От Гомера до Толстого

Мне не тверди о том, что я избрал Не лучший выход. Брось советы. Сойдя в Аид, какими бы глазами Я стал смотреть родителю в лицо Иль матери несчастной? Я пред ними Столь виноват, что мне и петли мало! Иль, может быть, мне видеть было б сладко Моих детей, увы, рожденных ею? Нет, вида их не вынес бы мой взор… А город наш, твердыни, изваянья Священные богов, которых я Себя лишил — несчастный! Я — первейший Из граждан здесь. Сам приказал я гнать Безбожника, в ком божий глас укажет Преступного сквернителя страны!.. С таким пятном как мог бы я теперь Смотреть спокойным взором на сограждан? Нет, никогда! О, если б был я в силах Источник слуха преградить, из плоти Своей несчастной сделал бы тюрьму, Чтоб быть слепым и ничего не слышать…

Таким образом, в заключение автор показывает, что последнее мужественное решение герой принимает не по воле рока, а по собственному выбору, несмотря на сочувствие хора, которому остается в данном конкретном случае разве подвести хотя и успокаивающий, но мало утешительный итог:

Значит, смертным надо помнить о последнем нашем дне, И назвать счастливым можно, очевидно, лишь того, Кто достиг предела жизни, в ней несчастий не познав.

И хотя этот вывод вовсе не призывает противостоять слепому Року и носит в общем-то пассивный характер, да и в самой трагедии конфликт держится только на внутрисемейных, в прошлом зачастую кровосмесительных связях в одном конкретном роде, мы не должны забывать, что это всего лишь первая часть трилогии, и судить о ее идейном смысле еще рано.

5

Следующая в этом цикле трагедия «Эдип в Колоне» повествует уже не столько о противостоянии человека судьбе, по своей прихоти определяющей его жизненный путь, сколько о уже более близкому автору конфликту: столкновение личности с властью, пытающейся управлять людьми с помощью законов, попирающих выношенные веками традиции. Эта трагедия, написанная Софоклом в старости, когда демократия в Афинах уже клонилась к закату и в его собственном доме начались раздоры между сыновьями по имущественному поводу, была в этом отношении скорее переходной. Автор даже нарушает психологические мотивы поступков двух героев первой трагедии. Там Эдип сам умоляет граждан:

Богами заклинаю: о, скорей Меня подальше скройте, иль убейте, Иль в море бросьте прочь от глаз людских!

Там же присутствует и пока еще недостаточно психологически раскрытый Креонт, который совсем не рвется к власти; ему достаточно того, что он и так третье лицо в стране после царя и сестры Иокасты. Напротив, старается избежать ее, резонно отвечая на необоснованные обвинения Эдипа:

Сам посуди: зачем стремиться к власти, С которой вечно связан страх, тому, Кто властвует и так, тревог не зная? Я никогда не жаждал стать царем, Предпочитал всегда лишь долю власти. Так судит каждый, кто здоров рассудком. Твои дары без страха принимаю, А правь я сам, я делал бы не то, Чего хочу. Ужели царство слаще Мне беззаботной власти и влиянья?

Вообще во второй трагедии в силу изменяющихся внешних и внутренних обстоятельств Софокл выстраивает действие уже не по известному варианту мифа, в котором герой уходит в изгнание по собственной воле. Здесь Эдипа изгоняют свои же сыновья вместе с Креонтом, рвущимся к верховному владычеству. На этот сюжет к тому времени Эсхилом уже была написана пьеса «Семеро против Фив», поэтому Софокла не очень интересовали распри сыновей героя-страдальца; он предпочтет показать его собственную судьбу, а затем судьбу дочерей и то, как меняется человек, а именно Креонт под влиянием доставшейся ему власти. Ведь именно к нему в финале первой части трилогии Эдип обращается не с назиданием — с мольбой:

О старших детях, сыновьях моих, Ты не заботься: выросли они, Не будет недостатка им ни в чем. Но о моих несчастных, бедных дочках, Которым никогда прибор к обеду Не ставился отдельно от отца, С которыми делил кусок я каждый — О них заботься…

И даже более того:

Ты один теперь для них отец. И я и мать, мы оба Погибли. Их не допусти скитаться — Безмужних, нищих и лишенных крова, Не дай им стать несчастными, как я, Их пожалей, — так молоды они! Один ты им опора. Дай же клятву, О благородный, и рукой коснись!..

Как исполнит эту просьбу поверженного Эдипа уже не прежний Креонт, бывший у него в подчинении и по воле случая ставший теперь властителем судеб других людей, а Креонт — правитель, Софокл покажет в главной, завершающей трилогию трагедии «Антигона».

6

При всей кажущейся сюжетной простоте «Антигоны» она вызвала наибольшее количество различных толкований тех побудительных причин, в силу которых так или иначе поступают главные герои: сама Антигона и ее антипод Креонт, вроде бы, законный царь фиванского народа, терпящего из-за трагедии своих правителей столько невзгод. И все это потому, что здесь у Софокла сталкиваются не голые идеи, а живые люди, движимые не только разными убеждениями, но и разным психологическим складом. Конфликт происходит прежде всего между людьми. Несмотря на то, что Софокл считался автором трагедий, где главенствует рок, особенно в ставшей образцом трагедии «Эдип-царь», в данном случае рок присутствует разве в качестве декорации, обрамляющей всю трилогию. Автор на протяжении всего действия показывает, что хотя в реальной жизни от человека зависит далеко не все, на него может обрушиться что-то ужасное, необъяснимое, вызванное не его поступками, а каким-то стечением обстоятельств извне (т. е. то, что определяется нами как судьба), однако, несмотря на это, он должен быть требовательным к себе и во имя своих нравственных принципов готовым поступиться личным благополучием и даже отдать за них жизнь. Так, уже в начале пьесы Софокл устами хора утверждает, что при всей своей неоднозначности человек, способный одновременно «то к благим, то к позорным деяньям», все же являет собой безусловное величие на «Земле, древней богине»:

Много есть чудес на свете, Человек — их всех чудесней.

Судьба судьбой, однако, считали древние, в основном от самого человека зависит, как он распорядится своим временем нахождения на земле в течение дарованной ему природой жизнью. Да и боги, которых тоже с ней связывают, не всегда действуют спонтанно, вне логики. Ведь уже у Гомера они показаны не однозначно, и хотя своим капризным произволом вызывают у нас протест, но одновременно с этим требуют подчинения изначальным, незыблемым канонам, определяемым людьми как основные положения нравственности. Какое место занимают тут установления и законы временные, вторичные, принятые порой случайными и недальновидными властителями, будь они даже на первый взгляд справедливы — этот вопрос и ставит в «Антигоне» Софокл.

Уже в завязке сюжета понятно, что конфликт будет развиваться именно в этом направлении. Новый царь Креонт во имя восстановления в стране порядка «после бури», обращается к гражданам с утверждением, что тот, «кто друга (добавим: или близкого человека) больше, чем отчизну чтит», для него является «врагом отчизны» и такого он «не возьмет себе в друзья», какие бы обстоятельства при этом не сложились. И хотя он пока еще, вроде, понимает, что

…трудно душу человека знать, Намеренья и мысли, коль себя В законах и во власти не покажет,

и будто бы готов прислушаться к чужому мнению, поскольку ему

…и теперь и прежде Тот из царей казался наихудшим, Кто и советам добрым не внимает, И уст не размыкает, стахом скован,

однако без каких-либо оговорок он безапелляционно устанавливает приоритет гражданского долга и даже готов противопоставить его человеческому. Принято считать, что конфликт в трагедии между ним и его племянницей и невестой его же сына только в этом. Думается, что это было бы слишком просто для такого психолога, как Софокл. Интересно проследить, что движет героями, и прежде всего Антигоной, цельная натура которой много сложнее, чем ее антипода.

В первой части трилогии Креонт представлен автором как человек невысокого полета. Там он предпочитает царской власти беззаботную жизнь, довольствуясь третьим местом после Эдипа и сестры Иокасты и, казалось, не собираясь претендовать на большее. Однако во второй части при изгнании прежнего несчастного царя его, пусть пока еще на подсознательном уровне, перестает устраивать роль стороннего наблюдателя — соблазн власти слишком велик. И она притягивает его, поначалу занимающего нейтральную позицию наблюдателя во время последовавшей междоусобной войны между тщеславными сыновьями освободившего престол царя, так же рвущимися к верховенству. И наконец в третьей, заключительной части трилогии, а ее, заметим, в идейном смысле следует рассматривать целиком, а не по отдельности, Креонт предстает уже достигшим своей цели. Но каким автор показывает его при этом, как повлияло на него нахождение у власти пока недостаточное еще время?

2-е авторское отступление

Однако стоп, мой критический разум! Тебя понесло, кажется, не туда. Поддавшись эмоциям, ты спешишь причислить совсем далекого тебе по времени и стране героя античной трагедии к посконным сегодняшним корыстным временщикам, не признающим никаких человеческих и гражданских принципов и движимых только одной целью — удержанием собственной преступной власти любой ценой, уповая на безнаказанность в абсурдном, безбожном мире.

Как заманчиво поддаться соблазну такой аналогии, что зачастую и делают современные постановщики классики, захваченные модернистским порывом все переиначить по-своему, не заботясь о том, что искажают при этом ее первоначальную устоявшуюся в критике и восприятии зрителей литературную основу, главное — быть оригинальным. Эти, не зря ставшие абсолютной классикой, произведения настолько глубоки, что в них можно, конечно, найти возможность своеобразной, неожиданной трактовки какого-то отдельного момента, однако упрямо строить на этой частности свою кажущуюся дерзкой идейную концепцию, подменяя почти целиком авторскую, было бы по крайней мере неуважением к нему. И возникает вопрос: все ли дозволено нынешним интерпретаторам делать с тем, что давно стало безоговорочным образцом, хотя бы в моральном плане, даже если в этих образцах присутствуют некоторые спорные, не соответствующие общему психологическому строю детали, допущенные автором тоже, вероятно, не случайно, а с учетом времени и места его создания и специфики театрального дела. Не грешат ли новаторы излишним самомнением, считая себя по крайней мере не ниже самих создателей?

И вот однажды, гуляя в неприглядный январский день, я вдруг подумал, что сам уподобляюсь таким интерпретаторам, пытаясь осовременить Креонта в «Антигоне», причислив его к нынешним, ненавидимым не только мной диктаторам, вообще лишенным естественных человеческих чувств. А ведь, если быть откровенным, я совсем не помню, как он представлен автором в упомянутой мной второй части трилогии «Эдип в Колоне». Что ж, и учителю в данном случае не должно быть стыдно признаться в том, что он что-то не дочитал или не додумал. Стыдно скорее напускать на себя вид всезнайки, прикрываясь общими ничего не значащими фразами, заметая следы собственной и лени, и некомпетентности. А ведь долг и совесть, если они не дремлют, диктуют иное, а именно необходимость более критического отношения к себе и при этом никак не считать свои выводы истиной в последней инстанции. Да, я когда-то, вероятно, бегло просмотрел вторую часть трилогии Софокла «Эдип в Колоне», и она показалась мне не заслуживающей особого внимания для анализа побудительных мотивов поступков главных героев. А оказалось — зря! Нельзя судить о произведении, особенно большого художника, по первому взгляду, он часто бывает недостаточно осмыслен, поверхностен. Поэтому вернемся к прерванному нами рассуждению о мотивах поведения Креонта в «Антигоне», но уже с учетом содержания и второй части трилогии.

7

События в этой пьесе развиваются в соответствии с тем же внешним мифологическом сюжетом, т. е. происходят после того, как Эдип покидает Фивы и уходит в добровольное изгнание, сопутствуемый старшей дочерью Антигоной. После неопределенных по времени, как и в любых сказаниях, скитаний они приходят в деревню Колон близ Афин и просят местных жителей позволить им там остаться. Однако те, узнав из рассказа Эдипа, что с ним произошло, гонят его прочь, страшась человека, проклятого богами. Наш герой требует встречи с местным правителем, которым оказывается не менее легендарный царь Афин Тесей, сын того самого Эгея, с которым мы встретимся позже, разбирая трагедию Еврипида «Медея». Как однако все удивительно связано в мифологии! Мудрый и благородный правитель принимает скитальца и дает ему приют в священной роще Эриний. Вслед за этим появляется младшая дочь Эдипа Исмена с вестью о том, как делили власть его сыновья и что вообще произошло в Фивах после его ухода:

Я рассказать приехала про беды Твоих несчастных трижды сыновей. Сперва Креонту уступить хотели Они престол, чтоб Фивы не сквернить. Они не забывали, что издревле Наш проклят род и твой злосчастный дом. Но волей бога и преступной страсти Меж них возникла распря: братья спорят, Кому из двух взять царственную власть. И вот теперь неистовый меньшой У старшего, у Полиника, отнял Престол и вон изгнал его из Фив. И слух растет у нас, что Полиник, Изгнанником уйдя в долинный Аргос, Там и родство, и ратников обрел, И скоро Аргус завоюет Фивы.

Далее Исмена сообщает, что посланные фиванцами к дельфийскому оракулу объявили волю Аполлона: отыскать Эдипа «для блага своего живым иль мертвым и водворить его близ града Кадма… но в Фивы не пускать,» поскольку его «прах в стране чужой — для них погибель». Она и приехала, чтобы предупредить его о том, что «с этой целью сам прибудет сюда Креонт, и думаю, что скоро… и хотят держать тебя близ Фив, чтоб ты не мог собой распоряжаться.»

Эдип, возмущенный таким поведением отпрысков, у которых «жажда власти возобладала над сыновним долгом», не желает подчиняться их требованиям и более того, обращается к богам со страшной просьбой, которая при ее исполнении будет только способствовать погибели всегоь его рода по мужской линии:

О, пусть же боги их вражды взаимной Не погашают! Пусть исход их распри, Из-за которой копьями гремят, Мной будет разрешен! Пусть тот из них, Кто скипетром владеет и престолом, Их не удержит! А другой, беглец, Да не вернется в град!

Он обвиняет их в том, что и ранее они его, «из Фив родных гонимого с позором, не защитили, не уберегли, дозволили, чтобы отец был изгнан!» За это же он осуждает и прибывшего Креонта, который, вроде бы, «не со злом пришел… послан… его, такого ж старца, уговорить вернуться в землю Кадма». Здесь Креонт во всяком случае на словах совсем не так, как это будет в «Антигоне», сопереживает Эдипу:

Я был бы худшим Из всех людей, когда б ответной боли Твои страданья не внушали мне.

Более того, обращаясь к несчастному, он сочувствует и племяннице Антигоне, понимая, какой долг она взвалила на себя, отрекаясь от собственного естественного для женщины жизненного пути:

Ты здесь, несчастный, средь чужих людей, Скиталец вечный; жизнь полна лишений; Одна опора — дева молодая. Жаль и ее мне; мог ли кто подумать, Что на нее такой падет позор? Все о твоей печется нищей доле, Не зная мужа, всякому добыча.

Однако Эдип не доверяет ему, как было уже в первой части трилогии, когда голословно обвинял того в стремлении к власти. И справедлив ли он сейчас, отвечая на, вроде бы, искренние чувства пришедшего такими обвинениями:

Вития дерзкий, что во всяком деле Умеешь слов лукавым изворотом Вид лживой правды кривде придавать! Зачем меня ты искушаешь, сети Вторично стелишь мне таких мучений, Что всех больнее сердцу моему? Когда, внезапным ужасом сраженный, Как избавленья я изгнанья жаждал — Ты утолить меня не пожелал… Тогда безжалостно меня изгнал ты, Презрев родства несокрушимый долг!

Что это такое? Неужели Софокл противоречит сам себе, отступая от описания конкретных деталей изгнания Эдипа из Фив, данных в финале первой части трилогии? Ведь там сыновей царя вообще нет, о них даже не упоминается, а что касается при этом роли Креонта, то это сам Эдип умолял его:

О, изгони меня скорей туда, Где б не слыхал людского я привета… Уйти мне разреши на Киферон мой, Который мне — живому — мать с отцом Законною назначили могилой.

Ответ на этот вопрос очевиден: мифологическая канва о нелепом предопределении рока, продолжающего преследовать потомков согрешившего основателя рода царя Лая, Софокла не устраивает. Он идет дальше и переносит действие заключительной трагедии «Антигона» в свое время, когда о людях уже принято судить по их реальным поступкам, а не по произволу главенствующего в архаике божественного провидения. Во второй части это еще не так заметно, автор, кажется, даже где-то отступает от логики в изложении конфликта между Эдипом и Креонтом. Конечно, последний лукавит, умоляя изгнанника якобы от имени народа вернуться в родной город в прежнем качестве царя. Ему это надо, чтобы, как предрекает оракул, избежать гибели Фив и, естественно, в том числе своей. Но и здесь мы его отнюдь не видим стремящимся к власти любым путем, он скорее выполняет приказ нынешнего правителя Этеокла. Креонт далеко не классический злодей, готовый стать тираном. А вот злодей ли он в «Антигоне», это надо проанализировать объективно и не спеша.

8

В завязке трагедии мы видим Креонта, законно вступившего на престол после «смутного времени», абсолютно здравым руководителем. Пытаясь для начала просто навести порядок в обескровленном городе, движимый гражданским долгом, он после жестокой междоусобной войны между сыновьями Эдипа (кто из них старший по мифологии непонятно, у Софокла это дано по-разному, была и версия, что они были близнецами) решил прежнего царя — Этеокла, что «в бою за город пал… предать земле и совершить над ним обряд, достойный благородных», брата же его — Полиника, который

…край свой и богов отчизны, Вернувшись из изгнанья, сжечь хотел Дотла и братскою упиться кровью И граждан всех рабами увести,

он приказал

Не хоронить и не рыдать над ним И хищным птицам там, без погребенья, И псам его оставить в знак позора.

Более того, если кто-то все же вопреки его воле пожалеет приговоренного и попытается предать тело того земле, то такой «ослушник будет побит камнями перед всем народом».

Поддавшись эмоциям и страстной речи правителя, глядя на еще не остывший от пожаров и разрушений город, народ устами хора сначала против этого довольно жестокого, но кажущегося необходимым решения не выступает, он как бы уходит от ответственности от его последствий:

Ты в этом волен, Менекея сын, Кто граду друг, кто недруг — ты решаешь. Закон, какой угодно, применять Ты можешь и к умершим, и живущим.

Однако проходит какое-то время, первоначальная горячка спадает, и тогда люди начинают задумываться — а справедливо ли так относиться к умершим? И постепенно у них зарождаются сомнения в том, прав ли властитель, вынесший такой страшный приговор останкам Полиника, уже упокоившегося, и достоин ли смерти тот, кто, следуя древней традиции, почтет долгом похоронить его? Буквально в этой же сцене, когда Креонт обрушивается на стража, принесшего весть, что он не уследил и кто-то все-таки тайно присыпал выброшенное на позор безжизненное тело землей, хор как бы предостерегает первого:

Царь, мне давно такая мысль пришла: Не боги ли то дело совершили?

Но Креонт в заключительной части трилогии уже не тот, что был в начальной. Обретши корону, он забыл, что еще совсем не так давно тоже ходил в подчиненных и требовал у разгневанного Эдипа справедливости, когда тот без доказательств обвинял его в измене. Тогда он утверждал, что «дурная власть — не власть». Теперь же, считая в проснувшемся тщеславии, что не должен быть ни с кем на равных, он обрушивается на тот же хор, т. е. тех, кто только смиренно просит его не спешить с окончательным решением далеко не простого вопроса:

Молчи, чтоб я не загорелся гневом… Слова твои несносны — будто боги Имеют попечение о мертвом; Как — благодетеля того покрыть, Кто шел сюда затем, чтоб выжечь храмы, Столпами обнесенные, казну их, И область и законы разорить! Иль злые люди почтены богами? Не быть тому!

Ослепленному властью боги уже не судьи, и, даже зная доподлинно, что на его приказ в Фивах «ворчат, им тяготятся, головой тайком качают», Креонт остановиться уже не может. Он теперь утверждает, что «о себе не должен много мнить, живущий в рабстве,» т. е. приравнивает свободных граждан к своим рабам, а себя к тем, кто имеет полное право «и говорить, и действовать как хочет». Он не слушает даже совета любимого сына Гемона, призывающего его одуматься, прежде чем затем принимать решение об участи осужденной за исполнение своего долга Антигоны, вспомнить о терпимости, необходимой прежде всего тому, кто поставлен над людьми:

Бессмертные даруют людям разум, А он на свете — высшее из благ.

И далее:

…не считай, что правильны одни Твои слова и кроме них ничто. Кто возомнит, что он один умен, Красноречивей всех и даровитей, Коль разобрать, окажется ничем. И самым мудрым людям не зазорно Внимать другим и быть упорным в меру.

Напротив, убежденный в своей избранности, Креонт в запальчивости доходит до абсурдного, утверждая, что

Правителю повиноваться должно Во всем — законном, как и незаконном.

Что же движет Креонтом? Мы уже отмечали, что он не злодей — просто разбуженное властью тщеславие, которое, безусловно, частично было в нем заложено изначально, распаленное вседозволенностью вдруг вырвалось наружу. Не будь он по воле обстоятельств царем, возможно, этого бы не случилось, но тут его, как говорится, понесло так, что он опомнился лишь на краю пропасти, куда поневоле столкнул всех своих близких. Когда, осознав «грехи души затуманенной, упорные, смерть несущие», он наконец понял: