает странные дикости, но всё со временем оботрётся. Главное, у него есть ум и сердце. В нём три качества, редкие между нами, русскими: упорное постоянство, любовь к труду и полное равнодушие ко всему, что называется удобствами и наслаждениями материальной жизни. Поэтому я надеюсь, что он не пропадёт в Петербурге и в самом деле станет человеком. Приласкайте его, милые сёстры, и в случае нужды не откажите ему ни в совете, ни в рекомендации...»

Он сложил письмо, запечатал, надписал адрес.

— Вот, — сказал он, протягивая. — Это ваш паспорт. Настоящий. Без двуглавой птицы.

Потанин взял письмо. Руки у него дрожали.

— Михаил Александрович, — сказал он. — Я не знаю, как... Чем я...

— Ничем, — отрезал Бакунин. — Вы мне ничего не должны. Вы должны — Сибири. — Он помолчал, глядя на Потанина, и вдруг лицо его стало серьёзным, почти суровым. — Обещайте мне одно.

— Что?

— Что вернётесь.

Потанин посмотрел ему в глаза — синие, детские, огромные.

— Обещаю, — сказал он.

Бакунин протянул ему руку. Потанин пожал её — огромную, тёплую, тяжёлую, как лопата. И Бакунин, не выпуская его руки, вдруг притянул его к себе и обнял — так, что у Потанина хрустнули рёбра.

— Ступайте, Дон Кихот, — сказал он ему в ухо. — Ступайте. И не бойтесь ветряных мельниц. Они только кажутся великанами.

В конце января тысяча восемьсот пятьдесят девятого года Потанин выехал из Томска в Барнаул.

Бакунин провожал его до заставы — в санях, в шубе, в бобровой шапке, с папиросой. Антонина Ксаверьевна сунула в сани узелок — пирожки, варенье, тёплые носки, которые она связала сама, неумело, один длиннее другого. Герман подарил на прощание два экземпляра осетровой чешуи, завёрнутых в бумагу, — для доктора Коха в Петербурге, который изучал ихтиологию: «Это будет вам рекомендацией в Академию». Ананьин прислал записку — дрожащим почерком, видимо, после запоя: «Не забудьте про липу. Tilia cordata. Кузнецкий уезд. Скажите в Петербурге».

У заставы Бакунин вылез из саней. Постоял. Огромный, в шубе, на снегу, под низким серым небом.

— Ну, — сказал он. — Ну, сибирский Ломоносов. Езжайте.

Он хотел ещё что-то сказать — и не сказал. Махнул рукой. Сел в сани и поехал обратно в город, не оглядываясь.

Потанин смотрел ему вслед, пока сани не скрылись за поворотом.

Он не увидит его больше никогда. Весной Бакунин переберётся в Иркутск, а через два года уедет оттуда на Амур — и с Амура бежит. Через Японию и Америку — в Лондон. И будет там, в доме Герцена, огромный, лохматый, беззубый, — греметь до рассвета, что Россия скоро проснётся. И проживёт ещё пятнадцать лет — в Лондоне, в Италии, в Швейцарии, на баррикадах Лиона и Болоньи, — и умрёт в Берне, в больнице, в шестьдесят два года, нищим. И похоронят его на бернском кладбище. И на могиле его будут потом стоять люди со всего света — французские рабочие, итальянские крестьяне, испанские шахтёры, русские студенты, — и петь песни на разных языках.